Боже, храни Королеву от меня!, Научная статья: "Пиковый Туз"

Боже, храни Королеву от меня!

3 июля 2024 г., 08:48

Настройки

— Эоны и простые смертные находятся в разных частях функционального уравнения. Стоит найти неизвестное в одной части - и в другой части появится ответ. — Рацио даёт уверенный комментарий на вопрос собеседника, перебирая в руках распечатанные копии концептов новой Расходящейся вселенной. Переговоры о сотрудничестве проходят в формальной обстановке, но гений отмечает для себя нарастающее чувство удовлетворённости: нечасто удаётся поговорить на возвышенные темы, не испытывая при этом дискомфорта. — Господин Рацио, — размеренный голос семьдесят шестого члена Общества гениев проходит по помещению эхом. Едва уловимый шум механического позвоночника - единственное, что выдаёт в коллеге его искусственное естество. Видимо, некоторые детали требуют большего внимания, чем Скрюллум готов уделять на текущий момент. Ровная осанка, чрезмерная и, порой, неуместная вежливость, выверенный, спокойный тембр голоса - идеальные кусочки такого же идеального пазла выдающейся личности, — пока мы не углубились в главную тему нашей встречи, позвольте задать Вам, на мой взгляд, любопытный вопрос. — Учёный переводит взгляд со стопки бумаг на механические глазницы - как будто это показало бы заинтересованность в реальном разговоре. — Что отличает человека от неорганического существа? — Отвечая на Ваш весьма заурядный вопрос, — Рацио реагирует незамедлительно. Выводы из сотни прочитанных философских трудов разом находят выход в наборе вычурных предложений, — можно отметить наличие создания. Людям свойственно анализировать, размышлять. Те же глупцы распространяют свои "знания", не убедившись в их подлинности и при этом наотрез отказываются рассматривать иную точку зрения, — гений не даёт себе паузы, торопится за несуществующим таймером, сохраняя при этом чёткость и структурность речи. — Первая реакция здорового человеческого организма на опасность - страх. Не стоит игнорировать разнообразие человеческих эмоций и деяний, которые способен испытать и совершить человек в угоду ублажению своих желаний. К тому же человеку свойственна регулярная самокритика. В конце концов люди - единственный из имеющих сознание вид, истребляющий друг друга в том числе без видимых на то причин. Скрюллум, имитируя задумчивость, подносит пальцы к подбородку. Изумрудное подобие глаз остаётся зафиксированным на фигуре члена Гильдии Эрудитов: — Посмею отметить: моему виду также свойственны аналитическое мышление, ошибки в вычислениях и искренне любопытство, — механические пальцы опускаются на саржевые брюки. — Текущая Янтарная Эра располагает достаточным количеством выдающихся талантов, способных поддерживать развитие искусственного интеллекта, что расширяет не только информационный, но и эмоциональный кругозор всевозможных автоматических форм жизни. Неорганические существа, как мы знаем из истории Вселенной, так же истребляли друг друга. Вывод: я - человек?

