Очевидно

1

Гониль знал, что быть старшим в коллективе для него будет отнюдь не просто, но все оказывается в сто — нет, в тысячу — раз сложнее, когда к ним присоединяются Чонсу и Сынмин. И если Чонсу — добродушный и милый мальчишка, всегда готовый взвалить на свои плечи некоторую часть ответственности, то Сынмин — это сущий ад для нервной системы всех окружающих его людей. Кажется, у него есть ровно два агрегатных состояния: он либо хмурый, либо злой. Когда Сынмин злой, к нему лучше не подходить, иначе он, словно дикий зверь, откусит протянутую руку помощи по локоть. Уже не раз бедные стены репетиционного зала слышали его недовольные фырканья и пререкания. Сынмин постоянно срывается на Джуёна, потому что у Джуёна нет инстинкта самосохранения и он всегда так и норовит прилипнуть ко всем, включая тех, кто вообще-то умеет кусаться и царапаться. Удивительно, как ему еще не наскучило получать однотипные «Отстань», «Отвянь», «Отвали» и тому подобные реплики в ответ на свои попытки сблизиться. Джисок говорил, что они с Сынмином повздорили на прошлой неделе перед репетицией. Кажется, это было в тот день, когда Гониль застал их сидящими по разные углы комнаты, как наказанных детей. Что стало причиной ссоры, Джисок так и не сказал, да он, по-видимому, и сам не знает. Плохое настроение Сынмина чаще всего не поддается логическому объяснению. Хёнджун своими мыслями и приключениями особо ни с кем не делится, но у Гониля складывается впечатление, что из-за шумных споров, которые приносит с собой Сынмин, тот его побаивается. Это ненамного лучше, чем если бы они с ним ссорились, как с другими. Что уж поделать, если даже на Гониля Сынмин иногда кричит так, словно он совершил страшный грех и виноват во всех катастрофах мира? Гониль уверен, что не делал ничего плохого, что могло бы спровоцировать у Сынмина такую реакцию. Гониль старается, правда старается. Пробует разные подходы, пробует говорить спокойно и не поддаваться эмоциям, пробует вывести его на серьезный разговор и выяснить, что происходит. Но ничего не работает. Что касается тех моментов, когда Сынмин хмурый… В эти моменты он обычно игнорирует существование человечества как такового и глаза его становятся похожи на стеклянные. Сынмин часто плачет. Еще чаще он едва сдерживает слезы. Работа Гониля как лидера — помогать участникам и заботиться об их благополучии, что, в общем и целом, так же включает процесс утешения и вытирания чужих слез со щек. С Джуёном, например, просто: он сразу говорит, в чем проблема. С Сынмином до страшного сложно: он, скорее, оттолкнет, чем даст понять, как его успокоить. Еще работа Гониля как лидера заключается в том, чтобы много наблюдать, и из наблюдений, сделанных доселе, становится вполне очевидным один факт. Посреди всего хаоса есть только один человек, которого Сынмин не отпихивает от себя подальше, на которого он никогда не кричит и на которого никогда не злится безо всякой на то причины. Этот человек — Чонсу. Гониль в очередной раз смотрит на Сынмина, стоящего за синтезатором с таким выражением на лице, будто они впятером (или все-таки вчетвером?) на выходных закатили классную вечеринку и не потрудились пригласить его. Брови сведены вместе, губы сжаты в тонкую линию. Сынмин находится на грани срыва — осталось лишь дождаться катализатора, который спровоцирует сорванную репетицию и громкий хлопок дверью. Ударные тарелки немного перекрывают обзор, но мрачную черную ауру, исходящую от Сынмина, можно почувствовать и без того. Гонилю, если честно, не по себе, и он просто молчаливо поднимает ладонь, останавливая группу прямо на середине песни. Он не хочет допускать очередную