Солнца красного свет

Такэмура сидит на грязном пластиковом стуле и щурится на солнце. Даже в декорациях мотеля Сансет он выглядит королём, будто он выше всего этого, будто его не касается вся эта грязь и мерзость, разлитая вокруг. Этот дешёвый, выцветший стул с царапинами на подлокотниках выглядит троном, когда на нём сидит Такэмура. Хотелось бы мне производить на людей такое же впечатление. Я открываю бутылку текилы и протягиваю ему. Он делает глоток, и уголок его верхней губы выгибается от брезгливости. Всё здесь недостаточно хорошо для него, но, кажется, он постепенно привыкает, смиряется с необходимостью существовать в бесконечном контакте с отвратительным. Он умеет приспосабливаться — это ясно. В этом мы схожи, ведь я тоже умею. Я думаю, что сумею приспособиться к нему, если у меня будет достаточно времени. Если смогу выжить. Он возвращает мне бутылку. Я отставляю её в сторону, так и не отпив. Такэмура смотрит на меня. Мы совсем недавно с ним знакомы, но я уже почти могу улавливать оттенки его выражений. Он всегда невозмутим — за редким, очень редким исключением. Но иногда и за этой невозмутимостью можно разглядеть отблеск каких-то эмоций. Как сейчас. Сейчас я скорее догадываюсь, чем наверняка знаю, что он удивлён тем, что я не выпиваю. Одно то, как он на меня смотрит, уже говорит об этом. Он не ожидал. Он ведь думает, что я — низшее создание. Моё желание оставаться в ясном сознании наверняка удивляет его. Я ещё и не такое могу — дай только показать. Он прищуривается. Недоумённо хмурится. Моргает. Потом на его лице мелькает неожиданное, почти беспомощное удивление. Оно быстро скрывается, но я успеваю его заметить. Оно такое беззащитное, почти детское. Я его понимаю. За ним мелькает досада — это мне тоже знакомо. Я ухмыляюсь. Привычки — прилипчивая дрянь, её так просто не отдерёшь. Хотел меня просканировать, но забыл, что ему отключили импланты. Бедняга. Мне даже жаль его. Для человека с его взглядами на жизнь пережить такое унижение — наверное, это больно. Даже мне было больно, когда меня вышвырнули. А ведь корпоративные идеалы меня так и не захватили. Для меня это была просто работа, просто путь к деньгам и лучшей жизни. Для Такэмуры же Арасака — это и есть жизнь. Он выдыхает носом, сцепив зубы, и отворачивается от меня — видимо, чтобы скрыть, что он на самом деле чувствует сейчас, вновь вспомнив, чего лишился. Я рассматриваю его профиль в лучах пыльного и грязного солнца, такого же пыльного и грязного, как всё вокруг. Меня восхищает, как он держится. Его стойкость. Как быстро он пришёл в себя и стал методично, рационально действовать, чтобы отомстить. Меня даже восхищает, что он делает это не ради себя, а ради своего босса. Хоть я и ненавижу злобного деда — земля ему битым стеклом — всей душой, но такая преданность, пусть она и непонятна мне — такая преданность восхищает. В этом городе так редко встречается что-то чистое, что даже преданность врагу сверкает на солнце огромным бриллиантом непорочности. В голове слегка шумит, а горло сжимает спазмом тошноты. В последнее время я всё чаще ощущаю, как реальность ускользает от меня. Мир становится каким-то хрупким, прикоснись — и развалится. Мне не нужна текила, чтобы потерять связь с настоящим — я теряю её каждую секунду и совершенно бесплатно. Спасибо биочипу и конструкту, который сжирает меня, на нём. Я разглядываю Такэмуру, пользуясь случаем, пока он отвернулся от меня. Он красив, и это до раздражения, до зуда на ладошках очевидно. Красив той красотой, к которой и прикоснуться страшно. Не как