***

— Без того "камушка" авантюрина Вы всего лишь сигонийский раб, обречённый на смерть по велению Корпорации. Или этот штрихкод на Вашей шее - особый подарок от Повелителя Янтаря? — Рацио находит способ выместить скопившееся раздражение. Он опускает взгляд на порядковый номер без капли стеснения. В один момент сердце пропускает лишний удар, но желание закончить встречу стоит выше возможной необходимости подумать дважды о своих словах. Новообразовавшаяся пустота в груди останется без внимания. Разодетый собеседник вторит его взгляду и тут же поддерживает тон разговора. На поверхность выходят допущения, сделанные членом Десяти каменных сердец. И если ход чужих мыслей не кажется до смешного абсурдным, а выводы - безосновательными, необходимость оставаться в чужом номере отеля, имея при этом персональные задачи, не терпящие отлагательств, ощущается проталкиванием иглы под ногтевую пластину. Единственный цельный на руке ноготь вырывается с корнем в момент, когда время Рацио, потраченное на бесполезное сотрясание воздуха наедине с топ-менеджером КММ, оказывается потраченным впустую. Точка кипения успешно достигнута, и у мужчины нет ни желания, ни сил терпеть чужое пренебрежение: — Отвратительный картёжник. - Едкий комментарий заглушает тяжелый выдох гения. — Любое сотрудничество требует доверия. Или на Сигонии такому не учат? — Так ты мне доверяешь? — Взгляд благословлённых богиней глаз, отличительной черты человека напротив, въедается в кожу. — Зависит от Вашего поведения. — Чёткий ответ, искореняющий потенциальные эпизоды недопонимания. Однако к гению присматриваются точно так же, как и он сам. — Значит, ты мне тоже не доверяешь, — одним только надломленным голосом Авантюрин утягивает в свою полную драматизма игру, — так бы и сказал. К тому же в школу я не ходил, да и родители меня ничему такому не научили, — Рацио фиксирует удручённый вид собеседника. — Жаль, они покинули меня, не успев преподать мне хоть какие-то жизненные уроки. Гений пожинает свой же плод колкости. На его мнимом чувстве такта играются, а он ведётся, пропуская сквозь себя удар совести: — ... Я не хотел Вас обидеть. Кровь в жилах остывает. Рядовая фраза брошена. Доктор Рацио удаляется, уже зная, что может сделать для назревающей охоты на оленя.

***

До старта исследований в рамках Распределённой вселенной остаётся пару десятков системный часов. Гений переводит взгляд на стопку бумаг со схемами утверждённых интерактивных зон. "Мои вычисления никогда не врут": назойливое утверждение проносится по кромке черепной коробки, но чем дольше Доктор перечитывает условия использования игровых автоматов, тем сильнее кипит его мозг. Каждая формула приводит к корректному результату, вероятность возникновения системной ошибки сведена к минимуму. Автомат и триггер следующей зоны - идеально выверенная концепция, провокация тестировщика: "Испытай судьбу или откажись от риска". Однако одного из разработчиков проекта не покидает ощущение, что уже подготовленному материалу не хватает важной детали. Сотни идей проходят через годами отточенную привычку искать наилучший вариант решения проблемы. Однако ни одно уравнение не проходит ожесточённый внутренний контроль. Рацио облокачивается на спинку дивана и складывает на груди руки. Решение принято, лучшая альтернатива выхода из логистического тупика - предложить себе иной вопрос, требующий значительных усилий в поиске истинного ответа. Достойная тема для очередной монотонной сессии размышлений выскальзывает из-под мнимых пальцев: физическая усталость берёт своё. Морщины на лбу, вызванные долгим хмурым состоянием, разглаживаются, закалённое тело млеет - разум знаменитого эрудита погружается в сон.

