От Горшка два вершка

Вот от такой подлянки судьбы Андрей в очередной раз и понял, что нельзя, блин, расслабляться. Никогда. Только позволишь себе даже не расправить булки на диване, а просто выдохнуть наконец-то с мыслью: ну теперь уж точно в гору поползём, как на тебе, княже, Юрьев день. А если точнее, то Юрьевич! Уж больно любит шутовка (хотя по повадкам, скорее, хитрая Лисица-демоница) Судьба, или кто там за ниточки жизней дёргает, подставить подножку. Хорошо, если не нож в спину воткнуть. А то и этого от неё ожидать можно. Порой Андрей, преисполнившись философских мыслей, начинал и в сторону четвёртой стены подумывать. Кто тот демиург-задрот? Или демиурги? Или это вообще женщины? Уж больно коварны и мучительны выверты — мужики, они попрямее будут. Уж точно... ведьмы проклятые! И гадалка та с ними в сговоре, как пить дать! Ух он бы им показал, если б мог добраться.

Вот и сейчас получили от судьбы-шутовки подзатыльник. Уже, почитай, когда Горшочек его начал справляться с болезнью своей внезапной и проклятой, на поправку, блин, называется, пошёл... Да ещё и достаточно спокойно отнёсся ко всем методам лечения (а были у Князева опасения, что крысиная микстура вызовет мини-ураган Михаил и бурю в стакане) — что дало свои плоды, вот тогда-то к ним и заглянул вновь на огонёк милый пушной зверёк из Сибири, которого Андрей бы век лучше не видывал.

Вот скажите, он разве не имел право чуточку выдохнуть, а? Позади были непростые дни болезни, заставившие уровень тревоги выйти на максимум, поэтому Андрей вполне логично предполагал, что имеет право немного пожить в покое. Слышите, господа и госпожи с*чности, в покое? Не как покойник, а просто... Немного без всякой жуткой жути и потрясений.

Конечно, оставалась ещё проблема с Мишкиным ростом (панк-с-пальчик, но это... они с Агатой привыкли почти), но она не угрожала жизни, пока во всяком случае, они ведь не бросали поисков средства, решения, да чего угодно! Просто взяли вынужденный перерыв, так сказать, по состоянию здоровья.

И да, Миха не был прям совсем уж идеальным пациентом (это утопия и просто фантастика) — поначалу чуть капризничал, чуть что — от всех закрывался. Но это и понятно: выздоровление шло медленно, самочух был паршивым, — в общем, Андрей прекрасно понимал, что всё это не от говнистости характера (хотя не без этого тоже), а, скорее, следствие всех вышеозначенных причин.

Но то, чем «порадовал» его сегодня утром испуганный Лохматик (само по себе явление жуткое: Горшок да чего-то боялся?!) — это, бл*дь, вне конкуренции было. Поначалу, спросонья, Князев почти ничего не мог связного выловить из сбивчивой, перемежающейся паникующим дыханием речи. Кроме того, что п*здец, Миша в панике и ждёт от него, если не чуда, так хоть успокоения, возможно, лживого, но готов был за любую соломинку хвататься, а это само по себе кранты.

А как понял, наконец, о чём тот талдычит, отчего-то, бл*дь, не жестикулируя, как обычно… Ну, тут оставалось только сесть на пол (ноги не держали них*я) и тихонько завыть, вопрошая неведомых с*чностей: за что, бл*дь, за что?! Мало им, да? Захотелось ещё драмы добавить? Ну как же так!

К счастью, выдержки и самообладания Князю хватило, чтоб не угробить свои связки такими действиями и Горшочка окончательно не доломать, напугав в край. Поэтому вой быстро прекратился, а Андрей поднялся, решительно сверкая глазами и сжимая челюсть.

Однако это был пздц, тревога не учебная, не концерт не по заявке с целью привлечения его, Княжеского, внимания — как выяснилось, Мишка и в самом деле внезапно перестал чувствовать свои руки и ноги.

Приплыли, бл*дь, корабль тонет в открытом море, команды спасения не видно поблизости. Да и нет её, вероятно. Был флот, да только умчал на Север. А может, и не было. Остался баркас на растерзание шторму. Сам по себе не больно ладно выделанный.

Только он и Агата, к которой в первую очередь и побежал Андрей, чуть-чуть Мишку успокоив. Точнее, просто убедив, что паникой только хуже сделает и вообще, бывает эта хрень временной, дескать, Князь читал, не ссы — прорвёмся. Лгал, разумеется. Но в данный момент его больше волновало, чтобы Горшочка не парализовало ещё и в области... сердца. Это-то полный пздц будет.

Жена, шёпотом выругавшись — рядом была Алиска, подхватив дочь, отправилась звонить врачу (какому, бл*дь?! Князь панически взвился, думая о крысином докторе!), наказав Андрею возвращаться к их болезному (тот уже и убиться с высоты не мог самостоятельно, но это не радовало. Совсем) и постараться успокоить (ха, ха, ему бы самому сперва!) и обеспечить комфорт.

Пошла ли Агата старым путём или же отправилась искать другого «Айболита», Князев не знал. Честно — и вникать страшно было. Вроде бы ратолог казался логичным решением, но... Может, это неправильно подобранные лекарства так ему ноги выстегнули? Всё-таки Горшок, хоть и весит, как крыса, но ей не является, бл*дь. Но где они найдут докторов для панка-с-пальчик? Вымерять человеческие лекарства по микрограмму тоже опасно, может, ещё опаснее, чем с крысиными микстурами.

Агата переговаривалась долго. Совсем уж Андрей извёлся, пока ждал, про Миху и говорить не стоило — бедолага пребывал на грани паники, каким-то чудом туда окончательно не скатываясь. Пока ждали, успели переделать все утренние дела, включая туалет, приём лекарств и хотя бы напиться — от еды Мишка опять отказался, кусок, видимо, в горло не лез. Делать решительно было больше нечего, но Князь понимал, что стоит Горшочка отвлекать, а то сейчас вообще загонится в мыслях, потом хрен отловишь и вернёшь этого ёжика из тумана. Вот и забрал в ладошку, пальцем поглаживая аккуратно, приговаривая осторожно:

— Мишк, всё будет хорошо, — пусть и глупо звучит, не знают же ничего, но иногда вот такое пустое обнадёживание необходимо, потому как отчаяние лишь обрубит последний зыбкий путь к спасению. Что Андрей сейчас мог? Быть рядом и хотя бы внешне испускать уверенность, о внутреннем предпочёл пока забыть. — Мы справимся со всем! — а ведь Князь и сам на восьмом заходе этой пластинки начинал верить. Упрямые же оба. Горы свернуть могут. А тут не горы даже. Так, непонятная хрень, но и с ней что-то сделать можно. — Понимаешь, оно же и само пройти может. У тебя организм просто не перестроился, а ещё болезнь, вот от стрессняка, может, там нерв какой защемило. Сейчас отпустит — и чувствительность вернётся. А не вернётся — найдём врача. Не волнуйся. Что-нибудь обязательно поможет.

Мишка на это лишь кивал мелко, болванчиком, больше-то ничего, почитай, сделать не мог... Но не протестовал и не истерил, что уже было хорошо.

А тут и Агата вернулась в комнату, предварительно Алиску за мультики усадив — тут-то сработало уже немного устаканившееся правило последних дней. Они как-то сразу с Нигровской решили (ну как она причастна оказалась к тайне пропавших мини-панков и кукольного увлечения мужа), что ни Алиска, ни хвостики не должны заходить в кабинет. И что за этим надобно бдить и следить им обоим. Как бы ни прижимали обстоятельства.

Ну, хвостики — понятно дело: не просто напугать могли, а физический вред причинить, даже если не съедят — хищники всё же (от кошки Кати до Рины чихухуашки), так могут «заиграть» и в процессе покалечить. Или убить, но думать об этом не хотелось. Однако подстраховаться надо было. Тут и самому-то иной раз страшновато взаимодействовать.

С Алиской, разумеется, фокус закрыть дверь не прокатил. Смышлёная малышка сообразила, что не просто так папа и мама уходят то по одному, то вместе в комнату. Ещё и разговоры ведут странные... И лица тоже — в общем, ясно ведь, что заметила она: что-то изменилось. Какие-то секретики.

Потому-то и очень хотела узнать, что там. И ладно — Лиска всё же не кошка, не собака... Однако как воспримет детская психика подобного гномика-матерщинника, то есть панка-с-пальчик? Не примет ли за живую игрушку? Даже если хорошо объяснить? Существовала вероятность, что покалечит ненароком... Хоть и умнее, много умнее лохматых-хвостатых в доме!

А ещё... Даже если хорошо объяснить и допустить, что лапушка-дочка не накосячит... Всё равно могла случайно рассказать о Мишке кому-нибудь. Да тем же бабушкам, которые жили с ними в одном подъезде и сейчас активно помогали с внучкой. Болтливой внучкой. Для своего возраста так вовсе... С одной стороны, Андрей радовался, что такая болтунья получилась, развитая, да, но... Сейчас некстати!

Ну, конечно, совсем-совсем не факт, что ей бы поверили, дети — фантазёры, порой их мышление рождает совсем уж необъяснимые образы, на это бы и списали в случае чего. Выкрутились бы, да. На край Князь принял бы удар на себя — признал, что скучает по Горшку, вот и реалистичную куколку смастерил... Да, на него бы потом смотрели очень странно, но не суть!

Главное-то, чтобы как в кошмарной песне не получилось — м-да... Не специально, не со зла скинула его я со стола... Нет, безопасность была превыше всего, рисковать они не могли — шанса на исправление ситуации могло бы и не быть.

— Ну?! — выпалил Андрей, чуть не забыв на мгновение про необходимость говорить спокойно, а не выпытывать (плевать! От одного раза ничего не будет, наверное!), едва только жена зашла, — Что?

Он всмотрелся в жену... Так, нет пока паники на Титанике, то есть лице благоверной, скорее, лёгкое беспокойство и озабоченность, значит, ещё плывут. Что внушало надежду — не всё так плохо, и какое-то разумное (ну хоть относительно! И внушающее надежды) решение этот узконаправленный специалист ветеринарной медицины всё же выдал. Она же ратологу звонила, да? Ладно, спрашивать не стал... А то позвонит... Кто там лечит кабанов? Да уж, мозг и в таком состоянии шутил.

— Ты не знаешь, Андрюш, — задумчиво и в меру загадочно вместо этого спросила Агата, подойдя и проверив (видимо, уже по привычке) пальцем температуру у Мишки, который, к счастью, крыситься на это наглое пальцеположение на его лоб не стал, — существует ли какая крысиная полиция, а? — посмотрела она на Князя недобрым взглядом, а потом перевела на Горшка, который на слове «крыс», чуть не запищал, как этот самый грызун, ё-моё. — Прости, Миш! А то у меня такое чувство, что ратолог наш скоро туда обратится и нас призовут к ответственности за жестокое обращение. Или в обычную полицию стуканёт: панки-живодёры, спасите, убивают медленно и верно.

Андрей подавил раздражённый вздох, напоминая себе о реальности большинства людей, где чудес нет — ну да, со стороны, должно быть, ситуация выглядела крайне странно и подозрительно. Может, и зря Агата звонила одному и тому же врачу. Ратологов, конечно, немного, но и им как бы неважно, где тот располагается — в Москве или в Питере. Чем дальше эта телемедицина, тем лучше.

А так вышло, что сперва среди ночи его контакты через другого специалиста находят какие-то странные люди (рокеры, по мнению многих, нормальными людьми не являются, да) с болеющей крыской, которую не могут ни привезти, ни через видеозвонок хотя бы показать. При этом легко могут купить все необходимые лекарства, ага.

Тут волей-неволей задумаешься, какого хрена там происходит. Может, наживодёрили и стыдно стало, ага. А потом и вовсе история продолжение получает и у таинственной живности лапки отказали. И это снова очко в пользу живодёров.

Любой нормальный и платёжеспособный хозяин живности примчался бы сквозь все преграды в клинику, а они опять… прячутся. И наводят тайн.

