И чокер на шее

Он никогда бы не хотел его больше видеть (вранье). Мечтал, молился жестоким богам, чтобы только его силуэт, такой идеальный и складный, не оставался на сетчатке глаза отпечатком ископаемого, вроде древнего аммонита. Такого же несуществующего и давно отжившего. Как их любовь. Они. Они расстались еще в школе, не дотянув до экзаменов и пары недель. Просто Сугуру исчез неловко и поспешно из его жизни. Как это умеют безответственные, не израненные жизнью подростки. Молчание в телефоне, глухой игнор между уроками. Хотя вот этот вчера улыбался ему своей самой сладкой улыбкой. Вот этот неделю назад разнузданно двигал своими оливковыми бедрами, ненасытно насаживаясь на член со всеми причитающимися всхлипами и стонами под нестройный аккомпанемент хлюпающей смазки и еле сдерживаемых рыков Сатору. Один момент. Один вечер в разлуке. А на утро — ебучая тишина. И стоило, наверное, подойти? Спросить, поймать руку в этом глупом жесте наотмашь: отвали, не приставай, заткнись. Но он не подошел. Не узнал, в чем причина равнодушного молчания, пробирающего своей ледяной ночной Антарктикой в глазах напротив. Неряшливая юность, уверенность в себе до Луны, если не до Марса (и обратно, и не раз). Они как будто ничего не значат. Как не значит бордовая зарубцевавшаяся метка на шее Сугуру. Оба получили за эту недошалость. Часовой, если не больше, надрывный визг в кабинете директора с родителями, медсестрой и школьным психологом. Потому что было слишком рано? Или потому, что оба еще не понимали, что значил их выбор? И, прожив в разлуке последние пять лет (подглядывание за бывшим в соцсетях — это жалко), они, по факту уже и не они, а два отдельных человека, отколотых друг от друга холодными руками бытия, по нелепой насмешке судьбы столкнулись в не самом хуевом баре, где-то в вечерних сумерках, в прошитых неоновым электричеством переулках Токио. Им не понадобилось и пяти минут, чтобы нашарить друг друга неверящим взглядом поверх пустых голов остальных, таких ничего не значащих людей. Словно всё еще оставалась та связь, которую они не сберегли пять лет назад. Сугуру — восьмой порок человеческий с затянутой в кожу черных брюк задницей. С тонким шелком рубашки на необъятных плечах и поблескивающими звеньями портупеи на голом торсе под ней. И бесчисленным количеством похабных взглядов, которые надеты сверху вместо пальто. Он никогда не был (и вряд ли бы смог быть) похожим на остальных омег. Ему не была присуща та изнеженность и тонкие косточки запястий и лодыжек, о которых бы писали сонеты. Его шея не была хрупкой, а рост — очаровательно невысоким. И оттого он, сука, был в тысячу раз более манящим для Сатору. Единственным, кто мог соперничать в силе и росте, кого можно было признать равным себе, способным угнаться за альфой. А ведь в школе Гето прятался в бесформенные тряпки, надевал поверх форменной рубашки и жилет, и пиджак со школьной эмблемой. Завязывал лоснящуюся копну волос в хвост и вежливо улыбался. Конечно, был таким приличным учеником, но не за прикрытой дверью в комнате у Годжо. Со спущенными до колен брюками и нагнутый на столе поверх домашнего задания и тестами для подготовки к экзаменам. Или когда Сатору задирал его ногу, держа на весу под коленом, чтобы было удобнее вколачиваться до основания в мокрую тесную задницу, любуясь покрасневшими щеками и растрепавшейся прической. Он совсем не был тем прилежным учеником, когда заглатывал, прикрыв глаза и мило хмуря свои тонкие брови, одновременно трахая себя, узкого и толком не растянутого, пальцами (Годжо потом их с удовольствием вылизывал). Наконец-то решил не подавлять свою шлюшью сущность, которая ему так шла. Его выражение лица осталось точно таким же, как и пять лет назад: опасное марево фиолетового в глазах, которые приходится немного поднять, чтобы посмотреть в ответ в крошенное небо в радужках своего бывшего, готового дрочить на один этот взгляд, брошенный снизу вверх исподлобья, — когда ты выше, но тебя без капли любезности ставят на колени перед собой. Сатору останавливается в нескольких сантиметрах, не позволяя