***

На смену опустошённому сознанию приходит резкая тяжесть в теле. Боль в районе почек вызывает дискомфорт. Рацио тянется ладонью к животу и отмечает заметное натяжение ткани пиджака возле сгиба локтя. Тело заметно прибавило в весе. Ощущение скатывающихся по спине капель пота только увеличивает общее раздражение. Взгляд ненароком опускается на худощавое тело подростка, словно намертво привязанное к массивному стулу. Жар в тёмной каморке бьёт по сознанию в разы сильнее. Словно неоном отлитые глаза приковывают внимание, эрудированный ум не может различить в них ни одной эмоции, кроме животного страха. Нативная ассоциация не успевает достичь цели: любой возникающий вопрос перебивает нарастающее с каждым чужим рваным вздохом удовольствие, достигающее пухлых пальцев ног. Вид измученного жаждой и голодом юного тела сводит с ума. Потрёпанная рубашка, перепачканная кровью и пропитанная потом, едва ли способна прикрыть разрезающие кожу кости. Бессмысленные попытки вырваться из оков кожаных ремней вызывают на лице Рацио широкую ухмылку. Плотное тело подходит ближе, заполняя комнату шумом каблуков лакированных туфель, и опускает пальцы на скулы подростка. Разум гения - безвольный свидетель, запертый в образе богатея - фиксирует восторг и предвкушение: это не первая операция за последние двадцать четыре системных часа, но первая, в которой новообретённый товар ещё пытается избежать приговора. Равнодушный мужчина подставляет лицо подростка под искусственный свет ламп. Губы Рацио вторят: "Удивительно, как под таким палящим солнцем твоя кожа осталась такой белоснежной. Идеальный цвет, с какой стороны ни глянь". Фаланги чувствуют движение пересушенных губ, и мужчина с упоением моментально сжимает пальцы на влажной шее подростка. Коротко стриженные ногти, как и пухлые пальцы, соскребают грязь, слившуюся с потом. Владелец облачённого в дорогой костюм тела ничуть не смущён, а вот Доктора Рацио пронзает толстой иглой брезгливости. Он машинально хотел бы отстраниться, избавиться от чужой мерзости, но всё, что может голый разум - наслаждаться видом дрожащего тела, смаковать беспомощность очередного парниши. Нет, это не его чувства. Это не его восторг, не его предвкушение большой наживы. Не он с упоением лишает ребёнка будущего. "Сюда" - голос богатея рассекает душный воздух. Затемнённая фигура осторожно подходит ближе с раскалённым металлическим инструментом в руках. Взгляд причудливых глаз в последний раз обращается к мужчине и в этот раз он словно смотрит сквозь залитое жиром сердце. Рацио принимает прощание детского блика, разрывающего оболочку фиолетово-синих очей. Гению не составляет ни малейшего труда найти сумму двух простых чисел: он знает, что произойдёт. Его губы всё так же вторят: "Не дёргайся, юнец. Иначе белизну придётся снова пачкать". Ладонь отстраняется от тонкой шеи и тут же собирает в пальцах засаленную копну пшеничных волос, запрокидывая голову на спинку стула. Прикосновение металла сопровождается оглушающим шипением. Подросток жмурится, дрожит всем телом. Истошный вопль тонкого голоса приглушается закусанной нижней губой. Рацио не может отвернуться, так же зажмуриться, как и неизвестный ребёнок. Периферическим зрением он отмечает вздутые на чужих руках вены. Тонкие пальцы разжимают кулак, не сбрасывая напряжение в сухожилиях: вид скопившейся под ногтями крови въедается в разум гения вместе с прагматичным замечанием: неизвестное дитя только заносит грязь в свои разодранные ладони. Одна боль не заглушит другую, только принесёт больше проблем. Однако гений не готов быть свидетелем смерти личности. Влажность на пальцах только копится, запах гнилой плоти въедается в мозг. Это - картина мерзости, ода, написанная алчностью одной фигуры и кровью другой. Перед