Было бы отчего нормальному человеку написать в звериную полицию, если бы та существовала, конечно. Хотя и в обычную же может, наверное. Ладно, хорошо хоть адрес не знает и, собственно, имён-фамилий. Наверное. Всё же общие контакты могут их заложить. Как и род деятельности, а там уже и до огласки недалеко. Мир творческих людей довольно тесен.

— Если упустить полчаса уговоров и почти песен и плясок вокруг неубедительных доказательств, что мы не маньяки какие и не мстители за Щелкунчиков, то это осложнение основного заболевания, скорее всего, — сжалилась над ними Агатка и продолжила почти без драматичной паузы: — Которое должно само пройти в течение нескольких дней. Поэтому нужно успокоиться и ждать. Ну ещё можно витамины подавать, для общего укрепления организма и самоуспокоения. Конечно, всё это весьма неточно, без осмотра-то и с поправкой, что Миша у нас всё же не крыса, но... Пока так. Предлагаю поверить светилу ветеринарной мысли и просто подождать. Ничего больше всё равно сделать не можем, — сверкнула она взглядом в сторону Горшенёва.

Однако, увидев, что их и эти половинчатые заверения расслабили, Нигровская невольно улыбнулась:

— Так что без паники, парни, сохраняем спокойствие и дышим ровно.

Разумеется, подобное не могло полностью успокоить и заставить радоваться жизнью, ожидая не чуда, а закономерности, но... Слишком много по-прежнему было «но», да! Однако в этой ситуации это было не просто лучше, чем ничего, это был почти успех.

Ну для Князя с Агатой. Миша хоть и обрадовался по первости, потом снова то ли сник, то ли что ещё себе придумал и загнался по новой. Но наверное, если бы не появлялись время от времени у лохматика в голове очередные загоны, это был бы совсем не тот человек, которого так хорошо, всё ещё хорошо, заметьте, знал Андрей. В этом случае Миха не был бы Михой.

Да и к тому же новые болезненные ощущения (ну или как назвать эту вынужденную беспомощность?! Он и прежнюю, связанную с ростиком, тяжко переносил, а тут совсем дело труба, ещё и непонятно, прорвётся та или пронесёт?!) явно приносили много неприятных мыслей в эту чудную голову.

Собственно, тут, вообще-то, с этой болезненностью тоже не всё так просто. С одной стороны, Мишку жалко: он же всегда боль любую сложно переносил, а здесь ещё и вдобавок только ждать и надеяться, что не останешься до конца дней куклой почти что в руках чужих (Лисик как раз подобную хотела, «бэби-борн» называлась — кукла с полным набором физических реакций, м-да!), остаётся — тут Андрей его прекрасно понимал.

Застрянь он сам в подобной аховой ситуации, неизвестно, как бы реагировал. Скорее всего, тоже бы загнался, но несколько иначе, с поправкой на выверты Княжеского мозга и в целом на оптимизм свой, наверное. Ну, хотелось бы верить.

Но с другой стороны, если есть даже такая чувствительность в конечностях, пусть и через боль, то значит, прав этот «крысиный доктор», вернётся всё. Андрей прекрасно понимал, что эти его размышления из серии «цепляемся за любую надежду», но без этого было бы куда как сложнее терпеливо ждать, пока Михе станет лучше. И ведь не только ждать, но и не давать Горшочку сползти глубже в депрессию.

Что — без всякого самовосхваления — получалось. Андрей тут и рисуночки ему, и тексты песен показывал — правда, зачитывала их Агата, и вообще, кроме активных разговоров, чуть ли не всё свободное время (а его у сидящего без связок певца было, увы, навалом) рядом был и пристально следил, чтобы загоны не выросли до размеров кита. Слишком много это для их спальчика, да.

И всё же на сей раз им повезло, если подобная категория применима к их случаю, когда судьба развлекается и вертит их, по ощущениям, в пыточном колесе, не забывая периодически метать туда ножи... Потому что и на сей раз холодное лезвие прошло по касательной, больше напугав. Ибо вскоре начала чувствительность к минипуту Горшку возвращаться.

Другое дело, что и болезненность никуда особо не уходила, но стоять и даже кое-как передвигаться на дрожащих ногах стало получаться. С моторикой и движениями рук было хуже, приходилось по большей части в этом плане за Миху действовать, кормить там, всякие бытовые задачи решать, но тоже улучшалось, медленно, но верно. Так что... Нет, не кукла, слава Ктулху.

И да — неожиданно Андрея сильно обрадовало, что Мишка хоть и морщился, но стремился сам действовать там, где мог. Деятельная натура раньше много бед им приносила, ох уж это знаменитое шило, но! И это важно — всё лучше апатии, страшнее которой в этой ситуации сложно что-то придумать.

Так что да — просто отлично, что Горшок стал больше шевелиться. Например, ходить побольше, преодолевая болезненные ощущения во всей тушке. Хотя никто его с этим не напрягал... В смысле Князев и правда был готов чуть ли не на руках носить. Хотя почему чуть? Да, в прямом смысле хотел и мог, несложно, кроху такого, да и время из-за связок есть, хоть завались, чтоб Мише поменьше ощущений неприятных доставалось.

Но Горшочек вполне чётко давал понять: ему это необходимо — самостоятельность. По мнению Андрея, это говорило о том, что не сдаётся его дружочек, готов бороться и жить, наверное, готов всё же, чтобы там ни бубнил в начале своего невольного вторжения в карман его косухи.

И — что немаловажно — жить готов не только в таком тельце маленьком, но и когда (именно когда! Никаких если!) они с проблемой этой разберутся и будет Горшочек снова чуть сверху смотреть.

Тут уж волей-неволей, а слова-то Мишки о предшествующих всему этому уменьшению мыслях не выходили из головы княжеской, несмотря на то, что Миха и не предпринимал никаких попыток перейти к вышеозначенным действиям.

Ну а в остальном, прекрасная лохматая маркиза, всё хорошо! В песне, конечно, не так было, но Андрей не был бы собой, если бы чего-то своего не принёс даже в эту оду торжества очередного феноменальной Горшенёвской удачи.

А так да — повезло им, ага, жизнь, в очередной раз лихо вильнув, всё же поползла вверх. И всё же Князь на всякий случай решил не слишком расслабляться — мало ли что ещё жизнь подкинет. Даже когда это тяготящее всех (Агату, Андрея и самого спальчика, если быть совсем точными!) и беспокоящее осложнение в самом деле сошло на нет.

Так что понемногу даже привык Княже жить в режиме повышенной готовности к возможному извержению вулкана Горшувий. Ну не так чтобы, конечно, совсем параноить, каждую минуту ждать подвоха, однако предпочитал всё же, так сказать, держать ухо востро.

И, конечно же, всё делать, чтоб Горшочек его, мистер панк-с-пальчик, успех от витаминок, заботы или просто времени закрепил. Ну то есть окреп быстрее. Массажи всякие проводил конечностям — погуглил, да, как правильно. Не крысам, ё-моё, просто сделал поправку на, кхм, размер.

Хотя первое время да, внутри всё напрягалось до такой степени, что, казалось, вот-вот лопнет от страха невидимая струна: а если повредит, сломает или ещё что сделает своими лапищами? Ножки и ручки-то как спички у Мишки! Только сам он не деревянный — всё чувствует. Да и пациент сам не помогает — протестует неистово против подобных манипуляций. Андрей понимал: больно, да. Но есть такое слово «надо!» Так он Мишке и высказал в своей манере иносказательно, да, ещё и бровь выгибая (но всё это неосознанно, вообще-то, да!):

— Иногда, чтобы вразумить тело ли, мозг, надобно делать, даже если больно! Дружба, знаешь ли, это не всегда поддакивание и подлизывание другому, — метафоры, конечно, у него сегодня чудные мозгом подбирались. Впрочем, как и всегда. Раньше Мишаня как-то не жаловался, знаете ли. Это с годов этак десятых в Горшка демон театральный вселился и перетирать тот стал стремиться изящнее, да. Но миндальничать с ним, особенно в таком положении, Андрей не собирался. Хватит.

Лохматик не спешил глаза выпучивать и возмущаться, вместо этого задумался, да и выдал совсем уж неожиданно-невозможное:

— А ты не поэтому ль из группы свалил? Учил так, да?! — вот теперь глаза выпучил, да, смотрел, как пёсель какой, мелкий, побитый и в то же время цапнуть готовый, насколько хватки достанет. На самом деле Князев обычно именно с такими дело и имел, но здесь... Не понимал совсем. Что творит чёрт лохматый?!

Андрей от таких заявлений аж онемел, покраснел и сам выпучился на мелкого... гада! И уже чувствуя, как нервно дёргаются бровь и глаз, выдавил из себя какое-то:

— Сдурел? Маленьковость на мозге сказалась? Или это тоже осложнение?! — да-да, контроль полетел ко всем демонам. Потому что у Князя тоже месяц не из лёгких выдался — сперва он думал, что этот придурочный помер, потом едва не схватил кондратий, когда понял, что тот уменьшился, потом Андрей перенёс операцию, которая — до сих пор неизвестно — позволит ли ему петь, как раньше, или нет. Затем он прятал этого мелкого неблагодарного упырёныша от всего мира, рискуя собственным браком, потом этот... заболел и чуть не помер по-настоящему! И вот уже после Горшочка временно парализовало! Но он-то не знал доподлинно, что временно! Так что — да, у Князя сдали нервы, после того как этот губошлёп ему выдал сие! — Да кто кого ещё учил?! Это ты меня решил в зародыше задушить, слугу непокорного! Раба беглого!

И правда — думал, что этот момент они уже проговорили, ещё в самом начале этого... мини-Горшковского казуса. Ан нет, друже его подозрительный снова-здорово, привет старой песне. На кону мочало, Горшок, начинай сначала! Как тут, право, не взбеситься? Хотя он мелкий, ранимый, ещё ранимее... И тоже на нервах, точно провод оголённый, но столько делать скидки и поправки Андрей устал — вот и дал себе волю. Обрушился. Вон аж Мишаня на попятную пошёл.

— Прости, — выдал этот невозможный фрукт вдруг смиренно. Ещё и головку опустил, вот те на. Вспышки, что ли, князевской испугался? — Я, блин, идиот. Сам не знаю, с чего сп*зданул. Больно просто. Болит всё, — и посмотрел внезапно прямо своими глазками-бусинами. А в них и правда боль отражалась. Аж вся (почти) злость Андрея испарилась.

— Мих, да лучше ведь становится, — протянул Князь, переводя дыхание, включаясь в режим «заботливости», снимая броню берсеркера.— Вон и чувствительность возвращается, а боль... пройдёт.

— Не, Андрюх, — Мишка весь аж скукожился, отчего и его кольнуло: скукожился тот и стал ещё незаметнее. Не песчинка, позначимее, но... Ох. В сравнении с огромным миром она и есть, — боль, она в душе. Внутри где-то засела. Вот как ты ушёл и... — Горшок недоговорил, просто отвернулся, спрятав лицо.

— Кинул тебя с чужими? — поднял бровь Андрей, очень не хотелось снова в это нырять... Но и оставлять частичку этой занозы, чтоб потом снова гнойник вскрывать? Э, нет! Лучше объясниться, хоть и не хочется, и связки напрягаются. Поэтому попытка номер... А какой номер? Дубль два... Или уже три?

— Парни, они не чужие, — чуть приподнимаясь аж, мотнул головой Горшок, а после снова посмотрел в упор, но так исподлобья это вышло. Загнанно как-то. И прозвучало тоже почти убито: — Но не ты, понимаешь, да?

Андрею внезапно почему-то стало неловко. И чуточку стыдно за вспышку почти молнии недавнюю. Ведь так и таким тоном говорят, когда любят. Не в том, сексуальном смысле, как могли бы фанаты оголтелые подумать, услышав сей диалог. А как родного, душевно близкого человека. Незаменимого, бесценного. Он невольно вспомнил снова Балу, с его вечным «живёте друг у друга в головах». Стало совсем паршиво. Ну вот что делает... Вроде маленький, а вот масштаб личности и сила воздействия... Только больше стала. По крайней мере, на Князя он действует так. От большого Горшка с его закидонами он ещё мог бы отмахнуться и дальше обижаться, злиться, а с этим вот концентратом печали не получалось. Хоть ты тресни. Эх, говорила ему Агата... Не слишком поддаваться. Ну куда там.