смазливые мальчики из борделей, а по-другому. Такой красоты мне в жизни ещё не встречалось. Он весь из какого-то другого, более возвышенного мира, куда мне не дотянуться, не допрыгнуть даже с самыми продвинутыми имплантами ног. Я закрываю глаза, чтобы остановить першение реальности, наждаком царапающее радужку. Джонни появляется передо мной в жёлтых всполохах темноты. Вид у него возмущённый. Я предчувствую очередную порцию нравоучений о корпоратах. Блевать сразу хочется сильнее. Пиздец. Даже в своей голове нельзя побыть в одиночестве. — Заткнись ты, мать твою. У меня вообще нет ни тела, ни головы — ничо, не жалуюсь же, — говорит Джонни. Интересно, а как на самом деле это происходит? Он же просто информация в моём мозгу. Почему я именно так всё представляю? Как воображаемого друга? — А хотелось бы голос в голове? Хотелось бы, чтобы тебя вообще, блин, не было. — Взаимно. — Джонни достаёт сигарету. Как он вообще курит сигареты?.. Он просто представляет, что курит сигарету? Или вспоминает, как курил? У него же нет никакой сигареты, это просто иллюзия. В чём тогда вообще смысл?.. — Вот и я говорю, что хуйня. Лучше бы было, если бы мы просто закурили нормальную, настоящую сигарету. — Нет никаких "мы", — по привычке возражаю я. Джонни не спорит, только ухмыляется, мол, "ну-ну, рассказывай». Мне даже не надо предполагать, что означает его ухмылка, ведь он — это, в общем-то, уже я. Или я — это уже он? Эти мысли он тоже наверняка слышит, но никак не комментирует. — Значит, хочешь трахнуть япошку? — усмехается Джонни, затянувшись своей воображаемой сигаретой. — Фраза «лечь под корпорацию» начинает играть новыми красками. — Не твоё дело! — злюсь я. Всё бы этому мудаку опошлить. — Чего сразу опошлить? Разве я где-то не прав? — Всё не так, — возражаю я. — Не хочешь трахнуть? Кому врёшь-то? Я же у тебя в голове. — Иди на хуй, Джонни. Я открываю глаза. К счастью, здесь, в реальности, он пропадает. По крайней мере пока. Закатное солнце припекает. Оно светит прямо на меня, большое и красное. Мне становится жарко. А может, это слова Джонни во всём виноваты. Скверно, когда голос в твоей голове говорит правду, о существовании которой тебе ещё только предстояло догадаться. — Где вы остановились, Горо? — спрашиваю я, и его имя ощущается как первый глоток текилы в жизни: такой желанный, но одновременно и такой неожиданно-обжигающий. Такэмура поворачивается и даже поднимает брови в ответ на мой вопрос: таким нарочитым движением, чтобы было точно понятно, что он хочет сказать, даже ничего не говоря. — Вы же называете меня Ви, — жму плечами я. — Как-то это нечестно, что мне нельзя. — Можешь тоже называть меня Ви. Я не обижусь, — хмыкает он. — Нет уж. Я уже делю свою голову с левым хреном. Не хочу делить ещё и имя. Хочу, чтобы хотя бы это оставалось в полном моём владении. Такэмура молчит. Кажется, как мне его жаль, так и ему жаль меня. Мы оба заложники своих неблагоприятных обстоятельств. — Пока нигде, — наконец отвечает он. — Я нигде не останавливаюсь дольше, чем на одну ночь. На всякий случай. — Разумно. — В этом городе много людей, но и у Арасаки тоже. Не думаю, что они всерьёз меня ищут — иначе уже бы нашли. Вряд ли Ёринобу думает, что я для него теперь опасен. Но расслабляться не сто́ит. Я киваю, соглашаясь с его мыслями, и говорю: — Я пойду спать. И в моём номере две кровати. Можете остаться здесь. Я вижу, вы устали. Я знаю, что он откажется, но искушение остаться рядом подольше, увидеть, как он спит, слишком велико. Вдруг получится? Такэмура хмурится секунду. Он правда