ним не ставят весов, события перед глазами - не набор сухих предложений. Это казнь невиновного. Роль гения - судья без права голоса. Ремни натирают чужую кожу сквозь сравнимую с ножной тряпкой тонкую ткань кофты. Рацио хотел бы перебить ощущение напряжения в паху, снять с себя слои удушающей одежды; отвернуться, притвориться, что не он сжимает чужие волосы, не он отдал приказ, не он прописывал очередную строчку в таблице ежемесячных расходов; вернуться к сухим расчётам, черчению графиков, высчитыванием бесконечного множества формул, биохимическим экспериментам, к боли мышц после долгой тренировки, к прикосновениям горячей воды к голой коже. Но реальность поглощает разум множеством лишних звуков, хором сбитого дыхания, усталостью в ногах из-за плохо подобранной обуви и будоражащим дух видом немощного тела. Доступ к излюбленной маске закрыт невозможностью совершить лишнее телодвижение. Любая эмоция, любая мысль, способная заглушить потенциально испытываемый ужас наглухо перекрывает внутренний восторг массивного тела. Всё, что остаётся эрудиту - смотреть и наслаждаться рождением раба. Дрожащие всхлипы тридцать пятого номера становятся усладой для ушей, слёзы, катящиеся по впалым скулам - шедевром современного искусства, а передний ряд зубов, покрытый налётом и отчаянно сжимающий тонкую губу - долгожданной близостью с возлюбленной, одного взгляда которой добивался практически всю сознательную жизнь. Инструмент скрывается из поля зрения, и Рацио улавливает шум натянутых на руки помощника из тени нитриловых перчаток. Неизвестный подросток не успевает перевести дыхание, вены отчётливее вздуваются на худых руках, помутневший взгляд не сходит с прогнившего потолка. Как бы отчаянно раб ни старался унять естественной живому организму дрожи, ни одного лишнего движения он себе не позволяет. Чужие пальцы, соскребя из тары чёрную как смоль массу, опускаются на воспалённую кожу. "Уголь, смешанный с водой" - констатирует эрудит перед тем, как вновь погрузиться во тьму. Рацио оказывается в сыром помещении. Деревянный дверной проём кажется подозрительно высоким: пространство похоже на амбар. Тело пронизывает резкая боль, мозг не успевает уловить сигнал конкретной части тела. Влажная футболка неприятно прилипает к телу. Эрудит с трудом сдерживает себя от позывов кровоточащих царапин на руках быть более разодранными ногтями. Подозрительно тонких руках. На этот раз гений оказывается в теле подростка. Любой источник света только раздражает глаз, разум не успевает сосредоточиться на анализе ситуации: мысли собираются в единый комок, стоит только обратить внимание на псарню за дверьми помещения. Искомый подростку объект находится прямо за ней. "Неужели здесь я и умру?" - проносится мысль в юной голове. Грудь обгладывает сожаление. Призрачные образы разбиваются на несоставные части: так о реальность ломаются едва сформировавшиеся надежды. Но эрудит пытается воссоединить осколки холодного расчёта, совершенно упуская действительность: ему всё сложнее разделять себя и владельцев тел, заложником которых оказывается его разум. Окружение поглощает эрудита, привязывает его душу к себе, сжимает в тисках отстранённость. "Нет, я должен собраться, должен забрать _ и вывести нас отсюда. Нет никаких проблем в применении этих предметов". Но находчивость в самый нужный момент успешно скрывается за накопившейся усталостью. Взгляд притуплён, ни одна теория об использовании окружающих их объектов не приводит ни к чему, кроме удушья. Воспаленная кожа шеи, стертые в мясо колени, слабость в руках мешают здраво оценить ситуацию. Но подросток не один: он переводит взгляд на хрупкое тело блондина рядом: тот натянуто улыбается, но Рацио отмечает мелкую дрожь чужих рук. Они в западне. — Ты не можешь