Только вот говорить ничего не стал. А что здесь скажешь? Слова в горле комьями какими-то застревали. Поэтому Князь выжидательно почти уставился на Мишку: ну, раз боль свою выплёскиваешь, душу, блин, раскрываешь, продолжай же. Расставим все точки над i. Но Миха, гад этакий, тему сменил:

— Помогает, да, почти доктор Андрей Сергеевич. Лучше становится, — кивком указал на ноги. — Скоро бегать буду. Так что можете записать в резюме строчку — медбрат на полставки — смело! — и вроде ничего такого и не сказал, а у Князева в душе всё заныло.

— Только аккуратно, не усердствуй, марафонец, — сказать что-то кроме ему было по-прежнему нечего, видимо, занозу не сегодня вынимать будут. Горшку надо было первые шаги сделать, а тот сдал назад... У Князя же ни сил ни желания, протаскивать их через это минное стеклянное поле. Поэтому вот что мог, то мог! И Андрей аккуратно взялся за продолжение массажика. Ну не хочет говорить — остановиться надо. Потому как упрямец этот, если на него надавить, ещё пуще замкнётся.

А всё равно, хоть и размышления безрадостные, потеплело внутри. На какую-то минутку проступил ведь в облике мелкого эльфа (не гоблина, нет, но всё же не того, кого он знал, поэтому эльфа!) прежний Мишка, ещё тот, времён реставрационки. Который безоговорочно поверил в мир, Андреем созданный, поддержал и стал его дальше продвигать наравне с Князем. Тот мальчишка, что остро чувствовал, реагировал буйно, но не пытался своих дорогих людей морально уничтожить. Как сделал этот... Слов цензурных не хватало, горло перехватывало весьма скверно, учитывая перенесённую операцию, так волноваться Андрею было вредно. Но он ведь не железный.

Внезапно, отвлёкшись от затесавшихся в голову дум, Князь осознал одну вещь. И она заставила его фыркнуть от смеха, отчего понурый и разглядывающий потолок Мишка с изумлением на него воззрился:

— Андро? — чуть не пискнул. Ну да, сам маленький... Голос тоже изменился. Неизбежно.

— Да, блин, — в рот будто смешинка попала, Князь сам от себя удивлялся: только что такие мрачные мысли гнели, а на тебе, — я тут вспоминаю, как в первый раз боялся даже дотронуться до тебя. Ну, когда обнаружил, что ты в мой пенал залез! А до этого в кармашке сидел, рискуя помереть много-много раз! Думал: вот подцеплю рукой неловко случайно не со зла, а что-нибудь непременно сломаю! Дышать в твою сторону боялся, когда из рюкзака вытряхнул! А теперь вот — заправский массажист! — он заржал. — Добавь в резюме, короче, понял? — он поиграл немного бровью ухмыляясь.

— Скорее уж, кукловод! Но так и быть, добавлю... Так запишем. Андрей Князев... Поэт, ловкач, игрок, любитель прихвастнуть в резюме! — смех, наконец, прорвавшийся наружу у Андрея, был, должно быть, крайне заразителен: Мишка тоже ржать начал. Прям коньком-горбунком, только очень мелким. Собственно, это опять напомнило Князю времена юности, когда могли поцапаться, а через минуту в едином порыве ржать, как кони. Всё-таки ещё могут, да.

* * *

Надо сказать, что Мишкина болезнь (не само уменьшение до брательника Дюймовочки, а непонятная респираторная хрень с долгоиграющими последствиями) стала для них всех, включая Агату (вывод Князя, не Нигровской!), в некотором смысле благом.

Потому что иначе неизвестно, чем бы явление Горшка его жене закончилось, коли бы не обстоятельства пан или пропал. Долго скрывать не удалось бы, это Князев понимал. Узнала бы, они рано или поздно прокололись бы, какие б он там танцы ни водил вокруг своего странного, разыгравшегося в сорокет увлечения куклами. И там неизвестно, во что бы это вылилось, но так легко «конспиратор» бы не отделался — это точно.

Экстренная ситуация заставила Агату действовать на максимуме и возможностей, и понимания. Ну и за время болезни попривыкла — некогда было загружаться размышлениями о превратности бытия, а потом уже и как-то неохота, выпутываться же надо, а не вытряхивать с мужа, почему. Тем более, очевидно, он и сам не знает.

Так что, когда Миха встал на ноги окончательно — в прямом и переносном смысле, деятельная Агата активно включилась не только в обсуждение и поиск выхода из ситуации (здесь, на самом деле, они все мало что могли — ну только поиски цыганки продолжить, хотя как это сделать, если никто такую кралю в цыганских общинах и не видел...), но и в обустройстве быта.

Вполне серьёзно, на полную катушку припахивая и Мишку, и самого Андрея. Например, она умудрилась уговорить Миху поселиться в домике (с кроваткой-то он смирился сразу почти что после болезни — ну а что? И так там всё время в бессознанке провалялся!). Но пришлось пойти на некоторые уступки. Такие, как перекрасить домик и внутри, и снаружи. В каждой женщине живёт дизайнер, да? Вот и в Агате тоже проявился. И схлестнулся с чувством прекрасного в Михином извращённом понимании:

— Да ё-моё, Агатка! — горячился тот. — В чёрный надо, понимаешь, да? Чтоб ни намёка на розовое пятнышко, проступающее!

— Это тебе склеп, что ли? На фига ты вампира косплеишь или упыря? — не сдавалась и Нигровская. — Тебе своей негативной энергетики мало, ты ещё набраться хочешь? Ты же не из семейки Аддамс — загнёшься с тоски во всём чёрном-то, пойми тоже!

Андрей не понял, как именно, но эти двое внезапно сумели договориться без его вмешательства и тушений кострищ! Искрило-то только так, когда спорили до хрипотцы, а на, поди, посмотри. Пока ходил Князев передавать Алису в заботливые бабушкины руки, без него порешали насчёт цветов и прочего.

Так что домик выкрасили в тёмно-синий, с фиолетовыми и чёрными элементами. А кто красил? Правильно, Княже! А почему? Потому что Агатка руководила, а у Мишки лапки! Ну, он, вообще-то, профессиональный маляр, но вот за это примечание Горшку едва заодно и волосы в фиолетовый не обмакнули, придав тем самым сходство с некоторыми пенсионерками.

Этот, вообще-то, тоже маляр, конечно, рвался помочь, будем честны. Однако в его нынешнем размере кисточку, даже самую маленькую, удерживать было проблематично. Хотя ближе к концу догадливая Агата выдала ему ватные палочки (половинку оной), и Мишка отрывался, разрисовывая стены по своему разумению. Такой вот кукольный дом безумный — хоть песню новую пиши, ага. А впрочем, что Андрею мешает? Черновики втайне от всех множились. Он лишь надеялся, что спеть их доведётся и связки не подведут.

Не обошлось, естественно, без шуток про возвращение к истокам и лёгкой ностальгии: и Миша, и Андрей как-то одновременно вспомнили, что на практике в Михайловском замке они били баклуши только так — забирались на леса, да и предавались творчеству — сочиняли, фантазировали и искусно имитировали напряжённую физическую работу. И Эрмитаж вспомнили, с его подвалами-коридорами, когда Мишка навертел себе из покрашенной пятнами салфетки какую-то маску и бродил так по своему новому дому.

Андрею даже иногда казалось, что время отмоталось назад и они вернулись туда, где всё начиналось. Или просто туда, где ещё не сломалось. Где не было «Бунта на корабле», не захватил мысли и душу чёртов парикмахер-убийца с Флинн-стрит. Но вкрадчивое «кхе, мальчики, пора поесть» от Нигровской возвращало в реальность. И всё было неплохо, вот так время проводить — Андрея, куда меньше снедали тревоги о связках. Эта постоянная деятельность отвлекала.

Порой получалось, как прежде, разговаривать. Без лая, подъёбок и прочего, что стало неизменным спутником, когда всё начало портиться. Может, и здесь Агата поспособствовала — они в последнее время с Мишкой много общались. И не только у Андрея в кабинете. Ещё и без него. Ведь теперь, когда Нигровская знала, Мишка получил куда больше свободы передвижения по квартире. Нет, метро через кабинет в кухню они не построили, хотя мысль прикупить игрушечный поезд и была. Но у Горшка появилось несколько мест дислокации, кроме домика в кабинете (никакой нашей спальни, Князев, ты же не больной!).

Нет, его, конечно, по-прежнему берегли от всех опасностей, но, например, достаточно много времени Мишка стал проводить на кухне. Большой, разумеется, но с мини-площадкой под мини-панка. Агатка заказала какую-то кухоньку — реально, как кухня, только мелкая.

Не игрушка, представьте себе — знакомый умелец Агаты сотворил. И столики, и утварь всякую — в том числе и ножи, и они реально резали — Андрей как-то сильно таким укололся. Потом долго ходил, рану зализывая. Да что там! Там даже маленькая плиточка была, ну, если быть точным, работала она по принципу жаровни, наверное — металлическая такая сетчатая хреновина, под которую запихивалась маленькая свечка, но готовить можно было. Мясо жарить! Так что было теперь, чем заняться Михаилу Юрьевичу, чтобы не озвереть от скуки. Это ж он раньше в камеру кричал, что кухня — это бабье дело, а мужик — это максимум мусор до помойки донести, а тут... По-другому заговорил: дескать, все нормальные повара — мужики, и вообще, не умеешь — не берись за микрокухню, сам себе бутеров нарежу и ломтик мясца нажарю. С тех пор им мозги компостировали, как метко выразилась Агата, по иному поводу. Да и пообедать-поужинать могли теперь все вместе.

Нет, вы не ослышались. Все вместе, да, включая мелкую. Потому как Горшок не узник сидеть вечно и прятаться, да и ясно уже было, что шила такого не утаишь, догадывается умный ребёнок и сам... И сказать надо, пока не придумала чего фееричного насчёт общей родительской тайны. А то как представлял Князь, что их, к примеру, поздравлять начнут с грядущим пополнением, не так Лиску поняв, то сразу бровь дёргаться начинала...

Э, нет, так что Алиске тоже пришлось тайну поведать — всё-таки девчушка у них умная не по годам росла, м-да. Конечно, серьёзно говорили, что никому-никому нельзя сказать — ни бабушке, ни дереву на прогулке, никому. Лиска обещала, конечно, на мизинчике поклялась, восторженно глядя на это чудушко седое и лохматое, обосновавшееся почти в особняке семейки Аддамс, однако Андрей всё равно волновался. Хотя сам Горшок чуть не потявкивал за это предложение — надоело ему в четырёх стенах сидеть, да и против дополнительной компании ничего не имел, хотя порой грустинка где-то в нём проскальзывала. Та самая, которая, Князев уверен был, отвечала за уголок этой загадочной души, где было место отцовским чувствам. Хотя, наверное, пропавший батя — это чуть лучше, чем категорично мёртвый, да? Андрей скрипнул зубами: в последнее время некогда ему было разведывать обстановку по ту сторону тайны, а надо бы, наверное, собраться уже с силами и сделать это — выведать, что и как там у Горшенёвых, хоть чудушку своему передать. Может, со всеми этими треволнениями мозг и зацепился за относительно безопасное «зачем Лиску впутывать».

— Перестань, зая, — миролюбиво уговаривала неожиданно более оптимистичная Агата. Горшок, кстати, услышав такое обращение, ещё долго пыхтел, хохоча, как паровозик, — ей три года. Даже если она будет об этом кричать на весь двор, кто ей поверит, а? Так не бывает, люди не уменьшаются. А дети — фантазёры. Особенно твои. Алёна что только про Диану не рассказывала!

Андрей, конечно, не мог не признать правоту Агаты. И в самом деле, где это видано, чтобы здоровенный мужик (опустим панка, анархиста и прочего, чего там Мишаня сейчас выпискивал старательно!) вдруг по мановению цыганского платка становился ростом с пальчик? Ему бы кто сказал, особенно деть мелкий, — не поверил бы точно. Улыбнулся бы да прошёл мимо невинной детской фантазии.