вспышку злости сегодня, поэтому отпускает участников на перерыв, надеясь, что это поможет Сынмину немного утихнуть и успокоиться. Заговорить с ним Гониль не решается — ничем хорошим это обычно не заканчивается. И, словно по команде, Чонсу начинает действовать. Он подходит к Сынмину с нежной улыбкой на губах, кладет руку ему на плечо, шепчет что-то на ухо — Гониль не может расслышать, да и, наверное, не должен он ничего слышать. Хотя все-таки интересно, какие волшебные слова использует Чонсу, что Сынмин мгновенно смягчается, все напряжение из его позы пропадает, а лицо разглаживается. Возможно, конечно, вся магия не в смысле прошептанных фраз, а в том, кто их, собственно, шепчет, поэтому повторить успех не получится при прочих равных. Затем Чонсу раскрывает руки и крепко обвивает их вокруг Сынмина. Тот не противится, не пытается вырваться или зарядить пальцем в глаз, как это обычно происходит с Джуёном. Вместо этого Сынмин поддается, склоняет голову поближе и прикрывает глаза. Всего один момент, который Гониль мог бы пропустить, если бы невовремя моргнул: Чонсу осторожно целует Сынмина в макушку, а после прижимается к ней щекой. И в этот самый момент до Гониля наконец доходит. Эти двое влюблены. То, как Чонсу держит Сынмина, словно самое дорогое сокровище в мире, и то, как Сынмин легко расслабляется в его объятиях — это слишком интимно, слишком нежно. Эта сцена так и кричит о том, что их связывает нечто большее, чем простая дружба. Как же Гониль не понял этого раньше? Все те разы, когда бурное настроение Сынмина усмирялось благодаря присутствию Чонсу. Все те разы, когда Сынмин казался недоступным ни для кого, кроме Чонсу. Все те разы, когда Чонсу находил к нему особый подход, а Сынмин, казалось, вращался вокруг него, как спутник вокруг планеты… Гониль наивно списывал это на то, что эти двое были знакомы еще до того, как их передислоцировали в рок-группу, хоть и прекрасно знал со слов Чонсу, что особой дружбы между ними тогда не было. Теперь это все имеет смысл, и Гониль, наверное, может выдохнуть с облегчением и позволить Чонсу разобраться с адаптацией Сынмина к новой обстановке единолично.

2

Остается еще около часа до начала общей репетиции, когда Хёнджун заходит внутрь большого зала, надеясь побыть один на один с любимой гитарой в нестесненном пространстве. Почти сразу же ему приходится замереть в проходе и получить закрывающейся дверью по чехлу, висящему на спине. Он очень сильно надеется, что от такого столкновения Хотта не пострадала, но вот их свидание точно накрылось медным тазом. Оказывается, Хёнджун не единственный такой умный человек, который решил, что за час до назначенного времени в репетиционной никого не будет. Чонсу и Сынмин уже здесь, оккупируют цифровое пианино в правой части комнаты. Хёнджун не знает, стоит ли ему выдавить из себя пару слов и предложить порепетировать вместе или все-таки тихо ускользнуть обратно в коридор. Чонсу и Сынмин глубоко погружены в мелодию, которую они играют в четыре руки, и, кажется, совершенно не замечают его присутствия (хотя бы потому, что никто из них не поднимает голову и не здоровается), так что шанс уйти незамеченным высок. Тем не менее Хёнджун продолжает неподвижно стоять у двери, то ли собираясь с силами, чтобы победить свою социальную неловкость, то ли добывая секретную информацию о том, как же все-таки общаться со своими коллегами, чтобы они не выглядели так, будто уже планируют, где закопать твой труп. Чонсу и Сынмин — вроде бы — неплохо общаются. Может, есть какой-то ключик, открывающий возможность располагать к себе людей и быстро заводить друзей? Ключик Чонсу и Сынмина выглядит довольно