игнорировать человеческие чувства. Умирают только люди, Веритас. Гениям забвение непостижимо. Чужие губы складывают из букв слова, совершенно не похожие на то, что Рацио слышит. И разум словно выходит из состояния долгого сна. Многие годы он не слышал своего имени из чужих уст, что только режет слух. Тонкий, не успевший сломаться с возрастом голос становится долгожданной красной нитью, указывающей путь. Но нить вызывает раздражение: это протоптанный путь, слишком далёкий от искомого идеала, путь, приводящий в неизвестность. Рацио не успевает осознать что-то важное, как его тело накрывает новой волной разрывающей живые участки кожи болью. Из тела гения вырывается недовольное: — Ты сам за мной пошёл, цветоглазик, - забавное прозвище, подаренное тридцать пятому номеру при первой же встрече. Владелец тела вспоминает выпавший из книжки дяди листок с каким-то зелёным существом, к заднице которого были приклеены какие-то цветастые палочки с одним и тем же узором, а глаза другого раба слишком похожи на них. Эрудит с лёгкостю мог бы распознать таинственного зверя из воспоминаний тела, но ни одно слово не приходит на ум, словно он никогда его и не знал. — А тебе тоже было больно? До Рацио не доходит смысл нашёптанных собеседником слов. — Моя мама говорила, что собаки лижут ранки, чтобы их вылечить, — отрешённый взгляд опускается на деревянные будки. Маленькое тело пронизывает страх, но простейшее сравнение двух зол указывает, что большее - просыпаться от голода, ловить на себе взгляды разодетых в плотные ткани великанов, дёргаться от резкого звона выброшенных в мешок монет. Выискивать больших жуков по углам комнаты, успешно угадывать приближающуюся фигуру, конечно, весело, но солнце больше не целует кожу, капли с неба заставляют увечья щипать сильнее, а луна больше не показывает звёзд: лишь предупреждает о новой встрече с большим дядей и предугадывает разрывающую тело боль. — Цветоглазик, я хочу, чтобы всё прошло. Поэтому я здесь. Я не знаю, что находится за будками. Натянутая улыбка моментально сходит с лица тридцать пятого номера. Он тянется рукой за оборванной футболкой Рацио, не смея повышать тон. Собственное сердце пропускает всё больше ударов, стоит подростку перешагнуть порог деревянного домика. Со стороны улицы доносится скрежет цепей: новых, кристально чистых, не то, что узы, в которых держат таких же как они мальчишек. Паника, сковывающая разум, не позволяет отступить. Гений не может сопротивляться. И не хочет. В конце концов, тело ещё немного поболит, и всё-всё-всё пройдёт. Теперь наверняка. Разъярённые звери встречают долгожданный приём пищи истошным лаем. Цветноглазик замирает за порогом амбара, прижимая ладони ко рту. Он смотрит. Не отводит взгляд. Запоминает, как острые зубы жадно сдирают все раны, оставленные на чужой коже этим бренным миром. Идеальное каменное изваяние даёт трещину. Гений не успевает ничего сказать: широкая пасть закрывает обзор. Разрыв тканей сопровождается такой же заполоняющей разум тьмой. Профессор Ронд - ещё одно тело. Разум эрудита, соскребая свои же остатки, без лишних вопросов принимает новый, но хорошо знакомый образ. Единственное, что заставляет сердце замереть - взгляд со стороны на самого себя. Ученик младших классов академии точных наук. Ребёнок под попечительством великого гения с трудом удерживает в руках увесистую энциклопедию. "Всё так же тянется к знаниям" - на чужом лице появляется искренняя улыбка. Рацио, едва осознавая себя самого, не может скрыть раздражения от одного только вида трясущихся рук ребёнка. Въевшиеся образы отчаянно лезут в голову: античные скульптуры, насыщенные величием и годами оттачиваемым мастерством, но ни одно имя автора, ни одна поза не всплывает в памяти. Изображения размазываются, оставляя