Так что пусть уж лучше Алисик знает — хотя бы не перепутает с куклами какими, если случайно наткнётся, не заиграет ему Горшка, да. Или испугается сего гномика-матерщинника (Миха много орать мог, что он при детях ни-ни, но по факту с языка само срывалось) — тоже вариант, потом ещё по мозгоправам таскать придётся, а это уж совсем чревато. М-да. Из двух зол всегда выбирают меньшее, верно, Князев?

К великому княжескому удивлению, Алисик, которой преподнесли всю историю, как сказочную, просочившуюся в их реальность, (заколдовала злая колдунья дядю Мишу, вот сейчас они с папой ищут способ, как расколдовать. Но говорить никому нельзя, иначе, если узнает кто, заклятие необратимым станет), отнеслась к этому легко и просто, как и умеют дети, пожалуй, только. Серьёзно кивнула и пообещала. Спросила, однако, можно ли дочке Мишки знать? И расстроилась, услышав ответ. И почему-то к Андрею бросилась, велев никогда и ни за что никаких ведьм не обижать!

Вот так и получил Мишка долгожданную свободу в перемещениях по квартире. Относительно, конечно — из-за малого росточка самостоятельно переходить из комнаты в комнату не мог, да и хвостики косились нервно, но всё же! Это явно было куда как лучше, чем запереть лохматика в пределах одной комнаты, стола и кукольного домика.

Это, впрочем, сразу же принесло свои дополнительные приколы в их и так необычную жизнь. Только если раньше они просто жили, как на вулкане, в вечном движе, то теперь совсем сказочные элементы добавились. Материала для песен полным полно — только б голос не подвёл.

Вот, например, как-то раз сонная Агата, на кухне, едва не выпила Мишку. Ну вот так, да, блин. Видела цель — не видела препятствий. Жажда, она такая, да, особенно поутру. Схватила чашку с водой со стола, Андрей — который как раз отвернулся в этот момент — не успел предупредить, что там один мини-панк решил охладиться (жаркий вышел спор, да, хорошо хоть в одежде нырнул, а то вообще смех и грех).

Слава Ктулху, что, узрев внезапно вынырнувшего прямо перед носом из чашки растерянного Мишку, Агата от неожиданности не уронила посудину — это было бы для Михи как падение с небоскрёба. Просто они узнали, что у той весьма богатый словарный запас... Зато проснулась вмиг!

Впрочем, это не помешало ей отчитать потом, когда уже и чашка стояла на столе, и Миха — рядом с чашкой, как котят каких, да. Так что в комнату они с Андреем отползали пристыженные.

Однако, несмотря ни на что, жить стало проще и временами даже веселее. Как будто что-то очень сдерживающее и колкое между ними пропало, ну или спрятало свои ядовитые сучья. Ещё и Нигровская неожиданно неплохо к ним затесалась, доказывая, что третий не всегда лишний.

Агата вообще оказалась генератором идей для впадающих временами в меланхолию (или наоборот вылезающих из неё? Поди, Горшка, когда он меньше двух вершков, разбери!) Спальчиков: то вот машину (кабриолет! Шутки ради и с подачи Алиски туда посадили её Барби светловолосую — ржали в итоге все, а Мишка почему-то ещё и смущался) притащила на пульте управления — Андрей с Михой затестили, на вечер почти выпали из реальности. Но оно и понятно: водили осторожно, сперва на Барби тестили — будет вылетать или нет... Та не вылетела, хоть у неё возможности вцепиться в сидушку и не было, так что вскоре и Горшка посадили туда. И всё нормально получилось. Можно в будущем разориться на железную дорогу, только придумать, как на верх вагончика, закрепить что-то вроде седла надёжного... Ну типа как на верблюда или коня там какого. Короче, много идей было. Да и этим Агата не ограничилось. Вот ещё, к примеру, на прогулках настаивала.

— Мишке после болезни нужен воздух! — постоянно твердила. — Воздух, вода, солнце и сон — лучшие лекарства для выздоравливающего организма, — Князь в целом-то согласен был, особенно на фоне того, что со сном по-прежнему не всё гладко было. Хоть он сильно не лез, но... Даже он заметил! Так что хоть воздух и солнце обеспечить надо. Ведь Горшок не растение какое, фитолампой фиолетовой не отделаешься. В Питере и так беда с солнышком, а если сидеть всё время дома... Ну не дело это. Балкон, скажете? Тоже не то немного.

Конечно, провернуть операцию Ыть (потому что именно такие междометия при мысли о ней и ползли в княжескую голову) оказалось весьма непросто: и осень уже на дворе — похолодало резко, и увидеть могут. Да, даже на балконе и то отдельные индивиды расслеповать могут! И что делать? В лес глухой тащиться? Хм... К планированию приступила Нигровская — и уж тут Князь был спокоен.

Так, с погодой помогли справиться тёплые и даже приятные глазу вещички. И заказанная давно уж косуха пригодилась, села, как влитая — вот, что значит, глаз — алмаз и руки не из жопы, да-да, Мих, мы твоё замечание слышали!

Да и к этому всему Агата по знакомым ещё на мастериц вышла (у одной заказ делать подозрительно, вот у нескольких — не так, ну или Князь параноил почём зря) — на кукол особы те шили, но брались за индивидуальные заказы по нестандартным меркам. Удивлялись, правда, что кукла такая — в единственном экземпляре, да и требование шить из хорошей ткани с хорошей фурнитурой их явно озадачивало, однако были, по-видимому, привыкшие к разным чудачествам денежных (если бы — подумал Князь, глядя на тающую казну) клиентов, в том числе и весьма категоричный отказ показать на фото хотя бы готовый результат, в смысле, как на «куклу» село сшитое.

Ну а с собственно выползанием пришлось просто набраться храбрости. Да и выбирать места поукромнее. В лес-то тоже чревато. Мало ли, Горшка не заметишь, как Коршун какой утащит или наглая ворона-сорока... Опасно. А так, в черте города, всё же побезопаснее ощущалось, а люди... Люди часто слепы, особенно в сумерках и местах не особо популярных. Но в целом-то справились! Правда, отработали перед этим трюк с замиранием: если и увидит кто — то Горшок, как в детстве, сыграет в раз, два, три, морская загогулина замри. Кукла, ребятки, и нет, потрогать нельзя. А почему? А потому что. Но пока, к счастью, никто не увидел. Для дома, когда туда приходил Дима или Вахтанг, тоже правило действовало, правда, Горшок тогда в домике прятался. Тот мельком директор увидел, но не прокомментировал... Каждый сходит с ума и переживает горе по-своему, да?

Так, ладно... Они же о прогулках! Ну так вот, учитывая, что погода в Питере редко радует осенним теплом, не часто получалось совершать такие вылазки. Однако и Агата, и сам Андрей отмечали, что явно на пользу Мишке шли прогулки, поэтому со всеми предосторожностями продолжали «выгуливать». Да-да, иногда этим не Князь занимался. У него постепенно жизнь с паузы снималась — надо было и на точку сгонять, и в студии проверить, как дела, и фониатру показаться... Агата немного посвободнее была. Правда, у нее компания на выгул интересная порой была: Лиска, Рина и Миша. Крутись, вертись, а за всеми уследить надо, да. Повезло Андрею с женой — это, кстати, слова Горшка, который однажды с ним поделился тихонько. Там, как раз, Агата отбила собачку от собакена покрупнее, успокоила дочь и при этом, точно супервумен, умудрилась Горшка из кармана, откуда он высовывался, не выронить... Вообще, от движа этого невольно потянуло Мишаню на разговорчики. И воспоминания.

— Знаешь Андрюх, — как-то задумчиво сказал Миха на одной из таких вылазок. — А ты сам-то, ё-моё, помнишь, когда мы вот просто так, блин, без повода, блин, на природу выползали? Гастроли, туры, города, бесконечная суета. Выматывающая дорога, горящие сроки, про*бы не по твоей вине, а потому, что кто-то что-то напутал, а перед зрителем ты потом краснеешь. Или и вовсе снег, гололедица, оторванное колесо, сломавшийся кондер в жару под писят! Это, блин, не бременские музыканты, и сами не пёс и конь, если не осёл, какие, чтоб на нас пахать! Даже не трубадуры... Как там у них было? Едешь, наслаждаешься природой и распеваешь во всю глотку. И счастлив. Счастье, счастье... Что это слово значит...

Миха резко прервался, смурнея и напоминая теперь Горшетучу. Андрей не спешил отвечать, а тоже задумался: он всяко чаще Михи бывал на природе, но тоже не сказать чтобы вот прям часто мозги проветривал и ловил момент, познавал дзен и всё такое прочее, связанное с отдыхом души. Выбирался, да, но в последние годы совсем редко. Короткими перебежками между делами. А ведь когда-то вдохновлялся не только одним юнцом беззубым да видеоиграми с киношками, но и находил источник вдохновения в том же Голубково.

А сейчас вот, на те, пожалуйста, снова сместился приоритет. Вместо собственных проектов, что так давно тяжким грузом нереализованных идей и жгущих изнутри черновиков лежали, снова Князев всё смотрит опять в сторону одного, пусть уже и не юнца, да и с зубами... Неважно, но личность та же, что и много лет назад. Потрёпанная, уменьшившаяся в физических размерах, но с тем же гонором и стержнем, да.

Так что о чём там вздыхал Мишка, понял быстро. Наверняка ведь думает, что если бы не гадалка та и не ситуация жизнеугрожающая, то так, разбежавшись, и жили каждый свою жизнь. А так... Вон теперь Андрею показалось, что не только по прогулкам на природе скучает друже: нет, сейчас, когда они неторопливо вышли в темнеющий парк, да расположились на скамеечке в укромном уголке его... Ну да, обстоятельства, конечно, подстегнули, но порой казалось, что будто они снова начинали друг друга понимать. Когда ещё у них было время и, главное, желание вот так просто, никуда не спеша, пообщаться друг с другом? Поговорить? Андрей давно уже такого не помнил, если честно.

Словно подтверждая его мысли, Мишка, смешно подперев подбородок обеими руками, насупившись, продолжил:

— Может, не гонись мы так — непонятно зачем, а найди время остановиться да на природу выбраться, чтоб мысли свои слышно было, а не то, что в уши долбят... То ты бы тоже не свалил! — с обидой так протянул. Князь аж вздрогнул. Ну вот что опять начинается, а?

Вообще-то, он был в целом согласен, но опять же — Горшок во всём продолжает винить его, ну здрасьте, я ваша тётя — в номер пиздесят! Честно, достало уже. И упрямство это непрошибаемое, и уверенность, будто это Князев основной виновник, ну-ну, Спрут Юрьевич, эк вам кислород по мозгам дал! Снова за старое принялись.

Как будто Андрею было так просто: бросить дело, которому отдал больше двадцати лет, начать всё с нуля, влезть в долги, которые он, бл*дь, до сих пор не отдал и неизвестно со связками этими отдаст ли, с*ка... Чувствовать себя виноватым перед родными, перед музыкантами и друзьями, которые поверили в него и пошли за ним. Огромным усилием Князев не вывалил на Горшка тот ушат помоев, что поднялся внутри. Впрочем, что-то всё же просочилось.

— Знаешь, мне кажется, я пытался затормозить, пытался говорить, но ты не стал слушать. Не пожелал замедлиться и выслушать. Гнал вперёд, будто тебя сам чёрт подзуживал! — вырвалось резче, чем хотелось: всё ж спальчиком тот стал ранимее. И вообще, не стоило лишний раз напоминать, насколько тот сейчас от него зависим. Это, конечно, не Князя вина, но способ поставить себя на место мини-панка работал. Андрею неприятно было бы. Да и очень непросто было б решиться заговорить о таком в физически невыигрышном положении. А то, что Горшок говорит — значит, он всё же Князеву доверяет, спустя столько лет... всегда. Это немного сбавляло гнев Андрея. Однако, к его удивлению, Мишка не окрысился, не стал яриться, лишь шмыгнул носом, повёл устало лицом и тихо, так что Князев едва расслышал, признал:

— Да, пытался. Я слушать не хотел. Дурак потому что, — к последним словам голос окреп и вот уже на Андрея с вызовом глядят глазки-бусины. Он аж растерялся, забывая о гневе.