простым, очевидным и маячит прямо перед глазами. Пианино. Нет ничего лучше, чем разделять одну и ту же страсть. Особенно, если это музыка. Наверное, именно поэтому Хёнджуну проще всего общаться с Джисоком. Стульев или специальных скамеек в репетиционном зале у них все еще нет (Хёнджун делает мысленную пометку, что нужно будет исправить этот момент), поэтому Чонсу и Сынмин стоят: Чонсу позади, прижимаясь грудью к спине Сынмина и кладя голову ему на плечо, а Сынмин — лицом к лицу с клавиатурой. Ох, эм… А разве Сынмину так сильно нравится играть на пианино, что он может выкроить драгоценное время вне графика и выглядеть таким поразительно поглощенным самим процессом игры? Хёнджун обычно молча осуждает его за грубые удары по клавишам и жестокое отношение к инструменту во время репетиций. За разочарованные вздохи осуждать он не может. Да, точно, Сынмину не слишком сильно нравится пианино, но под руководством Чонсу он будто становится рядовым пианистом, который мягко скользит пальцами по полированному пластику и тихо напевает слова песни себе под нос. Это так странно… Хёнджун не может не вспомнить среднюю школу, то время, когда он был влюблен в девчушку на год старше. Она любила рисовать, а Хёнджун тогда не проявлял особого интереса ни к краскам, ни к карандашам, но все равно посещал дополнительные уроки по изобразительному искусству, просто чтобы быть рядом с ней. Наблюдал за ней краем глаза и оставался в классе подольше, изображая бурную деятельность. Это желание подбиться под бок и разделить интересы объекта своего воздыхания ярко перекликается с тем, что Хёнджун видит прямо сейчас. Влияние Чонсу на Сынмина, безусловно, имеет место быть, и Хёнджун начинает собирать кусочки пазла в целую картину. Возможно, Сынмину нравится вовсе не возможность быть в группе и создавать музыку, а возможность оставаться рядом с Чонсу, как на дополнительном уроке. Правда, та девчонка на Хёнджуна упорно не обращала внимания, а Чонсу вообще-то довольно… нежен с Сынмином. Пока Хёнджун стоит на одном месте и безмолвно наблюдает, Сынмин поворачивает голову, чтобы встретиться глазами с Чонсу. Их лица всего в нескольких миллиметрах друг от друга, и Хёнджун вдруг слишком остро ощущает себя здесь незваным гостем. Их носы почти соприкасаются друг с другом — и Хёнджуну думается, что они могут поцеловаться прямо сейчас, поэтому он стыдливо отводит взгляд. Слишком уж интимно их положение для репетиционного зала, куда в любой момент может войти кто угодно. Им следует быть чуть более осмотрительными, чтобы не попасться кому-нибудь из руководства. Хёнджун осторожно выскальзывает в коридор, решая оставить их наедине.

3

Джисок лежит, растянувшись на кожаном диванчике в углу комнаты, и неотрывно пялится в потолок, сузив глаза. Текст песни не идет совсем, и удушающая жара не помогает ему справиться с творческим застоем. В маленькой студии ненамного прохладнее, чем на улице: солнце заливает все пространство, кондиционеры не справляются, а обивка дивана прилипает к потному телу. Наверное, именно поэтому он и кожаный. Чтобы не было соблазна пролеживать на нем практику, а после со стонами боли отрывать от него бедра и идти домой, лишившись массивного куска мяса. Джисок глубоко вздыхает и проводит рукой по слегка влажным волосам, бросая взгляд на сидящего рядом Чонсу. Его, кажется, вдруг озаряет, и он принимается яростно что-то записывать в свой блокнот. Джисок дожидается момента, когда поток энергии Чонсу сходит на нет и он со вздохом роняет карандаш на пол. — Хён, что там у тебя? — вяло спрашивает Джисок, но получить ответ ему не удается: слова застывают у Чонсу на губах, когда дверь со