выглядит уставшим, хотя и скрывает это. Ни одна мышца в его лице не выражает усталости — оно каменное, словно маска. Скорее, это просто видно в глазах, ставших неожиданно человеческими, когда импланты перестали работать. Я не говорю этого вслух, но думаю о том, что его счета наверняка заблокированы. Как он вообще выживает, откуда берёт деньги?.. Будь я на мели, мне не пришлось бы предлагать ночлег дважды. Он соглашается. Я стараюсь не выказать удивления и не воспринять это на свой счёт. Просто он действительно устал, просто он просчитал все выгоды и издержки — дело наверняка в этом. В номере, где ещё час назад он допрашивал Хелльмана, чисто, будто ничего тут и не было. А может, и правда не было? Откуда мне знать, как Такэмура проводит допросы? Может, он умеет одним словом заставить человека выдать всё, что нужно, не прибегая к тем варварским методам, которые необходимы мне? Он бросает свой плащ на кровать у стены и осматривается. Я мнусь, но потом всё же решаюсь сказать: — Вообще-то… это моя кровать. Он оборачивается: — Это принципиально? Я теряюсь, не зная, что ответить. Честно говоря, мне всё равно, где спать, и даже пол этого мотеля был бы не самым худшим местом из тех, что мне довелось опробовать. Удивительно, что ему тоже всё равно — настолько, что он готов лечь на мою кровать. Впрочем, я быстро понимаю, что ко мне это не имеет отношения. Просто он выбрал место у стены, потому что у стены всегда безопаснее: там враг может напасть только с одного бока. Рефлексы убийцы не отключить, даже когда отключены боевые импланты. Я жму плечами и сдаюсь: — Как хотите. Могу поспать и на другой. Он кивает, будто и не сомневался в моём ответе, и отходит от отвоёванной кровати. Стулья, стоявшие в центре комнаты — один для Хелльмана, а второй для того, кто будет его допрашивать, — теперь вернулись на своё место, к столу у стены. На одном из них кровь: я не помню, моих ли это рук дело, или нет, и смотрю на этот стул, пытаясь вспомнить. Такэмура идёт туда, садится на соседний стул, чистый, и запрокидывает голову, уперевшись затылком в стену. Он молчит и глядит в потолок. Его рука потирает шею — теперь бесполезные сочленения из металла и проводов, мёртвые после того, как их отключили. Я присаживаюсь на кровать, на которой ещё сегодня ночью спала Панам — присаживаюсь на самый край, как будто это не мой номер, а номер Такэмуры, будто это не он здесь по приглашению хозяина, а я. Нам не о чем говорить, но говорить мне хочется, поэтому я со старательностью рудокопа панически перебираю и, забраковывая, отбрасываю всякий шлак: рассказы о детстве, истории о наших с Джеки похождениях — всё это Такэмуре наверняка не интересно. Наконец, я замираю, едва не вскрикнув от радости, потому что в моих руках оказывается палладиевый слиток подходящей для разговора темы. — Странное это чувство, верно? — говорю я. Такэмура слегка поворачивает голову в мою сторону, но не утруждается спросить. Я поясняю: — Жить с отключёнными имплантами. — Тебе-то откуда знать, — морщится он. — Поевший… как это у вас?.. Поевший не понимает голодного? — Сытый голодного не разумеет, — поправляю я. — Да. Но вы же не думаете, что у вас монополия на подлянки, полученные от Арасаки? Такэмура мрачнеет лицом — ему явно не по нраву, когда его тыкают носом в грехи его бывших благодетелей, — но он уже не кидается их защищать так рьяно, как прежде. — Нет, не думаю. И что с тобой было? — Мне тоже отключили импланты, когда вышвырнули. Чуть смертью не кончилось. Ужасное было чувство, когда пришлось заново привыкать жить без