себе подойти вплотную. Не может. Между ними стена невысказанных слов, необъясненных причин и чего-то еще, что терзает сердце, стоит услышать: — Сатору? Обманчиво нежно произнесенное голосом с хрипотцой заставляет рассыпаться, распасться; вскрывает затянувшиеся рубцы по новой, словно не было всех этих бесконечных лет. И его такой сладкий дрянной запах благовоний, будто из храма вынесли все иконы и святыни, заменив их на стриптизерский шест и кожаные липкие диванчики, и поставили на вход вышибал, убивает. Убивает. Забирается по рецепторам прямо в мозг и стопорит нахрен всю работу нейронов и медиаторов. Сворачивает кровь до состояния бурлящего сахарного сиропа, особенно когда сугуровы блядские изящные пальчики с черным бликом лака на ногтях заботливо убирают белую челку с глаз. Он был весь. Чертовски х-о-р-о-ш. Недоступен и недосягаем. Одним взглядом из-под мрака ресниц умеющий разрушать и раскалывать до основания любую уверенность в себе. Не слабее любого альфы. Не уступая никому и никогда ни силой феромонов, ни моральным превосходством, со своим острым горделиво вздернутым подбородком. С надменными искрами в глазах (Сатору всегда проигрывал ему). Особенно сейчас, когда время искусным и влюбленным скульптором успело отточить до идеала античной статуи каждый мускул на теле, от широкого разлета плеч до этой невозможной задницы. Перед ним стоять бы на коленях, стирая кожу в кровь. Ему бы возносить молитвы, перебирая ряд бусин патерностера меж узловатых пальцев, желательно при этом заглатывая его член глубже в горло. Иначе псалом пятьдесят и не зачитывается. Сатору уверен, что Гето мог бы одной лишь мыслью собрать культ, не меньше, боготворящих и славящих его тело прихожан. Но он не хочет знать. Он, блядь, не хочет даже догадываться, сколько чужих липких пальцев скользило по его жилистым бедрам, сколько чужих уебских губ нашептывало в это тонкое нежное ушко свои ебаные непотребства. Окей? Просто не хочет. И Годжо поебать до такой степени, с которой людям похуй холодными зимними утрами, что там творится где-то за экватором жизни, под надтреснутым невставшим солнцем. Поебать и на то, сколько долбоебов побывало в его недружелюбной и неуютной постели. Но лишь интересно, как быстро он выставлял этих уебков за дверь. Потому что у него под этим блядушным дешевым чокером — саднящая метка. Его, Сатору, клыков. Его омега. В один момент отбившийся от рук по собственной глупости. Без объяснений, записки или хотя бы короткого сообщения через неделю в месседжер. Разрыв по-английски — нихуя не вежливо, но очень без чувств, — чистый холод туманного Альбиона между ненаписанных строк хотя бы в смс «пока, придурок, ты мне надоел». Блядь, хватило бы и такого. И сейчас он стоит перед ним блудливым мороком, давя самим своим существованием. Показывая, чего лишил Годжо. И, сука, улыбается так. ТАК. Словно они старые школьные друзья, не прячущие каждый ебаный день под выглаженными воротниками две блеклые метки на коже. Стекло у губ, оставляющих отпечаток приторно-сладкого блеска на бокале. Ох, да, Сугуру держит в руке чистый Ballantine’s безо льда и прочей хрени. В отличие от Сатору с его колой в бутылке, по которой снисходительно мазнули взглядом. — Повторите, пожалуйста. Гето залпом опрокидывает остатки виски и оставляет пустой увесистый рокс на стойке, который бармен сразу же меняет на полный. — Как дела? Легкий наклон головы, оранжевый неон лампы, разлитый по коже. Сатору глазами заучил этот вопросительный жест. Он видел его каждый день — по памяти, по секундам может рассказать, что будет дальше. Вот сейчас Сугуру сдвинет брови, указательным пальцем поправит прядь на лице (в школе она была немного короче), затем прищурится и улыбнется только правым уголком накрашенных губ. — Сугу, — в такие моменты кажется, что всех слов этого мира не хватит, чтобы описать сумбур, происходящий в быстро пустеющей голове, — может, лучше поговорим о погоде? Обсудим ситуацию на рынке ценных бумаг? Тебе ли не похуй? Если честно, он сам удивлен. Можно было сказать, что день охуенно-отличный-солнце-как-всегда-светит-сильнейшим-мира-сего. Но