скрипом отворяется. На пороге стоит Сынмин, как всегда, выглядящий немного раздраженным. Он окидывает взглядом комнату, смотрит сначала на Чонсу, потом испепеляет взглядом Джисока, сводит брови к переносице и складывает руки на груди. Джисок бы сказал, что он явно чем-то недоволен. Он даже представляет, чем именно. Не нужно быть гением, чтобы понять такую банальную истину. Это уже не первый раз, когда Сынмин смотрит на Джисока, как на врага народа, и на самом деле это немного забавно — передразнивать его насчет этого. Но не слишком сильно, иначе конфликта с плохим концом не избежать. — Приветули, Сынмин-а, — говорит Джисок, медленно расплываясь в улыбке. — Пришел вместе с нами попариться в сауне? Сынмин прищуривается, и складка между его бровями по глубине становится сравнимой с мешками под глазами, которые он старательно прячет по утрам. — Я искал Чонсу-хёна, — резким тоном отвечает он. Джисок с трудом сдерживает ухмылку. Он почти физически ощущает густую ревность, исходящую от Сынмина. Он вообще сам понимает, насколько очевидными порой оказываются его выходки? — Что ж, мои поздравления, ты его нашел, — беззаботно роняет Джисок, взмахивая рукой в сторону Чонсу, который, подобрав свой несчастный карандаш, ловит вторую волну вдохновения и заполняет линованные страницы новыми стихами, теперь не обращая внимания ни на Джисока, ни на Сынмина. — Мы просто работаем над текстом песни. Ну, если тебе это, конечно, было интересно. Сынмин молчит и сжимает челюсти, по всей видимости не слишком уж осчастливленный результатами своих долгих поисков по всем закоулкам компании. — Знаешь, Сынмин-а, — тянет Джисок, все-таки растягивая губы в улыбке. — Тебе не обязательно так сильно ревновать. — Я не ревную, — быстро чеканит Сынмин в свою защиту. — Да-а? — Джисок удивленно вскидывает бровь. — Именно поэтому ты выглядишь так, будто собираешься убить меня, каждый раз, когда мы с Чонсу-хёном зависаем вместе? Щеки Сынмина покрываются легким румянцем. Он переминается с ноги на ногу, точно чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом Джисока. Что ж, пришло время поменяться местами, не так ли? — Я… я не понимаю, о чем ты говоришь, — заикаясь, говорит Сынмин. Голос выдает его с потрохами. Джисок тихо смеется, наслаждаясь столь редким зрелищем. Он привстает, заставляя диван поскрипывать под собой, и наклоняется чуть вперед, продолжая свою шуточную пытку, пока Чонсу еще не вмешался и не разнял их. — Да ладно тебе, — передразнивает Джисок. — У тебя все на лице написано. Тебя бесит, когда он уделяет внимание кому-то кроме тебя. У Сынмина едва ли пар из ушей не идет, и кажется, что он может взорваться в любую секунду, но натужно сдерживает себя, отрывая взгляд от Джисока и снова смотря на Чонсу, который все еще поглощен текстом песни, но, несомненно, осознает, что вокруг него разворачивается настоящая комедийная драма. Он, наконец, отрывается от блокнота с беспорядочными заметками и мечет взгляд между Джисоком и Сынмином, слегка нахмуриваясь. — Все в порядке? — спрашивает он. Сынмин снова скрипит зубами, прежде чем сложить руки за спиной, покачиваясь на пятках, и натянуть на лицо милую улыбку, которой — конечно же — может удостоиться только Чонсу. — Да, я просто… хотел перекусить вместе с тобой, — говорит он заметно более мягким тоном. — Если ты свободен. — Конечно, давай. Чонсу кивает, вставая, и, подойдя почти вплотную к Сынмину, вдруг оглядывается назад. — Джисок-а? — вопросительно бросает он, интересуясь, пойдет ли Джисок с ними. Сынмин напрягается, видимо, не рассчитывая на такой поворот событий. — Я пас, — со смешком отвечает Джисок. — Повеселитесь там без меня.