А вот это уже было из разряда «даст ист фантастиш». Не то, что ваши превращения полновесного панка в мини-кена. Метаморфозы почище, чем все эти цыганские чудеса в решете!

Князев даже подумал, что ослышался. Но нет, видно, что признание Михе нелегко далось, но ведь сказал же. Впрочем, не так уж неожиданно — Андрей же отмечал изменения, произошедшие с Михой. После болезни — особенно. Словно смирялся друже с положением, что ли, и заодно то ли прозревание наступило, пусть и запоздалое, то ли ещё какая муха укусила, но тот чайный гриб, что руководил мозговым процессом в голове Горшка в последние годы, как будто сдал позиции.

Или по какой-то причине делал вид, что осознал и хочет помириться — нельзя было и эту возможность отрицать. Правда, зачем это Михе, да и что вообще происходит в этой лохматой голове — так и не мог догнать. Ну, допустим, затем, чтобы жить комфортнее и надёжнее, но как-то в такую продуманность не верилось, да.

Однако менялся же! Убирал иголки. А общаться с таким вот, знакомым Мишкой, а не образом сценическим (и уж тем более Мишкой-Тоддом) было намного... положительнее? Приятнее? Продуктивнее? Князев и сам уже запутался.

Одно знал точно: не так уж сильно обманывался он все эти годы — его Мишка, друг, товарищ, соавтор мира, никуда не делся, бесследно не растворился.

Может, спрятался от мира, даже от Князя, да, может, заточен был злобным гоблином, что на место его встал да к последней черте гнал тело... Не суть. Сейчас-то Горшочек вполне знакомый проглядывал. И с каждым днём всё больше и больше... возвращался, что ли.

И от этого всего, хоть и было между ними ещё немало колких «но», однако Андрей вновь и вновь понимал, как скучал. И по Мишке, и по совместным обсуждениям музла и текстов. Да, и к этому они вернулись. Нельзя было проводить столько времени вместе и делать вид, будто это для обоих неважно... Не чужие ведь. Были. И есть, наверное, всё же.

Творчество для Князя всегда было самым личным. Особенно только-только народившееся, не прошедшее обкатку. Которое он и жене-то мог не показывать, Димке, никому, в общем-то. Вот и Горшку в нынешней ситуации тоже не сразу доверился.

Сперва с больничкой настоящей да больничкой на дому, где Князев опробовал себя невольно в роли, если не Айболита на минималках, то мини-санитара, не до творчества было. Потом какое-то время не мог себя, накрученного всеми этими не столь давними погавкиваниями Мишкиными «топи Князя!», перебороть Андрей — а ну как осудит этот, вроде как снова друже, или просто посмеётся.

Казалось это отныне важным и особенно... неприятным, что ли? Как бы там ни было, но Андрей к Михе раньше всегда прислушивался. Эти пару лет без его зримого и незримого ока привык уже немного, пригасла волна негодования, которая регулярно накрывала его в последние годы в «Короле и Шуте». А тут вот сейчас начнёт критиканство снова, скажет, что говно материал — и оборвётся что-то в душе, вот так чувствовал. Или не скажет — смолчит, чтоб жизнь эту миниатюрную, относительно комфортную не потерять, чтоб хрупкий мостик доверия не порушить. Потому и боялся: не знал, что из этих двух зол хуже!

Только вот хошь не хошь, а жили они теперь вместе. В контакте тесном. И шкериться — только обижать и фигню валять. Да и Мишку от загонов отвлечь надо было, пусть даже цена высокая будет. Короче, не стал Князь долго зажиматься. Работа не ждёт. Не будешь же, в самом деле, выдворять Миху из комнаты, чтобы написать что-нибудь или нарисовать. И сам никуда не сбежишь, не сплавишь Агате, которая и так помогала, хоть и была совсем ни при чём, надолго. Такие вот пироги.

Так что скрепя сердце попробовал довериться снова своему лохматику, рискуя снова переименовать его про себя в чёрта лохматого. Подпустил к текстам. Ну, не приглашал, конечно, в стиле: «Эй, Мих, зацени, что написал!» Просто... Не препятствовал, когда тот свой любопытный нос, точнее, всю свою любопытную тушку целиком, ага, засунул в бумаги (да, Андрей — динозавр, до сих пор бумага и карандаш в ходу!).

И тут... как бы сказать — обошлось. Ни один из стрёмных вариантов не сбылся в полной мере. Так, по касательной задело, но шаткое равновесие устояло.

Наверное, Мишка не был бы Мишкой, если бы совсем не покритиковал. Но не разнёс, а словно бы... Старался не задеть, по больному не бил? Во всяком случае, именно так и выглядело. Но не так заискивающе и из страха за свою мини-тушечку, а будто бы в кои-то веки кое-кто решил взвесить слова свои. Потому что понял, что другой кое-кто не железный, терпелка у него не каменная, и вообще, художника обидеть легко.

Может, даже слишком хорошо понял... Потому что от того, что Миха аккуратно выбирал слова, хвалил даже — Андрей ловил когнитивный диссонанс временами. Но стоило тому в какой-то момент с привычными нотками «сп*здануть чего», успокаивался. Просто теперь сие и правда носило характер «упс, пасть слишком широко раззявил, но сейчас конкретнее поясню». И оно в кассу было, а не расплывчатое «колхозный панк, добавь больше анархии». Таких замечаний Мишаня более себе не позволял.

Наоборот, тот всё чаще не мог усидеть на месте, удержать кипучую энергию, когда Андрей с ним делился текстами. Оттого и отбивал ногой ритм, будто бы уже видел, чувствовал витающие в воздухе нотки. Да-да, именно так. Кажется, будь у него миниатюрная акустика — давно бы уже чего насочинял... В принципе можно было приложениями современными воспользоваться, но Князь отчего-то боялся предложить и прогнать всю эту почти магию момента с помощью каких-то там суррогатных музыкальных штук... Ещё и душу только Горшку лишний раз травить. Ну, напоминанием, что ему теперь только такое и доступно. Не... Подождёт. Может, получится заказать микрогитару, а? Узнать не повредит.

А как иначе? Если порой тот и вовсе вскакивал и пускался в пляс (ну почти) — энергия и азарт так и полыхали. Потому-то Андрей достаточно скоро успокоился и с головой ушёл в творчество, благо, что теперь у него был очень классный даже не первый слушатель, а... Больше, наверное. Но и не соавтор, как раньше. А порой мелькала ведь мысля о «как раньше». Прям то самое раньше, где ещё не было всё испачкано грязью. Где был жив ещё тот дух... Чтоб как в старой сказке, снова было рядом плечо, а не локоть. Просто хотя бы был... Партнёр. Равный. Друг. И вот последнее-то чувство точно вернулось. И уже это было сродни чуду.

Потому-то в целом Андрей теперь ловил себя на мысли: ему это нравится. Не быть кукловодом, нет, Ктулху упаси! Ему просто нравится эта жизнь, нравится, что Мишка снова рядом и бухтит незлобно. Потому что мир без Мишки был всё же не таким ярким, стоит признать.

Помогло это осознать сравнение, как и всегда. Порой худшие дни посылаются для того, чтоб мы сильнее ценили другие, может, и не самые счастливые, но настоящие и чувственные моменты, из которых и складывается жизнь.

Вот взять хотя бы их отношения — сложные, завязанные гордиевым узлом каким-то. Даже в тот период их раздора, где Миха не довлел, не нависал скалой, он всё равно ощущался где-то на расстоянии, отрешённый, почти чужой... Но не чужой, а причиняющий боль, тоску по былому. И вот для этого настал момент встряски... Когда довелось ощутить, что его больше нет (спасибо первому дню, когда Миха «пропал» — таких эмоций Андрею не хотелось испытывать на протяжении как минимум нескольких лет, а ведь так и было бы!), казалось бы, проблемы, занозы в сердце тоже нет — живи и радуйся, а хрен! Показало это важность. Дало запас терпения, который, кажется, всё привёл к этому перемирию и запасу надежды на лучшее. Не подарок судьбы, точнее, и он тоже, но и своим трудом и потом выкованная надежда на счастье.

* * *

Вероятно, человек ко всему привыкает — после всей этой х*еверти с болезнью (крысиной, блин! Прицепилось словечко! Ещё и опыты на белых мышах всякие вспоминались, а он сейчас от седины своей немного на тех смахивает!) Миша как-то внезапно взял, да и отпустил.

Ну право — раньше тошно было при мысли от всей этой ситуёвины: ростом с пальчик, бл*дь, офигенное положение. Только лечь и помереть самостоятельно может, больше ничего, с болезнью той внезапно ломкой... Может, именно от неё запоздалый привет такой и получил. Расплата, ё-моё, что по вене чёрного гонял. Такой вот побочный эффект от вирусняка. Вот и получим возможность сравнить, ага. Что такое просто быть ростом с пальчик и что — быть ростом с пальчик и не иметь возможности своей тушкой управлять.

Когда стал полностью зависим от "больших" — Андро и, как выяснилось, Агатки. Не, ну она-то баба мировая, оказалась. Подозревать он это начал, когда та ему дверь в гримёрку ломала, а здесь только убедился. С ней вон и потрещать можно — только осторожно, а то как Миха оправился, так и не посчитается с росточком — двинет, хорошо, если словом, а не ногтем промеж бровей. Если тот будет нарощенный, бронированный — хана ему, ага.

Меру, конечно, та знает, но иной раз горячится. Сколько споров с ней уже случилось — ну так по делу! Совершенно точно: начнёт Агатка ему выговаривать что, а слушать порой неприятно, языками зацеплялись, и понеслась! И предмет разговора у них чаще всего один... И имя ему — Князь, разумеется. Как-никак точка соприкосновения, хотя масштабом Андро всяк больше точки будет, ага.

Иногда это задевало. Но вместе с тем и задуматься заставляло. Вот как-то, например:

— Ты, Миха, эгоист! — в сердцах выскажет ему Нигровская. — Был и остался, ничему тебя не учит жизнь! — она свирепо уперла руки в бока, отчего Горшок невольно вспомнил о валькириях, которых наверняка викинги побаивались временами. — Вот у тебя вечно «я-я-я». Во главу угла свои хотелки ставишь, ни о ком не думаешь!

— А чё это не думаю?! — обида вспыхивает мгновенно. — Я вообще, ё-моё, не просил обо мне заботиться! И сейчас сижу, блин, не отсвечиваю. Не требую, чтоб к родителям вернули или ещё куда закинули.

— Ещё б ты требовал! — Нигровская аж чуть слюной не подавилась. — Ага, не отсвечиваешь, Андрея только так прикладываешь, что, не вижу? — Агата ему вот никак не уступала. Упрямая! Ей бы сейчас шашку в руки и айда... Страшно. Хотя такая и поварёшкой или ложкой раз по столу шлёпнет — уже внутри всё подскакивает. — Ты же его до сих пор во всех бедах виноватишь, обвиняешь, может, злорадствуешь!

— Чего? Это ты, чего, ё-моё, напридумывала? Чего выдумала? — немного пристыженно бормочет Мишка, сопя оттого, что ведь не совсем неправа Агата-то... Может, и не говорит напрямки, да прорывается такое-сякое вот порой в разговорах с Андрюхой — недавно как раз наехал ни с чего буквально.

Потому-то и предъяву за чёрную неблагодарность всё же пришлось проглотить. А то ведь Князев ему, понимаешь, помогает, массажи-пассажи делает, чтоб конечности не отвалились, а Миха ему снова-здорово, про «с чужими бросил». Да уж... Так ведь не хотел же! Само как-то вырвалось. Обида-то, да, есть. Не мог до сих пор простить, что ушёл. Ну, то есть, не мог до конца простить, честным надо быть, хоть с самим собой. И чуял же, что если бы не вся эта ситуация с уменьшением, то не видать бы ему Андрюхи как своих зубов.