вышел лишь третьесортный сарказм, слабый даже для того, чтобы огрызнуться перед бывшим. А как, блядь, у него могут быть дела, когда альфа внутри почувствовал принадлежащего ему омегу с его меткой под тонкой полоской кожи? Омегу, запах которого он голодным волком учуял на входе в этот сраный бар. Пиздец. Омегу, которого он не видел несколько лет, а теперь может рукой дотянуться, чтобы подправить размазанный блеск на губах. На этих влажных блядских тонких губках с острым язычком за ними. — Кисуль, не забудь оплатить счет. Сугуру откидывает волосы с лица хорошо поставленным движением и не оборачиваясь уходит в глубину зала. Годжо остается лишь поспешно выхватить из кошелька пару крупных купюр и не глядя затолкать в руку бармену, только бы не упустить из виду Гето. Хищник внутри довольно скалит острые зубы — почти что преследование жертвы (которая совсем не боится быть пойманной). Хотя блядушная сладость настолько дразнит рецепторы, что Сатору с закрытыми глазами отыщет свою добычу. Стоит сказать спасибо самому себе за то, что побрезговал дешевыми кабаками и выбрал место с отдельными туалетами. Нет, не то чтобы Годжо привлекал банальный туалетный трах и уж тем более быстрый перепих или минет на скорую руку в кабинке, где через почти картонную стену будет ссать какой-нибудь хрен. Нет, спасибо. Но если Сугуру, виляя своей задницей в кожаных штанах, поманит его хотя бы пальцем за собой… Он, сука, побежит послушным кобелем. Потому что именно так действуют феромоны. Именно так на него действует Гето. Нужная дверь угадывается с первого раза — конечно, на ней словно жирная метка по всему полотну, ярко сигнализирующая: «Я здесь, выеби меня!». За ней Сугуру, щурит глаза. Поганец не выглядит, как несчастная, загнанная в угол овечка; скорее хитрый койот, сбросивший маскарадный костюм. Со своими поблескивающими клычками и вожделеющим взглядом. Разговоры? Объяснения? Хах. Не в их стиле. Абсолютно. В школе они не были одной из тех сладких милых парочек, что держатся за ручки и не отлипают друг от друга. Всё было как-то слишком быстро, мимоходом. Жесткие поцелуи между драками; возня и потасовки, предпочтённые нежным прикосновениям, а споры — задушевным разговорам где-то на скамейке в зелени парка. Черт, да они даже не ходили в кафешку, как все эти парочки. Сейчас тот же самый сценарий. Пара убийственно ласковых фраз «ну что ты, как шлюха». Грубый хват в черных гладких волосах у самого скальпа — словно последняя попытка показать, кто тут главный. Сатору, как всегда, догоняет. Пальцы дергают молнию на ширинке, тянут эти ужасные (охуительно великолепные) кожаные брюки вниз, перебирают бесконечное количество пуговиц на рубашке (всего семь, две пришлось вырвать с мясом), чтобы запустить ладони под нагретые от тела сегменты портупеи. Прикасаться к Сугуру — это как бояться обжечься. Вот только Годжо знает, что нахуй сгорит заживо. Он слизывает бальзам с губ, водит носом по сраному чокеру, который не дает дотянуться до собственной метки, чтобы обновить ее. Получает в ответ игривые легкие поцелуйчики, томные смешки и небрежное «Сатору, ты как шавка, фу», сопровождающееся похлопыванием по плечу. Запускает руки между ляжек; трогает, если не лапает, грубо и вульгарно за задницу; сжимает через ткань боксеров член и яйца. Может быть, нужна была прелюдия? Но нахрен. Альфа внутри требует вернуть себе своё. Проучить омегу, вертящего хвостом при посторонних, позволяющего глазеть на него сквозь эту полупрозрачную рубашку, подставляясь под похотливые взгляды уебков вокруг. — Эй, Сугу? С каких пор ты любишь давать в туалетах? Годжо не дает ответить: рывком разворачивает к себе спиной, заставляя упереться в столешницу рядом с раковиной, аккурат напротив зеркала. Там его отражение с довольной ухмылкой и глазами, потемневшими до цвета тайфуна, способного снести парочку городов. В воздухе висит вязкое марево перемешавшихся между собой феромонов, словно сахар на лезвии ножа. И можно кожей почувствовать, насколько наэлектризован воздух. Колено расталкивает ноги шире, пальцы