4

Внутри кафе стоит оживленный гул из болтовни и смеха посетителей. Самый шумный столик, безусловно, — тот, за которым они сидят вшестером, празднуя конец очередной трудной недели. Тарелки наполнены вкусной, еще горячей едой, а стаканы и бутылки — наоборот, прохладительными напитками. Джуён — единственный, кто пьет не пиво, а «Фанту», хоть и возраст уже позволяет. Просто… невкусно, вот и все. Но это не мешает ему слегка приподнять свой стакан с апельсиновой газировкой, будто там на самом деле шампанское, и, широко улыбаясь, произнести тост: — За нас! За лучшую группу в мире! — Эй, мы еще даже не дебютировали! — усмехаясь, возражает Гониль, но все равно первым стукает горлышко своей бутылки о краешек джуёнова стакана. Его замечание провоцирует лишь смех и звонкие удары стекло о стекло. Празднество продолжается в размеренном темпе, и Джуён ловит себя на том, что время от времени поглядывает на Чонсу и Сынмина. Он не то чтобы следит: гораздо забавнее наблюдать, как быстро и пагубно алкоголь влияет на их лидера. Просто эти двое очень удачно расположились прямо напротив, как раз там, куда в первую очередь непроизвольно падает взгляд, поэтому их взаимодействия трудно не заметить. Чонсу и Сынмин сидят вплотную несмотря на то, что диванчик достаточно просторный, чтобы допустить небольшое расстояние между ними. Их плечи плотно прижаты друг к другу большую часть времени, а в те моменты, когда этого не происходит, — Чонсу смеется от чьей-то шутки и вполне естественно кладет голову Сынмину на плечо. Ох, правда, ловит он далеко не все шутки, потому что зачастую занят не общим разговором, а тихими перешептываниями с Сынмином. Они обмениваются репликами так тихо, что всякий раз склоняются к чужому уху и прикрывают рот ладошкой, изолируясь от постороннего шума. Весь вечер Чонсу, словно официант, пристально следит за тем, чтобы стакан Сынмина всегда был полон. Как только он пустеет — Чонсу автоматом тянется к бутылке и наполняет его с непередаваемой легкостью, будто уже делал это бесчисленное число раз и за это ему неизменно платят. Если Сынмин хочет мяса с тарелки, до которой не может дотянуться, Чонсу быстро придвигает ее поближе с такой же отточенной грацией. Сынмину даже не нужно об этом просить, а Чонсу — кажется, даже не нужно смотреть в его сторону, чтобы понять, в чем он нуждается. Вишенка на торте — момент, когда Сынмин неосторожно пачкается, а Чонсу, конечно же, сразу это замечает. Не раздумывая ни секунды, он протягивает руку и осторожно вытирает уголок его губ большим пальцем, задерживая его там чуть дольше, чем стоило бы. Сынмин краснеет и смотрит куда угодно, но только не на Чонсу, бормоча себе под нос тихое «Спасибо». — Эй, Чонсу-я, а почему ты со мной так не сюсюкаешься? — спрашивает Джуён, невинно хлопая ресницами и склоняя голову вбок. Чонсу смеется, и в его смехе слышится все то пиво, что он выпил этим вечером. — Может быть, если ты как следует попросишь, — отвечает он, и Джуён делает себе мысленную пометку: ага, Чонсу совсем не отрицает то, что сюсюкается с Сынмином, значит, так оно и есть на самом деле. — Но Минни тебе даже ни разу «Пожалуйста» не сказал за сегодня! Чонсу только загадочно улыбается в ответ, намекая то ли на то, что Сынмину вовсе не нужно утруждать себя просьбами, то ли на то, что он эти самые просьбы излагает несколько иначе. — Сюсюкаться с тобой — это полноценная работа, которая должна оплачиваться вонами, Джуён-а, — передразнивая, встревает Джисок, ставя пустую бутылку на