них. Как будто руки лишаешься. Он кивает, и лицо его совсем немного, но смягчается. Ему приятно быть понятым, а мне приятно, что он понял, что понят. — Я не знал. Что случилось? — Не повезло оказаться между двух огней. Слышали про Дженкинса? — Конечно. — Такэмура кивает. — Массдрайвер. Франкфурт. Разумеется, он в курсе. Он наверняка знает про Арасаку всё, все её грязные тайны. Но он явно не знал о моей причастности к той корпоративной разборке. — Ага. Он был моим боссом. Дал опасный приказ. Отказаться было нельзя — вы и сами знаете, как это бывает. Но агентов Арасаки это не интересовало. Меня чуть не обнулили. — Так вот в чём дело? Это была месть? — Что? — не врубаюсь я. — Ограбление. Это была месть Арасаке за то, как с тобой обошлись? Такэмура кажется почти вдохновлённым — ясное дело: мотивы мести ему, как никому другому, сейчас очень близки. Не хочется его разочаровывать, но и врать не хочется тоже, потому я говорю: — Нет. Не месть. Он сникает, как человек, обманутый в своих ожиданиях. — Что тогда? Я задумываюсь. Джеки предложил эту идею — и у меня даже сомнений не возникло в том, что надо браться за дело. А почему — да чёрт его знает. Я пытаюсь понять это сейчас, но тот день, хоть он и был совсем недавно, кажется уже таким далёким, что вспомнить получается с трудом. — Просто хотелось сделать что-то значимое. Попасть в высшую лигу, чтобы меня запомнили. Его рот прорезает кривая улыбка. — Сделать «что-то значимое», — он выделяет это слово, чтобы мне наверняка было ясно, что он издевается надо мной, — у тебя получилось. И как тебе в высшей лиге? — Хочется обратно в низшую, — признаюсь я. Он хмыкает. — Что у тебя были за импланты? Что отключили? Я радуюсь, что он сам задаёт вопросы — как будто ему даже интересно со мной говорить. — Стандартные для корпората: оптика, память, ускорители лимб-системы. — Мусор, — констатирует он. — Бездушный и банальный. Свои я выбирал, как самураи прежде выбирали себе катану. Без них я вполовину не так хорош, как с ними. — Вы хороши и без имплантов вовсе, — возражаю я, не успев подумать, и, поняв, что только что вылетело из моего рта, спешно поправляюсь: — Не импланты делают из нас тех, кто мы есть, а наше прошлое и его уроки. Получилось даже высокопарно. Мне нравится — Такэмуре тоже. Он задумчиво кивает и говорит спустя время: — Я так и не спросил, где вы с твоим приятелем были, когда я сканировал комнату. Я улыбаюсь. Тупо, но мне это кажется очень смешным. Мы ведь были просто на волоске от мгновенной смерти. И как бы всё повернулось, если бы Такэмуре позволили нормально осмотреть комнату? Возможно, его хозяин был бы жив? Что ж, я бы — точно нет. — Мы стояли в колонне, — говорю я, стараясь не засмеяться. Наверное, это нервное. Брови Такэмуры ползут вверх, а глаза открываются широко-широко, и я, не удержавшись, всё-таки смеюсь. — В колонне? — переспрашивает он хрипло. Я киваю, пытаясь перестать смеяться. — Я же сканировал её и… Kuso! — он понимает. — Ага. Мы чуть не обосрались. Не прерви вас старик — нам была бы крышка. Такэмура наклоняется, опираясь локтями на колени, свешивает голову и устало трёт переносицу. — Как язвительна иногда судьба. — Вы про то, что были так близко к нам, но не знали, что мы с Джеки там? — Нет. Я про то, что в комнате были два наёмника — но не они оказались причиной смерти Сабуро-сама. И про то, что именно из-за тебя я знаю, как всё было на самом деле. — Разве вы не подозревали?.. Он всё ещё смотрит в пол, но я замолкаю, когда вижу, что он отрицательно мотает головой из стороны в сторону — его