в трусах между ног. Без лишних нежностей и сантиментов. Сатору торопливо толкается одним пальцем. И, черт, это ощущение, которое он бы хотел забыть, но никогда не сможет: — Блядь, ты всегда течешь, как девка, — урчит голодным зверем прямо на ухо. Едва коснувшись Сугуру, становится понятно, что он мокрый и горячий. Можно даже не сплевывать лишний раз на пальцы, чтобы вставить их в дырку. — Заткнись. Гето еще более нетерпеливый и жаждущий. Он скидывает одежду, льнет спиной к Сатору, вертит бедрами, чтобы насадиться глубже на два пальца в своей заднице. И по тому, как он сжимается на них, очевидно — ему маломаломало. — М-мх, Тору, — откинутая голова на плечо, горячий шепот в шею, — вставь, я готов. Годжо проталкивает третий палец, растягивая узкий вход, и перестает спешить. Просто в размеренном темпе трахает всхлипывающего Сугуру. — Давай потише, красотка, — подушечки пальцев давят в бугорок простаты. — Ты же понимаешь, что тут уже все поняли по твоим феромонам, что тебя имеют, как потаскушку? Они встречаются взглядом в зеркале. Ебать. Как бы Гето отчаянно ни цеплялся за столешницу, как бы ни извивался на пальцах, текущий и нуждающийся, он всегда будет сводить с ума одними ужимками и хриплым голосом: — Ну ки-и-и-ис, — сучья улыбочка на губах и елейная интонация, — хочу твой член. И Годжо готов убить только за одно «кис», оброненное Сугуру. У них не было этих миленьких тупых прозвищ или нежных обращений. Лишь по имени. Но однажды случайно вырвалось короткое и неловкое «кис», которое Сатору потом не раз вытрахивал в виде стонов или внимательно ловил в обычных разговорах. Больше никто не звал его так. Он бы не позволил. — Если я узнаю, что ты хоть раз назвал какого-то еблана так же… Ладонь на шее, кадык мерно ходит под раскаленной солоноватой кожей. Годжо кладет руку поверх чокера, сдавливая горло. Забывать о том, что альфы ничем не лучше животных, — опасно. Особенно если речь идет о помеченной омеге. Запах феромонов меняется на удушающе тяжелый, воздух вибрирует опасностью. Сатору обычно — идеальные рубашки стоимостью с чью-то зарплату, беззаботная улыбка до углеводной комы и обещание безумия на двоих в глазах за поблескивающими линзами очков. На вкус он был невыносимо-катастрофически-безмерно хорош. Как петрикор. Как нечто эфемерное и неуловимое. Никогда и никому. От хорошего настроения не остается и следа. Осознание того, что это банальная ревность, неприятно ткнуло куда-то в солнечное сплетение, выбив воздух. Ревность к бывшему, который ушел от него пять лет назад. Хах. А сейчас он, как ебаный дурак, пытается что-то доказать самому себе или им обоим, собственнически покрывая омегу флером своих феромонов, которые должны еще неделю показывать всем вокруг, что Сугуру принадлежит ему. — Кончишь или от пальцев, или никак. Понял? Судорожные вздохи ртом в попытке поймать больше кислорода; короткие ногти скребут запястье руки, держащей шею крепкой хваткой. И ноль усилий вырваться. Гето послушно обмякает в широких ладонях, тихо поскуливает от резких движений фалангами. Пытается дрочить в такт толчкам в полурастянутой дырке. Оргазм накатывает внезапно, и — спасибо скудным запасам воздуха в легких — вместо крика изо рта вырывается глухой стон, который не слышно за музыкой, играющей в баре. Перед глазами еще пляшут яркие пятна, когда Сатору моет руки и помогает салфетками убрать сперму с зеркала и раковины. Помогает, с какой-то трогательной заботой, одеться; ловит за подбородок и поправляет макияж, облизнув большой палец, чтобы вытереть потекшую тушь (он делает лишь хуже). — Куда собрался? — Сугуру ловко меняет их местами, и теперь в столешницу вжат Годжо. — Я же сказал, что хочу твой член. Спасибо всем богам, но сегодня на нем обычные брюки, которые вместе с трусами (сегодня он прославляет Томми Хилфигера) оказываются где-то на щиколотках в течение секунды. Сатору успевает перехватить стояк у основания, пока до него не добрались цепкие пальчики с серебряными колечками на них. В принципе, он согласен просто погонять член в кулаке на вид перед собой. — Сугу, на колени да на