стол. — Ой, да ладно, — тянет Джуён, закатывая глаза. — Разве я не могу отплатить тем, что я миленький, как и Минни? Столик разражается смехом, и только Сынмин, о котором они все никак не могут перестать говорить, не издает ни звука, отчаянно борясь с тяжелеющими веками. Еще одна причина, по которой Джуён предпочитает безалкогольное. Сынмин сначала устало приваливается к плечу Чонсу, а после соскальзывает ниже, исчезая под столешницей. Не видно, конечно, но вполне логичным образом можно заключить, что его сонная голова находит покой у Чонсу на коленках и отключается, скорее всего, мгновенно. Чонсу не выглядит удивленным таким стечением обстоятельств. Он опускает взгляд, смотрит с особой теплотой и автоматически тянется рукой вниз, туда, где предположительно покоится чужая голова, и — видимо — гладит ее по волосам. — Вы встречаетесь, да? — выпаливает Джуён, не в силах больше сдерживать себя, свой длинный нос и любопытство. Чонсу поднимает глаза, и на лице у него сосредоточено все спокойствие мира. — Кажется, все так думают? — спрашивает он с мягкой улыбкой. — Это потому, что вы ведете себя как старая супружеская пара, — вставляет Гониль. Чуть более связно, чем этого от него ожидает Джуён. — Серьезно, хён, — добавляет Джисок, внезапно становясь мрачнее тучи. — Если вы не встречаетесь, то тогда что? Уже всем очевидно, что вы влюблены друг в друга по уши. Как Сынмин не замечает? Он давно у офтальмолога был? Сколько вы еще планируете ходить вокруг да около? Чонсу пожимает плечами. — Всему свое время.

+ 1

Сынмин сидит за письменным столом в тускло освещенной комнате. Единственным источником света для него является настольная лампа, отбрасывающая длинные тени на тесные стены вокруг. За окном слабо, почти успокаивающе гудят машины. Из гостиной доносятся обрывки чужой болтовни, напоминая о том, что за пределами его самовольного одиночества бурная жизнь все еще активно продолжается. Сынмин предусмотрительно заперся на семь замков, чтобы Джуён, вдруг решивший, что хватит с него видеоигр, не вломился внутрь раньше времени и не застал его за тем, чем он сейчас, собственно, и занимается. Вообще-то, они с Джисоком — причина, по которой он начал марать страницы блокнота, пытаясь излить на них свои чувства, но Сынмин все равно не хочет, чтобы хоть кто-то это видел. Это нечто гораздо более личное, чем, например, кривой набросок песни. Он смотрит на страницу, которая превратилась в сплошное месиво из перечеркнутых строк и торопливо нацарапанных слов. Его рассудок сейчас находится в таком же беспорядке, в хаотичном водовороте мыслей и эмоций, которые он, кажется, не в состоянии упорядочить. Сынмин продолжает прокручивать в голове все моменты, связанные с Чонсу: его нежные прикосновения, их ночные разговоры, объятия, его постоянное и такое естественное присутствие рядом, неописуемая помощь и поддержка, которую он дарит, и — конечно же — сердце Сынмина, бешено колотящееся в ответ на все это. Каждое воспоминание ощущается как искра, разжигающая огонь в его груди, который он так старательно пытался игнорировать до сих пор. Для всех очевидно, что они с Чонсу — два влюбленных идиота, которые никак не могут признаться друг другу. Очень легко говорить: «Да боже, чувак, признайся ему наконец», просто наблюдая за происходящим со стороны. Нет ничего сложного в том, чтобы сказать: «Ты ему тоже нравишься», не приводя никаких аргументов в свою пользу. Все у них всегда так элементарно, что Сынмину хочется удавиться. Он, похоже, единственный