Всё чаще посещали мысли: а ну как, если всё получится, ну, найдут они решение, чудо свершится — что тогда? Андрей наверняка вздохнёт с облегчением да и свалит из его жизни. С чувством выполненного долга и спокойной душой — он-то, дескать, сделал всё, что мог и даже больше...

А нах*я, спрашивается, Горшку жизнь, которая, скорее всего, снова станет беспросветной, бессмысленной. Ну тогда можно будет и довершить задуманное, главное, посмотреть, чтоб цыганок каких рядом не оказалось.

Конечно, тоненький голосочек внутри шепчет, почти на визг отчаянный срываясь, что во сне-то, глючном, Андрюха как бы, ё-моё, не собирался переставать ему другом быть. Тоже ведь сперва мордой дёргал да вредничал, а потом открыто понять дал, что друг всё ещё его.

Но ведь то сон был, увы, бл*дь. От температуры ещё и не то причудится. Может, выдаёт его мозг, весьма пострадавший к слову, к этим сорока годам нечаянным желаемое за действительное, а? Вот и думай... Гадай!

И ведь то, что Андро никак не показывал, что рад избавиться от обузы, столь неожиданно забившейся ему в пенал, а, напротив, всячески демонстрировал прежнюю почти заинтересованность, никак не помогало. Скорее, смущало больше.

Горшенёв не знал, можно ли верить, уж слишком большой диссонанс это всё вызывало, разрывая на части — ну вот эти его прежние отстранённо-холодные «Михаил Юрьевич» и теперешние тёплые «Миха», «Мишка». Как раньше. А если... Если он поверит всё же, да подпустит, а этот фрукт потом равнодушно повернётся к нему спиной... И утопает дальше ровнёхонько в сольное плавание, благо связки вроде зажили. Андрею он об этом не говорил, но заметно было, что хорошо всё... И рад был этому Горшок — без голоса остаться он бы и врагу не пожелал, а Князь точно не враг и не так, а... Больно всё это слишком осмыслять, да.

Потому что важное тот место занимал. Слишком, чтоб нивелировать его значимость до... так. Что ж, коль уйдет, то не то чтоб Мишаня сам этого не заслужил... Нет, кликал, кликал — вот и накликал! Только это, пожалуй, будет худшее наказание. Нельзя сказать что не заслужил, да... Но боли не хотелось. Никак.

И по-хорошему надо бы просто поговорить обо всём этом, вот взять и решиться. Что он, не мужик, что ли? И ведь Мишка же хотел — ну вот как очухался, так и намеревался. Точнее, пытался собраться с духом, да так и не насмелился, а потом это чёртово осложнение все карты спутало... А как руки-ноги в норму приходить стали, так и смелость его куда-то подевалась. Испарилась, будто и не бывало. И нет рядом никакого Гудвина, увы!

Вот будто бронь вместе с росточком слетела какая — если б раньше выдержал бы честный Андрюхин ответ... О том, что возится, почти водится с ним только потому, что пришлось и что человек он не говно (в отличие от некоторых, пожалуй!), то сейчас бы, пожалуй, всё. Можно даже и в таком тельце преставиться. От слов одних. И ведь себя ж Князь и овиноватит... Тогда. А этого тоже не хотелось. Вот порочный круг-то какой, с*ка-бл*! И чем ведь дольше выжидал, тем невозможнее стало казаться разговор этот начать. Вот такая вот ерунда.

Поэтому и плыл по течению, делал вид, что всё нормалёк, и он всем доволен — даже и вправду жизнью такой стал наслаждаться. Такой да. Мини-жизнью. Ну а как не наслаждаться, когда, блин, Андрей рядом, к рисункам-текстам, да даже музлу своему допускает, говорит не сквозь зубы? Да и быт, если можно так выразиться, с Агаткиной помощью обустроили: домик этот, Андреем выкрашенный, одёжка, прогулки... Развлечение даже какие-никакие! Устроил же тот ему «Крейзи-трейн» с мерами безопасности в виде пристёгивания к вагону, ага. Прикольно было, аж дух захватило!

А ведь где-то там плачет Мусик — потому что не знает, где её Мишутка. Для них — родителей, брата, Ольки с девчонками — он пропал. Напрочь. Безвестно. И никакие собаки, экстрасенсы и прочее не помогло. Следствие зашло в тупик. Был человек, и вот его не стало.

Мишка на этом фоне, когда совесть в нём просыпалась и грызла, невольно вспоминал, каково ему самому было в этом глючном сне, когда он узнал, что Андрюха пропал! И то недолго ведь было: минипут его вскоре там нашёлся. Ну а тут всё много хуже... Здесь, в реальности этой, близкие его маются... Это же мука невыносимая: изо дня в день думать, ждать, надеяться.

Эх... И снова всё приходит к тому, что Андрюха — молодец. Никак его не выдал — это раз. Два — звонит и пишет регулярно всем его. Поддерживает, как дела расспрашивает. Только ни фига это не облегчает ни страданий с той стороны, ни мук совести самого Мишки. А открыться нельзя. И вот это добавляло душевных терзаний — как он может тут иногда даже счастливым быть? Причём очень-очень счастливым!

Так что да, пришлось это проглотить (пилюли тоже горькие, а без них не выздоровеешь): не просто частично права Агата, а стопроцентно права. Эгоист, как есть. Он же в относительном порядке, это у всех остальных проблемы. А ведь, если вдуматься, то совсем нерадостная картинка нарисовывается — по сути, этого же и хотел, да?

Самому — в вечность без боли и слёз, а родным — страдания. Вот, наблюдай на практике, блин, что они «пострадают-пострадают, да и забудут». Так же, кажется, думал? Хотел принести облегчение, балласт сбросить, раз самому жизнь уже не мила. Да только уже тогда, после первой реакции родителей — ну, вот когда с Андро к ним пришли, уже тогда, бл*дь, понял, что не всё в его плане (и в голове, вестимо!) хорошо. Неправильно, страшно. Что-то как-то его родные и не собирались успокаиваться, принимать и отпускать, м-да. Даже вон, по ящику в новостях прокатилось про его загадочное исчезновение. Типа персона известная. И Андро даже донимать с этим стали — репортёры и фанаты. Будто у него и так жизнь лёгкая... Теперь ещё из-за Горшка и подкарауливали, и даже в соцсетях... травили. Прямо об этом никто не говорил, но Миша вовсе не слепой и не глухой, что-то выхватил из обрывков разговоров с тем же Вахтангом.

Миша хмыкнул — реверс, блин. Помнил, как в глюке его донимали с «исчезновением» Андрея, испытал, так сказать, на своей шкуре. Теперь вот наблюдает, как Княже мается. А ведь тому работать надо — связки от всей этой лихорадочной свистопляски, слава Ктулху, не пострадали, вот уже и выползает Андрюха вновь в свет — на репы, даже концерт уже успели закатить.

А Мишке от этого... неуютно. Внутренне ругается, что не может прекратить думать, но... Когда Князь сваливает на точку или студию, Мишка физически ощущает, как настроение падает. У Андрея там своя жизнь, уже выстроенная, отлаженная — без него. Андрей-то прекрасно обходится, а вот самому Мише никак, похоже. И на репу с собой Андрей не берёт — опасно, говорит. Эх. А ведь аргументирует... Не подкопаешься! И даже не то опасно, что увидят — можно же и в пенальчике посидеть да в дырочки поглазеть, ухом послушать. Хоть как-то в эту атмосферу окунуться. Другое, как сказал Княже:

— Мих, ну зачем рисковать, право, — неловко оправдывается Андрей в ответ на невысказанную просьбу. — Сам понимаешь, как на точке бывает порой... За всем не уследишь. Творческий процесс захватывает. А постоянно тебя пасти я не могу — параноиком стану. А ребята... Не специально, не со зла, а ещё уронят пенал, рюкзак... Тебя же там убить может.

Миша понимает. Он вообще в последнее время образец понимания и послушания. Ага, но тут не получается не согласиться с Андреем — реально, всякое может быть, не хватало ещё и переломаться от падения какого-нибудь. Не смертельно, а так, чтоб инвалидом каким, брр — спасибо, пробный период был, от такой подписки полновесной Горшок откажется!

И да, он не считает, что насмерть расшибся бы — это кажется чем-то слишком неправдоподобным, но вот сломать руки-ноги-шею-спину — да запросто при падении. А если ещё и что сверху плюхнется на пенальчик злосчастный... Панк-лепёшка с глазками — это, пожалуй, вообще не вариант.

Но всё равно немного обидно. Ведь не только репы ему закрыты. О концертах и вовсе забыть можно — Андрея хоть и не так сцена тащит, а всё же тоже энерджайзер поющий, даже в кармане умотает до состояния астронавта в перегрузке. Тот сон, глючный, Михе хорошим уроком стал...

Вот потому и сидит... дома. У Андрея с Агатой, конечно же, — быстро спохватывается. Он-то тут гость незваный, а значит, хуже татя... Ну вы поняли, да. Но тоски это не умаляло. Как и ощущения пса цепного. И ведь видит Андро всё — догадливый субъект. Всегда был.

Однако Князь не знает, что предложить. Как и сам Горшок. Вот Агатка, которая на раз-два считывает и его, и Андрея, неожиданно выход находит: иной раз выручает, да и прогуливается с Мишкой в кармане до репточки. Она-то творческим процессом не занята в те вылазки, а значит, за безопасность отвечает. Так и вышло, что одним из любимых тушеперевозчиков Мишани стал бизнесджет Нигровская, а рейсом-фаворитом — Купчино-точка.

Естественно, рейс был не регулярный, а когда редкое свободное время выкраивалось. Но и это было... Ценно. Он, может, и не сам пел, творил, но хоть так напитывался нужным ему и приобщался, как оказалось, к важному. Нет, всё-таки повезло Андрею со спутницей жизни. А главное, что и Князь это понимает и ценит. Мишка-то себя сейчас немного дурнем ощущает: Олька у него тоже ведь... Хорошая. О нём заботилась, да и ссоры все в последнее время от беспокойства. Эх, не ценил...

На этом моменте Мишка снова пугается — привычка взялась откуда-то идиотская: упоминать родных своих в прошедшем времени. Как будто всё, отрезанный ломоть, к прежнему возврата нет.

А ему хоть и колется, но вместе с тем и хочется, ну вот хочется верить, что Андро придумает что-нибудь, найдёт выход. Как всегда находил. И эта мысль заставляет застонать. Опять только на Андрея и надеется. А сам что? Ждёт у моря погоды... Хорош, ничего не скажешь.

А с другой стороны, что он может? С таким росточком даже в инете лазить проблематично. И хоть приспособился в поисковик вбивать запрос — по клавишам шагая или прыгая, так ведь и зачесть найденное надо. А это трудно. Отбегать приходится на расстояние — такая вот физкультура, ага. А у него здоровье не очень, дыхалка после пролистывания двадцатой странички — всё. Просит передохнуть — с неясным ударением в том слове.

Вот и получается, что даже в поиске информации бесполезен (знать бы ещё, что именно искать, а то получается какое-то рандомное тыканье в области магии, мифов, сказок), м-да.

Так и живёт жизнью ручного зверька, зависит от других людей. Ладно, хоть не чужих, и это немного приободряет. И да... Вот Агатка — понимает. Она даже на концерт к Андро его пронесла. Да-да, вы не ослышались.

И что, что едва не оглох — даже с ватными шариками в ушах?! Дело-то в другом: пусть и не на сцене, но всё равно ощутил Мишка тот энергообмен между толпой, слушателями и музыкантами. Да не сельской бандой птушников, а музыкантов всё-таки, оказывается, если не злобиться, как пёс цепной, то это становится очевидным.

А так да — прочухал всё Мишка. Странное чувство. Очень. Будто он сквозь щёлочку подглядел, попал в ситуацию, которая при его нормальном росте была бы невозможна. Гримируйся не гримируйся — его бы с вероятностью 99% узнали бы и потом бы покою не дали. А так... Михаил Горшенёв побывал на сольном концерте Андрея Князева.