голова свешена так низко, что я вижу усиленный хромом позвоночник, теряющийся в вырезе воротника. — Подозревал. Сразу стал подозревать. Отравление? Какая глупость. У Сабуро-сама были лучшие системы, любой яд не причинил бы ему вреда. А потом, когда Ёринобу обвинил меня в том, что это я не доглядел… Отчасти он и прав. Я не должен был оставлять Сабуро-сама одного. Только не в этом грязном городе. Не наедине с этим шакалом. В его голосе слышна неприкрытая скорбь, и я встаю с кровати, даже не замечая этого, будто мои ноги мне не принадлежат, и оказываюсь рядом с ним. Я прикасаюсь к его плечу и слегка сжимаю в попытке ободрить. Его рубашка такая мягкая — наверное, это настоящий шёлк, хотя это почти немыслимо. Его плечо крепкое, такое литое и надёжное — ещё ничего в моей жизни не ощущалось таким надёжным. Наверное, такие же плечи были у того мужика из сказок — того, который держал небо. Касаться его странно, но бесконечно приятно. Я могу стоять так вечно — увы, это невозможно. Такэмура глядит на меня снизу вверх и кивает, выражая признательность за моё участие: — Спасибо, Ви. — Он встаёт и тоже хлопает меня по плечу. — За что? — За то, что ты оправдываешь доверие. За твою помощь. За твою честь. Я шутливо кланяюсь, чтобы не показать, как меня смущает его близость, и торопливо говорю: — Спасибо вам, что не бросили на помойке. — Одно из самых верных решений в моей жизни. Он всё ещё серьёзен, несмотря на мои попытки разрядить атмосферу. Его рука всё ещё на моём плече. Дыхание начинает требовать сознательного регулирования — дышать само собой уже как-то не выходит. Я стараюсь сохранить лицо, не выдать своего волнения. Такэмура снова кивает, треплет меня по плечу почти ласково, как любимого щеночка, и идёт в сторону ванной комнаты. — Тут же есть душ? Я киваю, как болванчик, — безмолвно и часто-часто, — и делаю приглашающий жест рукой. Такэмура скрывается за дверью. Я бросаюсь на кровать лицом вниз и стараюсь не представлять, как он методично расстёгивает рубашку, обнажая поджарое тело опытного убийцы, как шёлк скользит по его смуглым плечам — нежно и невесомо, как хотелось скользить бы мне. Чем больше я пытаюсь не думать — тем хуже у меня получается. Из ванной доносится плеск воды. Мне почти плохо от этого звука, бросает то в жар от мыслей о том, что он там, за дверью, совершенно обнажённый, то в холод — от чувства вины за то, что думаю обо всём этом. Чтобы отвлечься, роюсь в карманах и достаю омега-блокаторы — только Джонни с его нравоучениями мне сейчас не хватало. Оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы запить таблетки — но в комнате нет ничего подходящего. Снова думаю про ванну, про извергающий горячие струи душ, про то, что там сейчас жарко и наверняка влажно от пара — и снова представляю Такэмуру: разгорячённого и с капельками воды, сбегающими по груди, по животу — и дальше, дальше, д а л ь ш е. Судорожно хватаю текилу и запиваю таблетки ею. Что угодно, только бы не видеть этой картины перед глазами. Сажусь на стул — понимаю, что он сидел там только что. Сидение ещё хранит тепло его тела. Чувствую себя в ловушке, как лисица в капкане. В нём, в Такэмуре, воплощено то, что всегда меня восхищало, но никогда не встречалось на моём пути: некая возвышенность, устремлённость к чему-то, что было больше, чем он сам. Он для меня неразгадан, неизведан — я только могу предполагать, какой он на самом деле, потому что ничего подобного мне ещё не доводилось видеть. И от этого ощущения его невозможности коротит всю электронику моего мозга, словно я целиком — один сплошной перегруженный замыканием имплант. — Ви? С тобой всё нормально? Он правда обеспокоен. Садится на корточки напротив. На бёдрах у него повязано полотенце, он придерживает его рукой, чтобы не развязалось. Мой взгляд бежит, как таракан, от его пальцев, сжимающих полотенце, до его глаз, горящих искренней тревогой. Я смотрю на него в каком-то оцепенении. Его влажные волосы распущены, они короче, чем мне представлялось, и сразу смягчают его лицо, делают его ещё красивее, чем прежде. Я моргаю, пытаясь придти в себя, оглядываю комнату, но вновь возвращаюсь к нему: бездумно любуюсь его ключицами, шрамами, его смуглой кожей и короткими чёрно-серыми волосами на груди. Он похож на волка, который откусил от меня часть и унёс себе в логово — а я и не против. Кусай ещё, Горо, бери столько, сколько нужно — хоть целиком. Целиком даже лучше. Забери меня у меня, забери и не отдавай — бо́льшего я и просить не смею. Я с трудом хриплю оправдание: — Всё о’кей. Просто чип… — я не утруждаюсь договорить — всё и так понятно. Он сочувственно кивает и поднимается. Его полотенце почти прямо напротив моих глаз. Ох, знал бы ты, о чём я сейчас думаю — не был бы так неосторожен. — Тебе тоже нужно отдохнуть, — говорит он, и в его голосе слышится что-то такое непреклонное, что я понимаю: это не просьба, а повеление. — Да, — соглашаюсь я. — Вы правы. Тоже пойду в душ. Я не помню, как дверь закрывается и я остаюсь в одиночестве в тусклом свете грязной лампы. Кафель чистый, нигде не видно брызг — только влажный пар, противно обступивший со всех сторон, говорит о том, что ванной только что пользовались. Я стягиваю с себя одежду, едва ли соображая, что делаю. Напряжение разрывает меня изнутри, почти до дрожи, так что рука с трудом находит кран и поворачивает его в нужную сторону. Горячая вода обдаёт меня облегчением, но ненадолго — едва я представляю, как Такэмура стоял тут, прямо там, где я стою, меня сразу пробирает. Приходится зажмуриться, чтобы отогнать этот образ — но это не помогает, он становится только ярче, и я не могу не представлять себя рядом с ним. Не могу не представлять, как мы стоим близко-близко. Как я касаюсь ладонями его кожи — осторожно и бережно, с трепетом, полным благоговения, не в силах поверить, что всё взаправду. В моём воображении кожа у него бархатная и мягкая, горячая и от воды, и от его внутреннего огня, и от того, как прикосновения к нему опаляют мои руки. Я представляю, как кладу ладонь ему на лопатку, как он ведёт плечом, откликаясь на прикосновение, но не движется, не отстраняется. Как он расслаблен и доверчив — потому что это я к нему прикасаюсь, а мне он доверяет. Я с лёгкостью позволяю себе мечтать, как мои руки изучают его: как я веду ладонью от лопатки вверх, по плечу, а потом по жилистым предплечьям — а потом наши пальцы сплетаются. Представляю, как я прижимаюсь к его спине, и вода заливает в глаза, и приходится спрятаться за его затылок — а там, на стыке живой кожи и омертвевшего металла, мои губы прикасаются к его шее. Я стою под горячими струями, представляя это, пока совсем не иссякну, и только спустя, наверное, полчаса, прихожу в себя и понимаю, что, кажется, мне стало легче и наваждение схлынуло. Теперь я в норме. Нужно собраться, натянуть на лицо вежливую улыбку и выйти, как ни в чём не бывало, чтобы он не догадался о том, что я представляю, когда остаюсь наедине с собой и своими мыслями о нём. Портативная стиралка уже выстирала и высушила мои вещи, и я натягиваю свежую одежду на ещё влажное тело. Такэмура наверняка уже тоже оделся, и