горькое послевкусие нереализованных амбиций. "Я знаю, однажды ты будешь великим учёным. Тебя ждёт большое будущее". Гений не успевает отреагировать, старец удаляется в соседнюю просторную комнату, украшенную множественными деревянными шкафами. Рацио помнит каждую книгу в коллекции наставника, но его взгляд не может различить ни одного названия. Профессор опускается в кресло со скрипом в коленных суставах. В его руках конверт из плотной, белоснежной бумаги. Единственное украшение на нём - сургучная печать с гравировкой сурового совиного взгляда. Гений вздыхает с облегчением: всё-таки письмо пришло в идеальном состоянии. Сухие пальцы с трепетом подносят скальпель к материалу. Дорогая бумага высвобождается из плена, профессор начинает чтение. Доктор Рацио в своих письмах крайне сдержан. Выражение искреннего восторга недопустимо его статусу. Сухое изложение фактов: работа в Гильдии Эрудитов, короткие рецензии на новые научные труды и любопытное дело на Пенаконии. Ничего больше. И пока гений старается пропускать каждое прочитанное слово мимо себя, наставник перечитывает каждое предложение снова и снова. На Рацио опускается груз искренней радости. Картина меняется. Рацио находит себя у профессорской парты. Разум пытается зацепиться за любую информацию об этом времени, но период обучения в начальной школе прошёл для гения незаметно. Сердце профессора Ронда же, напротив, словно помнит всё. В этот же момент он оборачивается к классу. На удивление острый слух подмечает разгорающуюся научную страсть между двумя своими учениками: — Что, маленький Веритас не может вычислить _? Не хватило силёнок выцепить нужную книжечку с полки отца? — Мальчишка с задором провоцирует одноклассника на ответ. Профессор не вмешивается. Знает, что пыл юных сердец опасно тушить бензином. Рацио сквозь пелену обзора наставка пристально следит за каждым вздохом себя самого. Ему безразличны одноклассники, безразличны каракули в тетрадях. Всё внимание сосредоточенно на разгорающемся конфликте. "Ответь ему! Ты потратил весь вчерашний день на изучение этого материала! Ты должен!..." - Ранее безучастный разум гения не может простить себе ошибки. Воспоминания о том дне смело за ненадобностью в будущем вьюгой, ему ничего не остаётся кроме тянущего переживания за иную версию себя. Но ребёнок лишь шмыгает носом и что-то мямлит себе под нос. Веритас растёт. Его тело крепнет. Отросшие волосы мешают разглядеть содержимое страниц. Синяки под глазами отнимают время славы пубертатных прыщей на лице. Рацио воротит от одного только вида, а профессор продолжает вспоминать, собирать чужой образ по крупицам. В окрепших руках подростка первая опубликованная научная статья. "Не смей так радоваться. Кто угодно мог собрать нужную информацию и провести этот эксперимент". Поток критики прерывают: "Ты собрал нужную информацию, провёл эксперимент и блестяще защитил свою работу". Веритас честным трудом заработал билет в престижное учебное заведение. Будь у Рацио возможность, он бы снова оторвался от всего мира своей маской: что лесть, что похвала никогда не оказывали на него желаемого эффекта. Ему всегда было мало, его труда всегда было недостаточно. Мозг старца напрягается и перед двумя предстаёт статный мужчина с лавровым венком в волосах. Бесспорно: гений. Чудотворец, живая легенда. Мастер своего ремесла. И снова неудача. Казалось: мелочь, упущенная из вида деталь. Рацио никогда не волновало, что о нём думают, его никогда не заботили споры вокруг его личности, вокруг его действий и принятых им решений. Но Рацио рвало изнутри, когда его эрудированный ум упускал свои же ошибки. Неточности, которые он и сам замечает после завершения работы. Веритас Рацио - преподаватель, учитель, врач, избавляющий мир от пандемии