Скрылся в кармашке косухи его жены, ага. И всё-всё видел, потому что Агата любезно согласилась проделать в той две маленькие дырочки. Так что так-то! Хейтеры Андро наверняка бы подавились слюной и издохли узнав.

Вообще, чувство было противоречивое. Конечно, Князь был не с ним. И парни там выступают... чужие. Не те. И музло — княжеское, да. А вот Шут за спиной — тот же, и он куда как органичнее смотрелся, чем Анархия распятая — уж себе-то он мог в этом признаться, да?

Ну и вообще, необычно было в зрительном зале оказаться. Не самому заводить толпу и заводиться от неё, а быть её частью. Пусть и песчинкой, заметной лишь Агате, которая периодически мизинчик опускала в карман... И ему следовало отреагировать. Условные сигналы — один раз обхватил — нужна помощь, два — всё окей.

Но в целом это было куда как лучше, чем дома сычевать. Энергетика всё же знакомая была. Только ощущалась иначе, чем тогда, на сцене, рядышком... Но и так было одновременно болезненно и хорошо.

Да и ещё кое-что случилось, отчего Мишаня аж вспотел чрезмерно да совсем к дырочкам-окулярам прижался: Андро кто-то из зала флаг протянул. Но не Князевской группы — нет, то был флаг «Короля и Шута». И ведь Андрей его принял — не колеблясь, без малейших видимых раздумий. Гордо реяло над сценой в руках Княже полотнище, которое тот затем закрепил куда-то за спину барабанщика.

От сего Мишка не разозлился, нет... Имел ведь право, да? Как сооснователь. Нет, он лишь невольно задумался: а ведь Андро готов был подхватить... Не только знамя!

Явно же говорило это о том, что не бросит он прежнюю группу, а точнее, прежний мир свой. Забрать-то забрал его, мир, в смысле, когда уходил, но дверку-то не наглухо закрыл. Не сходится это с тем человеком, который будет рад о прошлом забыть — о группе предыдущей, друзьях старых. Да и вся эта заботушка о Мишкином махоньком тельце тоже ведь о чём-то говорит? Должна... Снова, короче, надежда очухалась и лапками засучила. Она у Горшка поживее его самого временами была.

Немудрено, в общем-то, после того концерта совсем в смятении пребывал Мишаня. И маску довольную и смиренную становилось всё труднее носить. Уж слишком она тугой стала, душила. А поговорить по-прежнему боялся. Вот такой вот пердимонокль, блин.

* * *

И, несмотря на то что поделать особо было и нечего (цыганка исчезла, все магии вуды и прочая херобора в тупик заводили да финансы выманивали, больше ничего!), жизнь-то текла своим чередом.

Миновала осень, наступила зима. Сократились здорово их прогулки с Княже — холодно, да и снег, пусть и не глубокий, для человека с ростом Миши был не слишком удобен. Эдак упадёшь случайно... и даже тушку не найдут. По весне панк-подснежник получится, брр! Или слишком неудобен — тут уж как посмотреть.

В общем, грусть-тоска. Миха скучал по этим прогулкам. Ведь там, на самом деле, можно было не думать о положении своём, о разговоре, который так и не случился... Потому что кто-то зассал. Ни о чём не думать, а просто наслаждаться общение с Андреем.

Но тот, кстати, поначалу неохотно (а то Миха не заметил!) впустивший его в свои тексты (а там и правда до души-то недалеко), начал будто бы больше доверять и даже советовался всё чаще. Так, раньше он просто осторожно пускал, не спрашивал, но терпеливо выслушивал Мишкины замечания. Не всегда принимал правки — далеко нет, больше к сведению допускал. А теперь вот сам подсовывал и текста, и музло проигрывал. И прямо живенько интересовался: ну как оно, что скажешь, друже? А выслушав, уже многозначительно хмыкал и решал, что делать. Когда правил, когда нет — но это и естественно было.

И хоть вся эта оттепель посреди зимы в их отношениях и стала отличным времяпрепровождением и дозволяла получить на какое-то время Андрея в своё полное распоряжение (взаймы беру его у князя тьмы! — завыло что-то со смехом и улюлюканьем!), однако загоны в мишкиной голове никуда не делись.

Туточки они все были. Даже эволюционировали, гады такие, из ползучих в прямоходящих из башки переквалифицировались почти что. Не мог он не сомневаться насчёт раздумий тяжких мук: Андро же искренне всё это говорит? Хочет мнение знать, а не просто отвлекает внимание, чтоб не захандрил его «питомец»? Друже — это по-настоящему? Сердце хотело верить, а в голове противные таракашки бегали и верить запрещали. Нельзя надежде корни пускать, нельзя. А та всё норовила укорениться.

— Агатка, — вот с ней реально проще, чем с Князем было. И говорить, и вообще. Та ему хоть и правду-матку нарезала в харю не боясь, но проще! — А что будет, если так я и останусь, ну, таким вот навсегда? — спросил в один из вечеров у Нигровской. Андрея как раз не было дома — концерт перед новогодними праздниками, все дела... На кухне они сидели. Точнее, Миха сидел, а Нигровская что-то рядом разогревала и нарезала.

Агата удивлённо на него посмотрела:

— Ну, вестимо, здесь останешься, — сказала, нож откладывая. — Думаю, что тогда найдём способ аккуратно сообщить родителям твоим, Лёшке, Оле... Даже если не всю правду — так хоть как-то обеспечить связь какую-то... — она задумалась. — Однако как понять, что надежды не осталось. Какой для этого срок выйти должен? Это тоже сложно, но за тебя никто не решит. Захочешь — хоть на следующей неделе скажем, — неожиданно предложила она.

— Это будет сложно объяснить, — хмыкнул Миша, а потом запечалился. — И вообще, они, может, только привыкать начнут — а тут такой шок... Сложно это. Думать надо. — он вздохнул. — И, честно, я один такое решение не потяну, — плечи опустились. — жалко всё это признавать, но уж как есть.

— Ну мы же с Андреем как-то приняли, — Нигровская улыбнулась, — Андрей так вообще весь светится. Не боись ты так сильно... И дурь, что лишним это будет, не забивай. Как и то, что привыкли. Есть вещи, к которым привыкнуть невозможно, понял? — сурово посмотрела.

— Ну да, я же теперь никуда не денусь, — проворчал Мишка, комментируя первое предложение и старательно опуская мимо ушей последующие. А ведь спизданул-то тихо, больше для себя, привычная мысль. Однако Агата, будто бы суперух какой, взяла и писк его услышала и, естественно, прокомментировала в свойственной манере:

— Ой, дурак, — протянула, пристально глядя на него. И видно было, что сдерживается и вообще могла и сильнее обласкать словцом. И права, кажись, была. Горшок нервно сглотнул, кажется, лишканул, да. — Миша, ты совсем идиот? Ты что там себе надумал? Что Андрей спал и видел, чтобы тебя себе в услужение заполучить? Мини-помощник Горшок 2.0, так, что ли?!

Конечно, не так мыслил Миша, но Нигровская — женщина весьма проницательная, считала ведь то, что вроде бы и разрешилось, проговорилось в начале всего этого с самим же Князем — да-да, был у них такой разговорчик, когда Миша в запале подобные обвинения выкрикнул, а Андрей яростно отгавкивался, возмущённо отрицая даже малую возможность такого. Но до конца почему-то не ушло, осело осадочком вместе со всеми страхами и сомнениями. И вот забулькал и закипел сей чудный бульон в башке дурной, а Нигровскую брызгами задело.

— Ну, не так, наверное, — всё-таки решил высказать, хотя бы жёнке Князевской, чтоб не выкипеть напрочь, — но ведь хотел, чтоб и я, и группа по его плану шли.

— А мне кажется, — голос у Агаты чуть задрожал, выдавая волнение, а также то, что очень хорошо, что ножик сейчас далеко лежит, и рядом нет ложки, поварёшки, скалки... — это вы с сотоварищами ему в последние годы рот затыкали, — она перевела дыхание и уже спокойнее произнесла, будто б при этом к маленькому ребёнку (ну вот как к Лиске, да) обращаясь. — Миша, Андрей хотел адекватного, слышишь, дурень, отношения к нему и к его творчеству. И тебя, идиота, не хотел потерять окончательно. Знаешь, какая одна из причин его ухода была? — посмотрела на него как-то странно Нигровская.

— Какая? — настырно спросил, проглатывая ради любопытства и желания наконец узнать то, что до него, как до диточки, доносили информацию. Миша готовился услышать всё: хотел музло своё записать, не хотел в Тодд и так далее, а вместо этого получил фигурально камнем по голове:

— Считал, что вам остыть надо. Обоим. — Агата была предельно серьёзна. — Думал, что если и дальше так же продолжите, то тебя, как друга, потеряет. А ты ведь не просто друг — ты для него родной человек, которого Андрей уважает, о котором заботится, — она вздохнула, делая шаг от стола и беря в руки полотенце и чистый, блин, бокал... Ей явно нужно было чем-то занять руки. И уже на середине процесса изгнания несуществующего пятна та неожиданно докончила: — Любит, понимаешь? Только человек по-настоящему любящий способен сделать шаг назад, бросить своё, взращиваемое десятилетиями дело. Он же всё почти тебе оставил, с голой жопой ушёл. Да что там... Он и нас почти ни с чем оставил. Знаешь, я в ту пору прочувствовала, каково жёнам декабристов было. Ты ж, бл*дь, Миш, исторические параллели только понимаешь. Ну вот пойми, наконец... Пожертвовал он многим. И сейчас жертвует.

— Он сам так говорил? — Миша аж присел на жопу. Слушал, а слова не доходили до мозга целиком. Неужели это так? И так заметно?

— Говорил. — Агата вздохнула, откладывая бокал, будто раздумывая, а не наполнить ли его... Но всё же не стала, вместо этого к нему снова развернулась и припечатала откровением: — А ещё верил, да, думаю, верит до сих пор, что вы бы помирились. Сцепились бы заново. Пусть через два-три года, или через даже через пять, десять лет, но это случилось бы. Андрей никогда не переставал быть твоим другом, Миша. А вот ты остался ли? — взвинтила та тон, словно гвоздь в его череп. О бедный Йорик... То есть Горшик. М-да. Миша поражённо и одновременно беспомощно хлопнул глазами. Агата продолжила уже тихо и спокойно, без давления:

— Разберись в своей голове, а лучше прочувствуй это в душе. В конце концов, нам всем ещё жить. И я бы хотела без загонов с твоей стороны. Которые к тому же дико необъективные, — а вот в конце фразы давление вернулось, но Горшку это сейчас заметить было тяжело. Он едва дышал, переваривая услышанное.

Миха тогда смалодушничал, ё-моё... поспешил завершить разговор не слишком приятный: страшно было в головушке и душе копаться. Но выбросить посеянные мысли из головы не мог. Более того, слова Агаты невольно перевесили чашу весов из положения равновесия между «Андро уйдёт, и вообще, друг, однажды предавший, больше не друг» и «Княже — мой друг» в сторону последнего.

Думал Мишка, вспоминал весь пройденный путь. С самого начала вспоминал, начиная от реставрационки. И как впервые увидел этого ушастого лысика — реально, как шпана выглядел, дворовая. И мир чудный, что с началом их дружбы открылся ему. Концерты, репетиции, гастроли. Первые и не только первые ломки, разговоры до хрипа, отчаянные, упрямые попытки оттянуть от края. И ведь получалось.

И не случайно же именно к Андрею в руки заботливые попал после уменьшения — словно судьба промысел имела именно на их счёт. А уж цыганка та, обоим повстречавшаяся, явно намекала на тесное взаимодействие. И да, Андрей не переставал верить и быть другом.

А вот самому Мише, словно шлея под хвост попала, пелена обиды глаза застила: ну на хрена он на Княже после ухода набросился? Да, сказал же уже Андро — слишком больно. Больно и обидно: ушёл, бросил. И до слов Агаты как-то не задумывался: а что чувствовал сам Андрей в этот момент? Да и, мягко говоря, совсем себя некрасиво вёл... И да — может, и не зря та с ним как с ребёнком почти поговорила. Как заслужил, так с ним и обращались. Капризное дитя... Может, и уменьшился потому? Тоже намёк от вселенной?

