Это его сын.

Осеннее солнце, бледное и прощальное, золотило рыжие гроздья рябины. Айгуль с силой толкала перед собой коляску, стараясь идти быстрее. Каждый выход на улицу был для нее испытанием — встреча со старыми знакомыми, колкие взгляды, шепот за спиной. Она опустила голову, стараясь стать невидимой. Резкий, наглый гудок заставил ее вздрогнуть. Рядно с тротуаром притормозила потрепанная иномарка. Из окна высунулось знакомое, нагловатое лицо. — Опа, какие люди! — крикнул Колька, его голос резанул уютную тишину двора. — Уже и с коляской! Айгуль почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она стиснула ручку коляски. — Отвали, Колька, — бросила она, не глядя на него, продолжая идти. Но дверь машины открылась, и он, не спеша, вышел. Он подошел вплотную, перегородив ей дорогу. От него пахло дешевым одеколоном и сигаретами. — Ну-ка, ну-ка, что тут у нас, — с притворным любопытством он наклонился над коляской, заглянув внутрь. — Сынишка? Не от меня, случаем? — в его голосе звучала наглая, самодовольная ухмылка. Внутри у Айгуль все сжалось в тугой, болезненный комок. Но на этот раз усталость и гнев оказались сильнее страха. Она подняла на него взгляд, и в ее глазах вспыхнули зеленые искры. — Какой ты догадливый, — ее голос прозвучал тихо, но ясно, без тени прежней робости. Колька на секунду опешил, но быстро пришел в себя. — Могу взять на руки, — заявил он, протягивая руки к ребенку, больше из желания позлить ее, чем из настоящего интереса. Айгуль неожиданно для самой себя отступила на шаг, расстегнув защитный полог коляски. — Возьми, — бросила она вызов. Его уверенность на мгновение пошатнулась. Он не ожидал такого. Неловко, почти нехотя, он протянул руки и аккуратно, боясь сделать что-то не так, взял мальчика. Ребенок, завернутый в теплый конверт, тихо поворочался во сне. Колька посмотрел на маленькое личико, на темные ресницы, пухлые щеки и вдруг замер. Его наглое выражение лица медленно сползло, сменившись растерянностью, а затем и чем-то похожим на изумление. — На меня похож, кстати, — произнес он уже без прежней бравады, почти задумчиво, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. Айгуль молча стояла, глядя на эту картину — на этого грубого парня, неловко держащего на руках ее сына, ее маленькое, хрупкое счастье. И впервые за долгое время она почувствовала не страх, а странное, горькое превосходство. Он держал на руках правду. Правду, которую так отчаянно пытался отрицать Марат. И в тишине осеннего двора эта правда звенела громче любого обвинения.