глупости. Доктор Рацио - пример заурядности и дотошности. Разве идеал, распространяющий знания, способен совершать ошибки? "Каждый твой провал всегда был поводом становиться лучшей версией себя", "Но каждый отдаляет меня от того, кем я должен быть" - идеально построенный образ рассыпается, а профессор продолжает улыбаться. "Отвратительно!" - Рацио готов рвать на себе волосы, но ярость, сравнимая со всепоглощающим пламенем перебивается чувством... Гордости? Гений с ужасом вбирает чужие эмоции: что-то, сопоставимое с мягким матрасом, весенним ветром, духовной лёгкостью пронизывает тело. Эти ассоциации даже не его, когда он чувствовал что-то настолько лёгкое? Когда он позволял себе топиться в неге чего-то большего, чем поиск нужной для решения очередной задачи информации или физического удовольствия наконец отлежаться в кипятке? "Чего одобрения ты жаждешь?" Наконец Рацио чувствует тонус мышц. Любимые ткани офисного костюма обволакивают тело. Любимый аромат свежести. Ему определённо было бы комфортнее, не будь в его руках до боли под рёбрами знакомого револьвера. Один вид узнаваемой фигуры вздувает вены на лбу. Рацио не может сконцентрироваться на моменте, а ведь перед ним - единственная часть его, казалось, бесконечного кошмара, каждый момент из которого он может предугадать. Красная нить показывает свой конец. Разум вторит телу: "Дикость!". Гений пытается отвести ствол от чужой груди, но ладонь Авантюрина, члена Десяти каменных сердец, не даёт даже шелохнуться. Его тонкие, едва заметно дрожащие пальцы стекают по металлу и исчезают из поля зрения. Рацио фиксирует плотные перчатки на миниатюрный руках. Где-то на уровне подсознания в нос бьёт острый запах гнили, Рацио задыхается в закрытом помещении. Гений поднимает взгляд, и облачение мужчины напротив меняется: галстук уступает глубокому вырезу, воротник сдержанного пиджака моментально обрамляется белоснежным мехом: "Действительно как павлин". Эрудит пропускает мысль мимо своего сознания и нервно сглатывает очередной приступ удушья. Авантюрин разводит руками, словно демонстрируя дорогие украшения на запястьях. Сгнившие наручники и ремень на шее, затянутый достаточно туго, чтобы держать воротник определённо дорогостоящей рубашки. В попытке привести свой разум в порядок, Рацио пропускает мысль: “Жизнь неприкосновенна”. Но один только взгляд на Авантюрина вызывает в нём резкий всплеск давящей на грудь ненависти. “Жизнь неприкосновенна”. Двухцветные глаза, своей пустотой напоминающие безжизненное поле. “Жизнь неприкосновенна”. Взгляд опускается на шею. Чёрное клеймо. Жар закрытого помещения, запах раскаленного металла и струящийся по спине пот. “Жизнь неприкосновенна”. Белоснежная кожа. вздымающаяся дыханием грудная клетка. Ложь и набор детских радостей. “Жизнь неприкосновенна”. Натянутая до ушей улыбка. Притворство, не более. "Жизнь неприкосновенна". Кусок ярко-зелёного камня, манящее сияние. Тяжесть возложенных ожиданий и собственных амбиций. “Жизнь неприкосновенна”. Разум пылает под напором воспоминаний, в скованности. Авантюрин - камера пыток, как бельмо на глазу. Один его вид провоцирует излишнюю эмоциональность, нестабильность. Рацио не знает, чего ожидать. Он теряет контроль и уверен, что любая попытка избавиться от дискомфорта не приведёт ни к какому результату. Чужой голос обволакивает разум, сердце и последнее, что от них осталось. В чём сложность растоптать чужое достоинство? В чём сложность заставить другого постыдно отводить взгляд? Что способно заставить человека забыть, что он человек? Что сложного в пренебрежении, что мешает возвысить свои приоритеты над другими жизнями? Достойна ли порванная тряпка для ног отдельного крючка в ванной комнате? Если кто-то рьяно ищет смерти, не милосердием ли будет…