грязный пол? И всегда ли Гето был таким трогательно послушным? С этим открытым горячим ротиком, просящим, чтобы в него сразу же толкнулись глубоко. По ватерлинию, отмеченную чокером. Ох. В некоторых желаниях иногда сложно себе отказать. Сатору с удовольствием шлепает Сугуру мокрой головкой по щеке, елозит ею по губам, размазывая предэякулят и блеск. Крепко держит за подбородок, не давая сжать челюсть. Раз за разом заводит ствол за щеку, натягивая кожу. Прелесть. Наигравшись, отдает инициативу омеге, который сразу же прилежно слюнявит член по всей длине. Вылизывает поджавшиеся яйца с таким наслаждением, словно это два шарика мороженого в вафельном рожке. Макияж был ошибкой. Потому что, если так умело брать в глотку, слезы неизбежно потекут из глаз, оставляя за собой нефтяные разводы туши и подводки. Насколько вежливо кончить в рот своему бывшему? Сатору не определился, но это явно то, чего добивается Гето, пока так нежно обсасывает головку, надрачивая ствол. Боги. Ну конечно Сугуру глотает, не поморщившись и не удивившись, когда через пару минут таких старательных ласк и такого способного языка, Сатору изливается, не успев толком предупредить и прохрипев парочку ругательств. Из туалета Годжо выходит первым, ничуть не стесняясь, и плевать, что от них несет сексом и феромонами так, что нельзя не заметить. Они не прощаются. Не курят вместе на выходе, не бросают дежурных фраз. Просто Сугуру повторяет свой любимый сценарий. Опять.

***

Гето не был жадным или собственником. Не был безумным ревнивцем. Едва ли его могло задеть, возьми кто вещи с аккуратной нашивкой «Гето Сугуру». Плевать. Он не чувствовал себя брошенным, если друзья не звали его на попойки (нахуй не надо) или обходились без его компании при подготовке к тестам. Плевать. До одного момента. До одного человека. Когда внезапно он, не знавший, что такое жадность, почувствовал странную досаду, быстро сменившуюся на гнев и ярость. Сугуру, блядь, не любил делиться им. И было проще уйти совсем, лишь бы не делить Сатору с целым миром. Не умирать от ревности, когда чужие девичьи пальчики с розовым маникюром как будто невзначай касались его белой рубашки или поправляли воротник ха-ха, Годжо-кун, у тебя тут соринка. А он никогда и ничего не мог сказать после, ведь эти простые жесты не грозили закончиться ничем больше невинного флирта. Но, сука, как же не-вы-но-си-мо было каждый раз видеть добродушный наклон головы и улыбку (она должна была принадлежать одному Сугуру), такую незаслуженно вежливую, и благодарное ох, правда? Спасибо, не заметил. Годжо хотелось оградить от всего невидимой стеной, чтобы если хотя бы на него и смотрели, то не могли притронуться. Не то чтобы Сатору таскался за каждой юбкой или штанами с голодным взглядом. Он был откровенно честным, зажимая Гето по углам пустующих кабинетов, сверкая глазами и сыпя бесконечными красивый, такой красивый, блядь, и только мой, и ни капли не обижаясь на грубые тычки и словесные оплеухи я свой собственный, надрывно вытолкнутые через это симпатичное горло с кляксой метки. В один вечер стало настолько невыносимо ясно, что лучше не держать в своих руках ничего, чем постоянно бояться потерять. И вот внезапно, но очень естественно они стали заклятыми бывшими, рьяно делающими вид, что ничего знать не знают друг о друге. Что им катастрофически похуй на то, с кем он и когда он. Сатору — мистер-я-выебал-всех-общих-знакомых-тебе-на-зло. Сугуру — я-дотрахал-тех-кого-ты-не-смог. Даже не общаясь, они смогли договориться — если Сёко напишет, что на встрече будет один из них, то второй не приходит. Со временем договор оброс новыми правилами: не упоминать имя, не показывать общие фото, не ходить в те же места, где был он, не рассказывать истории с ним. И чтобы забыть друг друга, не вспоминать горячие росчерки касаний по коже, не ощущать фантомом в рецепторах запах, не сдерживать сущность внутри, которая рвется к той другой сущности другого человека, им помогла бы исключительно парная лоботомия. — Он написал, что придет. — Спасибо, Сёко. И в этот раз Сугуру решил прийти тоже.