в этом доме, кто думает о последствиях и эффекте домино, который может спровоцировать любой, даже самый незначительный поступок. Правда ли он нравится Чонсу? Может быть. Сердце сжимается при этой мысли, а внутри него за господство борются надежда и страх. Не одному Сынмину кажется, что вечная доброта Чонсу и блеск в его глазах — это признаки влюбленности, но вдруг они все разом ошибаются и видят только то, что хотят увидеть? Вдруг Чонсу считает Сынмина всего лишь хорошим другом? В голове живо разыгрывается разнообразие сценариев, и каждый следующий оказывается разрушительнее предыдущего. Страх неправильно истолковать действия Чонсу, принять его доброту за привязанность, не дает покоя. Даже если Чонсу видит в нем больше, чем просто друга, должен ли Сынмин признаться ему в собственных чувствах? Весьма сомнительно. На Сынмина давит груз неопределенности, тяжелый и удушающий. С каждым днем их дебют становится все ближе и ближе. Репетиции затягиваются. Напряжение растет. В общежитии холодает. Его гложет тревога, от которой он не может избавиться. Сынмин вздыхает и в отчаянии потирает виски, борясь с сомнениями, которые мешают ему принять окончательное решение. Строгие правила компании нависают над его головой как дамоклов меч. Запрет на отношения — обычное дело в индустрии. Они не должны встречаться, даже если им этого очень сильно хочется. Даже если остальные четверо ребят не против и строят из себя свах. Сынмин думает о будущем, о рисках. Что, если его глупое признание разрушит все? Что, если Чонсу в самом деле не питает к нему никаких романтических чувств? Что, если их дружбе придет конец из-за этого? Что, если информация просочится за пределы их тесного общежития и дебют, который должен состояться всего через неделю, будет отложен? Что, если Сынмину вообще придется уйти и отказаться от участия в группе, просто потому что он влюбился, как последний дурак? Эти мысли невыносимы настолько, что в носу покалывает, а глаза щиплет от непролитых слез. Неуверенность, страх быть отвергнутым и возможные последствия — все это давит так сильно, что становится тяжело дышать. С другой стороны, как долго еще Сынмин сможет игнорировать правду? Он снова берет ручку, крутит ее между пальцами, вырывает новый листок и принимается уже в десятый раз выводить слова на бумаге. Рука слегка дрожит от переполняющих его эмоций, и обычно аккуратный почерк местами становится неразборчивым. «Чонсу-хён, Не знаю, стоит ли тебе об этом рассказывать, но я не могу продолжать притворяться, что ничего не происходит. Возможно, я дурак. Возможно, я совершу очень большую ошибку, если когда оставлю это письмо в твоей комнате. Думаю, ты стал для меня кем-то большим, чем просто парнем, с которым мы вместе играем в одной группе, кем-то большим, чем просто друг. Хотя, кажется, это уже такое звание, которое нужно заслужить, да…? Ты единственный, кто понимает меня без слов, кто видит самую суть и кому не мешают все те маски, которые я ношу. Раньше я искренне верил, что испытываю по отношению к тебе только благодарность за все то, что ты для меня делаешь, но… Мое сердце начинает биться как сумасшедшее всякий раз, когда ты улыбаешься. Мне так уютно и спокойно, когда ты рядом со мной. Я знаю правила, знаю, что ты любишь следовать им еще больше, чем я сам, но я больше не могу держать это все в себе. Я люблю тебя и должен сказать тебе об этом, даже если это ничего не изменит. Просто чтобы ты знал наверняка, а не подслушивал разговоры Джисока и Джуёна, хах.