Наверное, от всех этих мыслей, что крутились и пережёвывались постоянно, будто сказочная мельница, Мишка вдруг заметил, что уже не думает так ревностно об отношениях Андро с другими людьми. И другими музыкантами. С Димкой там, например. И это не про Каспера даже.

В конце концов, рядом с ними всегда были люди. Они оба женаты, блин, но даже так вполне могли быть близкими людьми. Проблема была не в других, не в жёнах, не в детях, не в деньгах, не в фанатах, и вообще, не во внешних факторах, а крылась глубоко внутри.

Только как её, бл*дь, решить, если страшно? И если Горшок такой, какой есть, и хрен его особо переделаешь. Временами его заносит, временами он сам себя побаивается... И да, капризный. Признать это надо. Князь тоже не полторашка пива. Умеет быть и вредным, и принципиальным, и тоже... подарок с характером. Но вот как бы с ним всё это их наносное до конца прояснить и при этом не потерять уже отвоёванное и не похоронить дружбу-то, а?

* * *

Новый год прошёл мирно и... по-семейному тихо и уютно. Агата с Андреем даже в этот раз не стали мам своих приглашать — отговорились чем-то. Мишка понимал, что это в большей степени из-за него сделано, и вместе с небольшим укором совести чувствовал и радость, перемешанную с облегчением.

Хорошо он провёл Новый год... Всяко лучше, чем год назад. Где аж специально на концерт напросился, чтоб не одному, а в толпе отметить. А ведь у парней семьи... У него у самого семья. Только не гладко всё было, увы. Не хотелось напрашиваться ни к Оле с Сашкой — жена бы покривив губы, наверное, пустила б... Ни к родителям — мама с радостью приветила, но от её жалости и расспросов отца муторно бы стало.

Ну а этот Новый год... Ну тоскливо было немного, что Мусик там наверняка плачет. И больно, что где-то Сашка, как скачущая вокруг ёлки Алиса, Деда Мороза ждет... А может, и не только деда, но и чуточку папку своего блудного, м-да.

Как бы там ни было, а праздники тоже закончились. Правда, перед этим даже сумел побывать Мишка в кармашке Агаты на акустическом необычном новогоднем концерте Андрея. Формат неожиданно душевный и приятно на его ушки мелкие лёгший.

А так... Всё было хорошо, кроме мыслей, что в нём булькали. И ведь отвар день ото дня всё ядрёнее и наваристее становился!

Вот так варился-варился Мишка, да и доварился: в один из дней, уже когда новогодний отдых совсем к концу подошёл, взял, да и брякнул Андро, пока они музло обсуждали, совершенно невпопад:

— Я был не прав!

— Что? В чём? Где? Когда? — Андрей растерянно заморгал. И его можно было понять: только что Мишка говорил, что ему конкретно так заходит музло, и тут на тебе! Напрягся Князь ощутимо.

— Не прав, — повторил вздохнув. Мишка, раз уже насмелился, решил до конца карты вскрывать, — и по скотски себя вёл... А когда... Ну, когда ты свалил.

Князь молчал подозрительно долго и не шевелился, пока, наконец, не повёл плечом, негромко говоря:

— Ты уже говорил, что больно было, да. У меня нет проблем с памя...

— Да не перебивай! — возмутился Миша и сам же перебил, хлюпая влажно носом. — Вот отчего ты такой? Всепрощающий? — голос совсем сорвался в писк.

— Да в смысле, Мих? — теперь уже вид у Андрея совсем уж стал непонимающим. И тот ощутимо защитно ощетинился, обороняться приготовился. От него, Мишки-Горшка, который был немногим больше ногтя. — В чём предъява, блин? — искренне так негодовал... Горшку совсем неуютно стало.

— Без предъяв, — поднял аж руки Мишка, сдал немного назад, понимая, что опять чёрт-те что спизданул. — Я не то сказать хотел, — голова опустилась, но потом он откуда-то нашёл в себе силы. Если сейчас не скажет, то сам себя уважать не будет, поэтому поднял взгляд и заставил себя говорить:

— Да, блин, мне обидно было. Потому что с чужими оставил — коллегами. Я, бл*дь, всю жизнь боялся, что один останусь, и твой уход самым болезненным был. Вот я х*йню и нагородил, надеялся, что таким образом друга верну. А получилось, что только ещё больше яму вырыл. И если бы не цыганка та, то, вероятно, до размеров котлована дорыл. Хоть ты и сам на контакт вышел, но мне бы не помешало камнем по голове, чтоб дошло. Ну вот, прилетело от ведьмы стеклянной, — наконец, улыбнулся несмело, чувствуя, что Андрей, не перебивает, слушает... И этим немного ободрился и уже громче и чётче закончил:

— И знаешь, я даже благодарен. Потому что, наконец, увидел и понял то, что давно должен был понять: ты мой друг, этого не изменят ни разные группы, ни даже расстояние.

Миха перевёл дыхание перед самым важным заходом в воду:

— И вопрос вот в чём: сможешь простить?

— Давно простил, — Андрей сказал это очень серьёзно, без улыбки. И без паузы. Не стал мучить. Но отчего-то именно так он немногословно ответил, как чувствовал Миша, и было правильно. Как должно. В груди разлилось тепло. На лицо невольно заползла счастливая улыбка.

— Знаешь, — на внезапно накрывшей волне упоительного счастья Миша совсем решил не мелочиться, высказать всё, — если бы можно было время вспять повернуть, я бы хотел всё исправить, по-другому поступить. Работали бы, творили. Иногда и записывали бы что-то совместно. Честно, Андрюх, не натворил бы той стрёмной х*йни. Понимаешь, да?

— Верю, — просто сказал Андрей. И чувство счастья усилилось втрое, аж распирало Горшка, ещё немного — и надуется, как шарик, и умчится в небеса.

Миша вдруг понял, что ему стало легко-легко: да даже если он навсегда останется мелким, главное-то с ним. Андрея он не потеряет. И проблемы другие как-то решатся — с родными, и вообще... Жизнь даже в таком варианте обещала ему много всего интересного впереди. Ну а что, не такой, как все теперь... А когда они были такими? Да никогда. Потому-то и мир создали, и даже практически жили в нём. Уж Миша точно.

Волна захлёстывала и пьянила не хуже водки. Ему вдруг живо представилось, как перед ним снова приветливо открываются ворота в сказочную страну. И Миша радостно шагнул туда, да. Вместе с другом, что снова шёл рядом, точнее, никогда и не перестал шагать в том же направлении. Это Миха сбился с пути... Не туда свернул, в сумерках бродил, но вот вышел снова куда следует, куда страдающее сердце звало.

Первый шаг, второй... И вдруг всё заслонило маревом! Внезапное жжение-распирание, которое наполнило всё тело. Его словно тянуло в разные стороны, а комната... стремительно уменьшалась. Не успел опомниться, как уже смотрел в глаза стоявшему с открытым ртом Андрею. Слегка сверху вниз смотрел, как раньше, бл*дь. Во дела... Он чего ж это... Снова стал большим? Нервный смешок вырвался из горла. Глупо, должно быть... А ведь Миха отвык. Совсем отвык!

— Бл*дь! — громко и с чувством выдохнул Князь, приведя тем самым его немного в чувство.

Добавило безумие и появление на аванс-сцене жизни ещё одного важного персонажа:

— Андрюш, что тут у вас? — очевидно, привлечённая громким выкриком, в комнату ну очень вовремя заглянула Агата, чтобы тут же самой вскрикнуть, прижав ладонь к губам.

И только тут до Горшенёва, наконец, допёрло, что случилось и что он стоит здесь, перед Агатой, в своих натуральных размерах и без одежды (кукольную-то порвало на ленточки, вон одна на мизинчике болтается)! Запоздало судорожно выхватил у Андрея тетрадку с текстами и попытался прикрыться.

Тут уже и отмеревший Андро резко схватил плед с дивана и набросил ему на плечи. Ладно, не штору... А то очень живо это Мишаня представил, м-дя. После этого все трое снова застыли статуями переваривая. А потом уже разом засмеялись — нервно, истерично. Но это, однако, словно разрушило всё напряжение, разом возникшее.

— Господи, как мы это остальным объясним? — выдохнула Агата, несколько успокоившись. — Что ты у нас как по волшебству возник? Решат же, что мы маньяки какие... И ты у нас жил... Где-нибудь на привязи, лечился, да это ж... Ой не могу! — Нигровская схватилась за живот. Ей было и смешно, и страшно одновременно.

— Да че там... Не переживай, Агатка! Скажем, что инопланетяне похитили, — пожал плечами Миша, вспоминая свой глюкосон. На что Князь заржал ещё сильнее и нервознее. А потом хлопнул его по плечу, серьёзно сказав:

— Тогда от тебя тем более не отстанут, а ещё и на опыты заберут, ну уж нет... Что получше придумаем!

На это Миша кивнул. Придумаем так придумаем. Он Андрею верил. И вообще...

Сейчас всё казалось таким... лёгким, что ли. Когда решаешь главную проблему, остальные как-то само собой рассасываются. И действительно, всё получилось: конечно, версия про инопланетян сперва приберегалась для троллинга неказистых СМИ, которые путали, кто из них Князь, а кто Горшок, а то и вовсе Барона какого-то придумывали, идиоты. Но... раз спизданул и ему понравилось!

Так что Мишка какое-то время по-своему упивался этой версией и бодро вещал и на концертах, и на конференциях про свою связь с космосом. И звуки музыки, что оттуда почерпнул, ага. И что он теперь вдвое отлетевший и вообще, панк-рок — это межпланетное уже. Да и кто знает, может, и не так сильно он гнал, а? Вдруг цыганка та не ведьма средневековая, а инопланетянка какая? Слишком много в мире непознанного...

Для полиции и родных же было выдумано объяснение, что Мишке, фигурально выражаясь, моча в голову ударила, и он решил по серьёзке очиститься: ушёл добровольно в один из центров помощи зависимым. Тайно, под чужим именем. А родным не сказал, чтобы связи разорвать на это время — в одиночку хотел прожить и переосмыслить. Вот, мол, Андрею потом открылся, но говорить запретил, где он. Да, гад. Да, осознаёт. Но ведь сработало же?

Конечно, и родители, и Лёха, и Олька с Настюхой и Сашкой злились. Ну, Сашка не так — она просто была рада возвращению папки (всё-таки да!), по малолетству не понимая, почему так ругается мама и остальные взрослые...

А все остальные достаточно резко высказали, что они думают о таких поступках. «Заслужил», — думал Миша. Впрочем, и они не сразу, но простили, что послужило дополнительным кирпичиком в знание одного панка-анархиста, что он любим и нужен...

Мама, правда, особенно долго за сердце хваталась. А вот папа... Папа неожиданно отреагировал. Не ругал, не допрашивал, не мотал нервы, а просто обнял при встрече. Кто ж знал, что проишествие это Мишке ещё одного важного человека возвратит, а?

Так что жизнь, которая чуть не сгорела дотла, с двух сторон, как свеча, внезапно обрела новое дыхание. А когда в головушку дурную по старой памяти мыслили залетали чернушные, то явственно начинала ему мерещиться знакомая фигура с серьгами стеклянными, глаза закатывающая... И нашептывающая что-то, уперев руки в бока типа: «Ты, дурень, разве не усек? Тебя, что, в следующий раз в голову говорящую превратить?! Без ручек, без ножек, только болтающую всякую фигню?!»

Нет, не нужно было такое счастьице Мишане. Урок был усвоен, а мысли встали на правильные рельсы. Как и действия. И сворачивать с этого жизненного пути Горшенёв больше не собирался.

Не тогда, когда они с Андреем Нашествие-2015 вместе прогорланили, почти в один микрофон. Да, именно так... Двое их... Два и сольных проекта. Так честнее. И одно общее дело, что не забывалось, а объединяло их на крупных концертах — несколько раз в год. Проекты Князь и Горшок. А промеж них... Новый номерной альбом «Король и Шут» готовился к выходу. Это ль не счастье, а?