***

Нет, Сатору не ведет себя, как брошенная после одной ночи омега. Нет ничего зазорного в том, чтобы постоянно проверять телефон и изводить подругу сообщениями, отправляя ей вопросительное «он ничего тебе не говорил?» каждый час и извиняющийся смайлик с опоссумом вдогонку. Он просто, блядь, хочет понять: что это было? Сугуру, с которым они вообще не должны были встретиться в баре. Сугуру, который затащил его в туалет ради траха. Сугуру, который воспользовался секундной заминкой и съебался, оставив после себя больше вопросов, чем ответов. И если на утро Сатору ждал хоть какого-то сообщения вроде «сорри, это была ошибка» или «ты всё еще неплох», то через день игнора он решил, что всё-таки заслуживает хоть каких-то объяснений. Извините, но что говорят бывшему, с которым не виделись последние несколько лет, а потом, озверев, как псина, от ревности, оттрахали пальцами? Кто-то уже снял тикток на этот случай? Пожалуй, пригодилось бы. Ну так, друг просил. Конечно, ну конечно у него есть номер Сугуру, тот не менял его со школы. И совсем не удивительно, что в чате — тонна непрочитанных сообщений, которыми Годжо его засыпа́л. Идите на хрен без лишних вопросов, окей? Быть у бывшего в черном списке — это совершенно обычное явление. Даже если этот бывший — помеченный тобой омега. Сатору решил, что даст себе еще пару дней подумать. Ну, прежде чем названивать с левых номеров или заявиться прямо под дверь к Гето и устроить типичный скандал «альфа завоевывает омегу с букетом роз, соседи плачут от счастья». Может, Сугуру передаст через Иеири хоть что-то. Грубое «отъебись и гуляй» его устроит. Телефон вибрирует уведомлением. Не требуется и секунды, чтобы пробежаться глазами по дисплею (пальцы не выпускали айфон с самого утра) и охуеть. Капитально. Бесповоротно. Сообщение с адресом и одним словом «сейчас». Отправитель: Гето Сугуру. И можно ли в этом мире чувствовать, как загнанно бьется твое глупое-глупое сердце? Город смазывается в одно больше пятно. Улицы и люди. Светофоры и дороги. Навигатор ошибся, и Годжо оказался в точке назначения на пятнадцать минут раньше, но на три штрафа беднее. Как будто это имеет значение. Ничего, всего несколько широких шагов по коридору до двери с нужной цифрой — и он вытрясет из Сугуру все ответы или хотя бы попытается понять, что происходит в этой голове, чрезмерно занятой спутанным клубком мыслей. То, что ситуация перешла в разряд «всё пиздец», Сатору понял, когда ручка податливо щелкнула вниз. Пиздец. Ебаный пиздец. Можно сколько угодно быть охуеть каким элитным альфой с титанической выдержкой, но когда тебя за шкирку окунают в марево феромонов течной омеги, это срывает последние предохранители. А если это феромоны омеги, которую ты пометил, то остаться спокойным примерно ноль шансов. Зуд в деснах ни хрена не фантомный. Зверье внутри напряженно замирает и скалит клыки. Зрачок сужается, ухватив добычу. Рецепторы еще на входе забила блядушная сладость (блестки между сисек стриптизерши и ее дешевый спрей для тела). Кажется, Сатору забыл как дышать. — Ну привет. Сугуру встречает его сразу же в прихожей. С недобрым прищуром (это заводит только сильнее) и скрещенными на груди руками. Ничего хорошего эта поза не обещает, но Годжо согласен вообще на всё. — Сугу, я тебе не альфа по вызову, — то, что он на всё согласен, еще не значит, что Гето так легко получит свое. Его мутит от ярости от одного осознания, сколько уебков было с его Сугуру во время течек. Таким беззащитным (но эй, это точно не про него, но всё же) и уязвимым. Не хочется даже думать о том, как он коротал свои прошлые циклы за последние несколько лет. — Это из-за твоих ебаных феромонов альфы! Нет, из-за твоей, блядь, метки! — Сугуру словно задыхается. Он зол до слепых пятен перед глазами, до сжатых кулаков, присматривающих себе место на челюсти Сатору. Но одновременно подстегивается жаром течки. И вертлявая омежья сущность не дает решить: не то врезать, не то сесть на стол и раздвинуть ноги пошире. — И ты, как шлюшка, прибежал за моим членом? Годжо дразнит. Имеет силу и власть прямо сейчас, и