—Сынмин»

Он перечитывает то, что написал, и эти слова почему-то пробирают его до глубины души, хоть в них и нет ничего особенного. Единственное, что в них особенного, — это их искренность. Откровенность. Детальное изображение его сердца, выведенное на линованной бумаге. Путь назад все еще есть. Сынмин все еще может разорвать письмо и выбросить его в мусорную корзину, но он аккуратно складывает его пополам и вкладывает в заранее подготовленный конверт. Подушечки пальцев задерживаются на нем чуть дольше, чем это необходимо для того, чтобы приклеить клапан. Сынмин откидывается на спинку стула, смотрит на запечатанное письмо, как на учебник высшей математики, и чувствует, будто с каждой секундой он только тяжелеет в его руках. Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Решение принято. Он встает. Стул жалобно скрипит, умоляя его одуматься. Сынмин открывает дверь все еще дрожащими руками. Выглядывает в коридор, осматриваясь по сторонам, и с облегчением обнаруживает, что по близости никого нет. Идет вперед, прижимая конверт к груди. Подходит к комнате Чонсу и Джисока. Останавливается, задерживая дыхание, прежде чем повернуть дверную ручку и скользнуть внутрь. Комната пуста: Джисок где-то в гостиной на диване вместе с Джуёном и Хёнджуном, а Чонсу недавно ушел на тренировку. Никто не заметит, если Сынмин все-таки развернется и уйдет, скомкав письмо. Он качает головой, отгоняя сомнения прочь. Сделать это нужно. Сынмин осторожно кладет конверт на подушку Чонсу. Чонсу стоит у двери в комнату Сынмина и Джуёна, бережно держа в руках письмо, которое кто-то оставил на его кровати, пока его не было дома. Он надеется, что это был сам Сынмин, да и почерк кажется похожим. Он надеется, что у остальных хватило ума не вмешиваться и не подстраивать все подобным образом. Тот факт, что Сынмин влюблен в него, понятен и без всяких признаний из его собственных уст. Чонсу всегда знал, что между ними есть нечто особенное, что-то, выходящее за рамки простого музыкального товарищества и дружбы. Он видел прозрачные знаки в глазах Сынмина, видел, как он всегда смягчался, когда Чонсу оказывался рядом, видел, как его улыбка становилась ярче. Чонсу чувствовал — все еще чувствует — то же самое, но он хотел, чтобы Сынмин сам решил, готов ли он сделать следующий шаг. Чонсу не хотел торопить его, навязывать ему свои чувства и, вероятно, тем самым отпугивать. Он делает глубокий вдох и стучит в дверь. Сынмин открывает и выглядит точно запуганный зверек. Чонсу пытается ободряюще улыбнуться ему, надеясь немного успокоить. Помогает несильно: брови Сынмина все еще стоят домиком, руки подрагивают, а у Чонсу грудь щемит от желания защитить его и не заставлять чувствовать липкий страх. — Мы можем поговорить? — мягко спрашивает он, чуть приподнимая письмо и намекая на тему предстоящего разговора. Сынмин от этого пугается только больше, но коротко кивает и пропускает его внутрь. Они молча садятся на край кровати и сидят в тишине еще несколько мгновений, пока Чонсу снова рассматривает исписанный листок бумаги и гладит его, прощупывает, словно почву под ногами. Сынмину, наверное, нелегко было написать все это. — Я прочитал, — тихо говорит Чонсу, переводя взгляд на Сынмина. — Спасибо за… честность. И за то, что сделал первый шаг. Я ждал этого, правда, не был уверен, решишься ли ты. Сынмин чересчур громко сглатывает и смотрит вниз, на свои коленки, которые он сжимает так крепко, что костяшки на руках белеют. — Я все еще не знаю, правильно ли я поступил, — признается он едва слышным голосом. Чонсу накрывает одну из его напряженных рук своей теплым, уверенным движением, и плечи Сынмина немного расслабляются. — Я чувствую то же самое, — наклоняясь чуть ближе, шепчет он. — Ты мне нравишься. Я люблю тебя, Сынмин-а. Может быть, это слишком быстро и опрометчиво, но Чонсу ждал так долго, что просто не в силах обуздать навязчивое желание. Он обхватывает лицо Сынмина ладонями, не дожидаясь, когда тот сложит вертящиеся в голове слова в осмысленное предложение, и целует его. Это недолгий поцелуй — от силы пара секунд. Неглубокий, поверхностный. Но такой желанный. — Нам нужно быть осторожными, — говорит Чонсу, прижимаясь лбом ко лбу Сынмина. — Но мы справимся.