В следующем году, в августе

У меня осталось два часа до рассвета

и еще один нерешенный вопрос:

Кто мы?..

Незнакомцы из разных миров…

Или, может быть мы -

случайные жертвы стихийных порывов?

Знаешь, как это сложно — нажать на курок

Этот мир так хорош за секунду до взрыва…

— Куроо. Куроо жевал травинку, лениво глядя в небо. Первые звёзды уже давно показались, и до полного расцвета ночного неба оставалось уже не так долго. Тетсуро обожал август, обожал эту глубокую, чёрную вышину, в которой то и дело показывалась и пропадала луна. В такие моменты казалось, что эта темнота укутывает в кокон, в котором нет страхов, нет боли и тревог, нет… ничего. Есть только ты. — Куроо. А ещё был Кенма. И хорошо было бы, если бы он тоже укутался в этот кокон из темноты, совсем рядышком, а еще лучше — в один на двоих, держась за руки, переплетясь тесно-тесно, и остаться так навечно. Врасти друг в друга, стать одним. С Кенмой было хорошо. Куроо, кажется, вечно мог наблюдать за тем, как движутся ловкие пальцы, неважно, убивая монстров в игре или настраивая хитромудрый радиоприёмник, найденный на развалинах. Как играет солнце в выбеленных им же самим волосах. Как узкие зрачки то и дело расширяются, открывая в себе самую настоящую вселенную каждый раз, когда Кенма обращает свой взгляд на него. Им слова были не нужны, настолько они изучили друг друга за всю свою жизнь, и теперь лишь по интонации, по микро-жесту, по одному лишь движению глаз — все было понятно. Это делало их невероятно способными, способными победить всё и всех, что в волейболе, что в драках. Жаль только, что сила человека так сильно ограничена. «Против лома нет приема!» — возникал в голове образ Бокуто, и Тетсуро фыркал от смеха. Давно он не видел совушек… Пожалуй, надо будет навестить их, когда они вернутся домой. — Куроо. Планы. Они с Кенмой много говорили о будущем: обсуждали его, сидя на ступеньках богом забытой старой библиотеки, шептались о нем, тесно прижавшись друг к другу в одном на двоих спальнике, записывали его на обрывках тетрадных листов, старых газетах и сорванных со стены объявлениях. План был таков: чтоб до конца жизни и немножечко после. Кенма, конечно, иронизировал, мол, а вдруг окажется, что это всё, весь мир этот — просто славная симуляция, и после смерти наступает не гейм овер, а новый, секретный уровень? А тут ты, навсегда привязан к своему ленивому другу дурацкой клятвой. Для Куроо клятва дурацкой не была — все было чрезвычайно серьезно. У него даже кольцо хранилось во внутреннем кармане жилетки, правда, не купленное у нарядной тётеньки в сверкающем стёклами магазине, а такое, обычное, сделанное из того, что под руку подвернулось — из скрученной проволоки, кусочка шпагата и маленькой ромашки под стеклом. Куроо любил эту ромашку, смотреть на неё мог часами. В ней упрямо виделся Кенма, такой же простой, как белое и жёлтое, но в то же время загадочный, не дающий ответов на заданный вопрос до самого конца — как «любит-не любит». Так вот, планы. Сегодняшний вечер был отличным поводом для новых планов. Ясное небо, тепло, спокойствие — что может быть лучше? — Что у нас по плану завтра? Кенма смотрел на него нечитаемым взглядом. Впрочем, Куроо видел там всё, вы ведь помните, что ему не нужны были слова, да? Надежду он там видел, которая распустила свои крылья, страх, который липкими щупальцами проник в самые отдалённые уголки души Кенмы, любовь, усталость, предвкушение, обречённость… Ну уж нет, никакой обречённости, ещё чего удумал! Выкинь из головы сейчас же! — Молчишь. Ну, я и так знаю, что у нас по плану завтра, Кмянма. Поднимаемся, как обычно, в шесть тридцать, двадцать минут на мыльно-рыльные дела, потом завтрак, доедим эти две консервные банки с фасолью, наконец-то, фасоль уже в горле сидит, потом пойдем на север, идти будем долго-долго, пока не стемнеет, потом двадцать минут на мыльно-рыльные дела, пятнадцать — на поцелуи, потом отбой. А послезавтра всё то же самое. Стабильность. Люблю её! — Куроо. — Да знаю я всё, что ты скажешь! Скучная жизнь не для меня, бла-бла, но слушай меня, мой воинственный друг: я знаю, что всё, о чём ты можешь сейчас думать — это стабильность. Это отсутствие перемен. Это предсказуемое утро, и предсказуемый день, и вечер, и потом все по кругу. Так жить проще, спокойнее. Разве нет? — Куроо… — А я говорю, завтра мы встанем, умоемся, позавтракаем, и двинем на север. Точно так же, как и послезавтра, и после-послезавтра, и после-послепослезавтра, и… И потом. А когда мы дойдем до Аомори и упремся в Цугару, то повернём назад. И вернёмся сюда, в Токио. А знаешь, что мы с тобой будем делать на этом же склоне в следующем году, в это же время? Точно так же смотреть на звезды. Слушать сверчков. Целоваться до болящих губ. Любоваться отражением фейерверков в глазах друг друга. В следующем году, в августе, мы с тобой… Будем тут. И только посмей заикнуться, что не будем, я тебя укушу. Я серьёзно! Глаза у Кенмы — круче любой вселенной. Он смотрит так, словно тот, на кого этот взгляд обращён, сам становится этой вселенной. И Куроо вдруг чувствует себя таким дураком, он прижимает Кенму к себе ближе, целует почему-то солёные и мокрые щёки, гладит по выбеленным солнцем волосам. — Ку… Тетсу. Воздушная тревога заливается. Они на склоне. В небе взрываются тысячи огней. Любой фестиваль в честь Танабаты позавидует. В следующем году, в августе, глазами обещает Куроо, ведь им не требуется слов, и Кенма в согласии сжимает его руку, прижимая большую ладонь Тетсуро к груди, туда, где бьётся сердце, пять ударов в секунду. В следующем году, в августе, они все ещё будут вместе. До конца жизни и немножечко — после.