больше я не увижу его ключицы и рваный шрам на рёбрах. Мне немного жаль, но с другой стороны это и к лучшему — пока я не разберусь с чипом, не стоит отвлекаться. А если выживу — тогда можно будет разбираться уже с Такэмурой. Я выдыхаю, прежде чем открыть дверь в комнату. Он лежит на кровати у стены, действительно уже одетый. Когда я выхожу, он приоткрывает один глаз и провожает меня взглядом — только зрачок движется, словно камера системы наблюдения. Я бросаю свою куртку на стул — на соседнем уже лежит его плащ. Такэмура вздыхает, как большой пёс — я помню, нам показывали таких в школе, когда мы смотрели брейндансы из зоопарков — и прикрывает глаза. Он лежит на спине, одновременно расслабленный и собранный, готовый вскочить в любую секунду, если почувствует опасность — но совершенно спокойный, пока опасности не ощущается. В правой руке у него пистолет, спрятанный под бедром, так, что в темноте и издалека его можно и не заметить, но я сразу его вижу. — Тебе лучше? — спрашивает Такэмура, и в голосе его смешивается искренняя забота и почему-то сосредоточенность, с которой проводят инвентаризацию. — Гораздо, — отвечаю я, усмехнувшись. — Выключаю свет? — Выключай. Я иду к своей кровати ощупью. Можно было бы включить ночное видение — моя оптика это позволяет, — но мне не хочется лишний раз напоминать Такэмуре, чего он лишён. Так что я медленно, маленькими шагами подхожу к кровати, пока не натыкаюсь носком кед на изножье. — Почему без оптики? — спрашивает Такэмура. Его глаза белеют во мраке, такие яркие, что я вижу их, даже не привыкнув ещё к темноте. — Люблю испытания. Они закаляют дух, вы разве не в курсе? — отвечаю я, устраиваясь поудобнее. В отличие от него, я не могу похвастаться такой подготовкой, которая позволит мне думать, что я буду представлять какую-то опасность для врагов, решивших подкрасться ко мне во сне, поэтому я просто ложусь на живот, обнимаю подушку и отворачиваюсь от двери, чтобы смотреть на него. К тому же я думаю, что он защитит нас обоих, если потребуется. — В тебе слишком много доброты для этого города, — констатирует он. — Hikaru. Я молчу, слушая тишину, жду, пока он продолжит, но он, кажется, не собирается. Мне приходится решиться снова заговорить, и я негромко, боясь, что, может быть, он уже уснул, зову его: — Горо? — М? — он откликается мгновенно, голосом ясным и чётким, как кромка ножа. — Что такое Хикару? Я стараюсь проговорить это максимально правильно, но Такэмура всё равно поправляет: — Hi-ka-ru. Когда он говорит на японском, его голос звучит лаем и почти заставляет поёжиться. Наверное, их специально учат говорить так, чтобы внушать страх?.. — Akai taiyō no hikari — Свет Красного Солнца, — начинает Такэмура, с расстановкой произнося каждое слово, будто это что-то очень важное. — Так называется эта легенда. Она о воине, который служил сёгуну — но когда его господин умер, его sōzokujin дал Хикару задание, якобы чтобы проверить его верность — и Хикару не смог выполнить это задание. Он едва не погиб и был тяжело ранен. По всем законам чести ему следовало совершить сэппуку, раз он подвёл своего господина и был побеждён в бою. Но он этого не сделал — за что заслужил позор и изгнание. Никто не мог понять, почему такой великий воин предпочёл бесчестие смерти. Долгие годы никто не слышал о нём, пока на закате одного дня он не явился во дворец и не убил своего вероломного господина. Но прежде он заставил sōzokujin признаться во всех совершенных им преступлениях, о которых узнал за эти годы: в убийстве отца, в сговоре с его врагами — и в попытке убить самого Хикару, но чужими руками: руками тех, кто был верен его отцу и мог бы рассказать правду о его смерти. Он отомстил за свой позор, в одиночку побив всю гвардию во дворце, и красной кровью окрасил воду озера, где отражалось закатное солнце. Так солнце тоже стало красным, а он получил своё имя и славу на все времена. — Ух ты, — выдыхаю я. — Мощная история. — «Мощная история», — передразнивает Такэмура. — Только вы здесь можете так назвать красивую легенду о чести, упорстве и верности истинному господину — тому, за чьё убийство он отомстил. — Ха, — я не обижаюсь на его ворчание, потому что он прав: мне не понять все эти японские тонкости. — Значит, вы сравниваете себя с этим Хикару? — Себя? Нет. Тебя. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы получше его увидеть — мои глаза почти привыкли к темноте, — но не могу разглядеть выражение его лица и понять, издевается он или нет. — Меня? Почему? Тут же всё про вас: вы служили Сабуро, пока Ёринобу не убил его, а потом он чуть было не убил вас. Но вы хотите отомстить ему и… — Это не вся история, — перебивает Такэмура, не дав мне договорить. — Хакару смог отомстить, потому что завоевал уважение тех, кого считал врагами. Когда он понял, что его обманули и предали, он пришел к ним. Своей смелостью и честью он заслужил их дружбу, хотя это, казалось бы, было немыслимо. И он вошёл в историю не только как великий воин, но и как верный друг. Потому что его враги стали его друзьями — и он никогда не предавал их доверие. Он был великим воином, но также имел чистое и доброе сердце. — Хм… Всё равно больше похоже на вас. Хотя про доброе сердце можно, конечно, и поспорить, ха… Но вы сотрудничаете с тем, кого хотели убить и… — Mō kikitakunai! Я тебя сравниваю с великим героем легенд, а ты ещё споришь со мной?! — … и заслужили моё уважение, — заканчиваю я, дождавшись, когда он договорит. — И дружбу. Вот почему я думаю, что вы больше похожи на этого Хикару, чем я. Такэмура недовольно сопит — кажется, он задет в лучших чувствах. — Но если вам не нравится, что я так думаю, мы можем найти компромисс. — М-да? И в чём он? Я Хикару, а ты — Супермен? Я прыскаю от смеха — обожаю, когда Такэмура шутит, это всегда странно, и, возможно, поэтому всегда смешно. — Можно и так. Но я предлагаю ещё вариант: мы сойдёмся на том, что наше сотрудничество оказалось приятнее, чем можно было ожидать — потому что каждый из нас заслужил уважение другого. Он молчит, видимо, раздумывая, а потом согласно кивает — я вижу это сквозь темноту. — И поскольку мы оба — неожиданно — образчики чести и достоинства, предлагаю пожать друг другу руки в знак дружбы. — Дружбу я пока тебе не предлагал, — хмыкает Такэмура. — Ах, вот как?! А к чему же тогда была эта история про героя, который подружился с врагами? — Kōkatsuna kitsune… Я пойман на слове. Он поворачивается на бок и протягивает мне руку, а я тяну к нему свою. Наши ладони встречаются в воздухе, и по моему предплечью ползут мурашки, когда я прикасаюсь к его крепкой, сухой ладони — горячей там, где кожа, и холодной там, где проступает металл отключенных баллистических имплантов. Такэмура трясёт мою руку, а потом отпускает её и снова устраивается на спине — снова собранный и опасный, как пистолет на предохранителе. Я смотрю на него, пока глаза не начинают закрываться сами собой, и негромко говорю, прежде чем провалиться в сон: — Спокойной ночи, Горо. — И тебе, спокойной ночи, Ви, — отвечает он, и это последнее, что я слышу, пока темнота не укутывает меня своими мягкими одеялами.