Жизнь неприкосновенна. Жизнь неприкосновенна. Жизнь неприкосновенна. Жизнь неприкосновенна.

Жанрь нгазигыдмгузжпа. Жгнрь нхфнцбжыигвжяйа. Жйгрь нргджгмыжунмайа.

— Спускай курок. Идеальное каменное изваяние разбивается о кафель. Резкий шум в ушах заглушает любой посторонний звук, любую мысль, стирает любую выведенную формулу. Рацио опускает взгляд на бездыханное тело у своих ног. Револьвер лежит в руке как влитой. Авантюрину никогда не шёл красный. Однако багровые оттенки занимают всё больше пространства на чужой груди, вытесняя практически всё, за что его могли так отчаянно ненавидеть. Рацио переводит взгляд на чужие глаза. Цветастый неон так и не обрёл блика. Непрекращающийся шум в ушах прерывает едва заметное движение чужих бледных губ. Слова беззвучно проносятся по останкам разума, не оставляя не единого шанса стать когда-либо выброшенными из памяти. — Ты всего лишь человек, Веритас.

***

Новый день встречает учащённым сердцебиением и резкой болью в груди. Пережитый кошмар стекает холодным потом по телу. Опустевший разум не пропускает ни одной мысли. Мужчина теряет себя в машинальной рутине. И находит на борту "Лучезарного шпата". Ореол чётко выведенных узоров возвышается над модулем Расходящейся вселенной. Вопрос, способный заставить Доктора Рацио провести тренировку для мозга, находит себя сам. Искомый ответ выносит подсудимому решающий вердикт, и единственный человек в просторной комнате заливается громким истерическим смехом.

***

Бессмысленное пиршество спасено от провала. Мужчина беспристрастно наблюдает за двумя героями, облачёнными в чистейшее серебро, очередной непримечательной истории. Игровая комната, наполненная всеми допустимыми видами камерных развлечений идеально подходила бы назойливой личности, что так и не вышла на сцену. За громоздкими иллюминаторами в бешенном темпе раздаются салюты самых причудливых форм и цветов, сюжет близится к неминуемому завершению. Представление отскакивает от груди учёного абсолютным равнодушием, и пальцы с шумом захлопывают книгу. Рацио покидает воздушный корабль. Утверждённые концепты зон Расходящейся вселенной так и остались бесхозно лежать на тумбочке, до старта исследования остаётся всего ничего. В списке поставленных задач не осталось ни одного не вычеркнутого пункта, но Рацио в последний раз погружается в чашу сновидений, надеясь избавиться от тревожащего совесть ощущения. Тематический парк Студии "Часы" встречает новоприбывшего гостя стабильно пёстрыми цветами. Рацио жмурится, пытаясь сбросить напряжение с висков, но продолжает идти по наитию по главной дорожке. Взгляд улавливает каждый используемый образ, каждое цветосочетание, но ни одно не вызывает у учёного восторга, только скепсис. Всё не то. Пока не поднимается занавес, и перед ним не открывается вид на любопытный шрам главного монитора парка. Такие проблемы не решаются одним только вложением крупных денежных средств. Взгляд фиксирует алые осколки у двойного разреза самого пространства. Мужчина ловит себя на мысли, что через экран телефона удар эманатора выглядит гораздо впечатляюще. Он бы так и восхищался пересечением миров, пока не заметил сгорбленную фигуру, чей взгляд также прикован к последствиям одного из самых громких спектаклей. Этот образ - один из немногих, что знаменитый Доктор Рацио узнает среди тысячи других: различных и подобных. Гений не задумывается о пережитом кошмаре, не допускает ни одной лишней мысли, но телом чувствует искренне любопытство. В конце концов Авантюрин остаётся личностью, рядом с которой ломается что-то помимо здравого смысла. Мужчина яростно утягивает в своё безумие, не оставляя не единого шанса выйти из игры, и никакая теория вероятности не даст ровным счётом ни одной гарантий. Неопределённость выбивает из колеи, сотрудничество с сигонийцем сопоставимо разве что с участием в русской рулетке. Не столь важно, что заставляет оставаться в игре: обстоятельство или чистый научный интерес, Веритасу достаточно не испытывать отвращения и располагать достаточной свободой для своих дел. Мужчина продолжает наблюдать за одинокой фигурой. Слова могут стать колыбелью, нежным прикосновением и металлическим щитом. А могут стать скрипом мела, ударом под дых и заточенным клинком. Какую бы цель ни преследовал говорящий, ясно одно - у слов никогда не отрастут воробьиные крылья. Разве молчание когда-либо было золотом для Веритаса Рацио? Один из членов десяти каменных сердец был сыном, братом, товаром, рабом, сотрудником, топ-менеджером, картёжником, но никогда не был собой. Один из членов Гильдии Эрудитов был учеником, подопечным, студентом, наставником, преподавателем, гением, эрудированным другом, но никогда не был достойным. Как бы Рацио этого не хотел, дрожи в своём голосе ему не унять. Взгляд цветастого неона опускается на фигуру учёного, в нём всё так же сложно прочесть что-то однозначное. И Рацио находит в себе силы наконец признать чужое имя: — Авантюрин…