это дорогого стоит. Хотя неясно, кто сорвется первым — Сугуру, горячий и из последних сил удерживающийся, чтобы не зажать Сатору где-нибудь между вешалкой для одежды и зеркалом в пол, или альфа, у которого рвет крышу только от запаха кожи омеги. Ему нахуй не нужны феромоны, чтобы прятать заострившиеся клыки. — Уверен, что это я прибежал? — эти сучьи пальчики с лаком (оказывается, не черным, а темно-фиолетовым) уже забрались под футболку и неспешно исследуют сантиметр за сантиметром напряженных мышц. Колено Гето забирается между бедрами, потирая вставший член. Блядски хорошо даже через джинсы. От капитуляции отделяет пять секунд и пара движений о чужую ляжку. Нет. Проигрывать нельзя. Руки давно отработанным движением проскальзывают в домашние штаны (спасибо, что кое-кто не избавился от привычки носить эту стремную пародию на хакама), чтобы пройти знакомым маршрутом: приласкать между ляжек, нырнуть в боксеры и сразу толкнуться пальцами в мокрую дырку. Потому что кое-кто течет так сильно, что животное внутри буквально чувствует, как течет смазка по этим мускулистым ногам. Возня в коридоре занимает непростительно долгое время. Им не нужно спешить, как в баре. Никто по пьяни не будет ломиться в хлипкую дверь, поэтому можно без спешки изводить друг друга одними лишь касаниями. Сатору, как можно крепче прижав к себе Сугуру, трется о жесткую ткань, в ритм растягивая двумя пальцами узкий податливый вход. Ловит хриплые выдохи губами. Не приближается к лицу, чтобы не поцеловать (псина внутри скулит и требует засадить свой узел поглубже). Ни один альфа никогда не сможет противостоять своей омеге, которую хотя бы единожды пометил. Малейшего запаха течки будет достаточно, чтобы очертя голову бежать послушным кобелем за целью. Сдержаться невозможно. Подавители, блокаторы, фильтры… Это всё равно, что лечить ломку аспирином. И думается, что, блядь, у них и не могло быть по-другому? Ну, так, в порядке общего бреда, можно было сначала сходить на свидание? Или обменяться парочкой фраз, в которых бы не фигурировали взаимные упреки и оскорбления. Но это же Сугуру. А разобраться в том, что происходит в его голове, никогда не было по силам ему самому. И, видимо, сейчас ему не по силам даже формулировать предложения сложнее, чем бездумный скулеж: — Ох, Сатору, — еще немного — и он точно нахрен порвет футболку на Годжо, чтобы прижаться еще сильнее, — Сатору. — Ну же, детка, скажи словами. Очень легко сдаться перед потерянным взглядом Гето; перед тем, с какой готовностью он подается на пальцы и тянется к ширинке на чужих джинсах. — Я не вставлю тебе, пока не объяснишь, что это была за хуйня в баре. — А тебе не ебется без разговоров, да? Это не то чтобы игра по правилам. Почти что расплавленный течкой мозг не может быстро придумать складную ложь, выдать что-то резкое и саркастичное, как любит Сугуру. — Я… не знаю, — проще поделиться правдой, хотя он сам еще не до конца осознал, какого хрена решил выйти из дома тем вечером. — Ох, хотел просто встретиться? — Ты всегда одеваешься как шалава на встречу со старым другом? Ладно. Черт, хорошо. По крайней мере, это не было случайностью. Подождите. Блядь. Это не было случайностью? Первым теряет самообладание Гето. Близость его альфы и три пальца, которые так и не переставали давить в простату, не дают даже соображать, куда там до размышлений о высоком: — Если не собираешься трахнуть меня прямо сейчас, то проваливай. Слышали что-нибудь о воспитании животных? Сатору прямо сейчас готов образцово-показательно продемонстрировать любую команду из норматива по дрессировке. Ему не хватает только ленточки на груди «Чемпион породы», когда он без лишних сантиментов валит Сугуру прямо на холодную плитку в прихожей. Не то чтобы тот против. Кажется, слышен звук рвущейся ткани, когда Годжо в спешке избавляет омегу от бесполезных тряпок. В любой другой ситуации на него бы уже недовольно шипели, но сейчас им обоим плевать. А потом Сатору, сам не поняв, как, оказывается на полу под Сугуру. Даже не успев раздеться, лишь стащив дурацкие джинсы куда-то на бедра и вывалив набухший стояк из-под резинки боксеров. И, черт, Гето совсем с ним не церемонится. Несколько грубых движений насухую по стволу (это даже по-мазохистски приятно), взгляд сытого лиса из-под ресниц. У них нет лубриканта под рукой, но это даже не нужно, когда Сугуру уже так намок. И когда член притирается между горячих и мягких ягодиц, собирая всю выступившую смазку… Господь, если ты существуешь где-то там на небесах, Сатору понял, что значит быть в любви, даже не долбясь в эту миленькую дырку. Остается абсолютно неясным, кто в итоге оказывается жертвой, а кто — хищником, потому что, оказавшись буквально распятым (Годжо слишком часто за вечер вспоминает религию, но, боже, он готов уверовать) под Сугуру, понимает, что зверь внутри был пойман в медвежий капкан. Но, если честно, он не выбирался из этих оков последние пять лет. Когда Гето успел стать таким умелым? Ловкое движение, и вот его задница скользит с мокрым причмокиванием по члену, вбирая каждый сантиметр до основания. Сатору снова чувствует себя неловким девственником, который впервые в жизни осознал все радости проникающего секса после пары лет упорной дрочки. Серьезно. И либо на него так действует течка омеги, либо тот факт, что, блядь, его Сугуру наконец-то сидит на его члене. Хотя сложно сказать «сидит», когда он буквально скачет с остервенением, запрокинув голову так, что концы отросших волос гладят саторовы бедра. Можно возмущаться, что Годжо обманом позвали на чай, но вместо Габы в кружке выебали… Однако он не в том положении, вообще-то. И пиздецки очевидно, что Сатору сейчас в иерархии находится где-то между силиконовым дилдо с блестками-звездочками и анальной пробкой с игривым стразиком на стопоре. Что ж. Если это потребуется, то да. Он готов побыть самым вкусным и самым твердым членом, которым Сугуру себя оттрахает. Просто наслаждайся, детка. Потому что этот безумный секс в прихожей имеет свои плюсы. Один большой плюс в виде зеркала, в котором сейчас отражается спина Гето. А Годжо никогда не жаловался на плохое зрение. Это гребаное порево со всех сторон. Ему прекрасно видно, как елозит задница по стояку, как сочится смазка из жадно сжимающейся дырки и как, о боги, растягивается кромка мышц вокруг ствола. Ладно. Хорошо. Ради такого шоу Сугуру может использовать его как личный фаллоимитатор каждый день. — Блядь, я сейчас. Очередная смена позиций, и Гето оказывается на четвереньках, вжатый разгоряченной кожей в успокаивающую прохладу мрамора. Но всё, что его сейчас заботит, — это собственное удовольствие и набухающий узел Сатору, который тот не торопится ему дать. Сатору сжимает талию до белых пятен на коже, тянет на себя, бездумно вдалбливаясь снова и снова под недовольное шипение, — схватился так сильно, что выдрал несколько волосков из прядей, попавших под пальцы. Сугуру практически ненавидит себя, когда его блудливая омежья сущность хнычет, выпрашивая, чтобы ее залили спермой. — Кис, пожалуйста, — тихие бормотания заглушаются в сгибе локтя, куда Гето утыкается лицом, чтобы в общем коридоре не было слышно его голос, — в меня, бля-я-я, кончи в меня! Но когда до оргазма остается пара толчков, Сатору поспешно выходит, заменяя член пальцами и дотрахивая под недовольные стоны: — Тш-ш, детка, ты меня же сожрешь живьем, если я сделаю, как ты хочешь. Он, не сдерживаясь, спускает в ложбинку на спине, пока Сугуру, сжимаясь на его пальцах, бьется в оргазме, пачкая пол. Продолжают они уже на диване в комнате. У Сатору нет ни времени, ни желания разглядывать, как уютно Гето обустроил квартирку. Прямо сейчас ему на это настолько похуй, что он не заметил бы даже отсутствия двух стен из четырех. Весь мир сузился до одной неблагодарной задницы, которую следует воспитать. Теперь правила задает альфа. — Хочу на тебя смотреть, — Сугуру укладывают на спину, задирая его ноги себе на плечи, — жаль, что ты сегодня без макияжа, ты такой красивый, когда выглядишь заплаканной шлюшкой. Нет, Годжо ни в коем случае не ублюдок, который собирается довести Гето до слез своим ебланским отношением. Скорее хочет отлюбить и заласкать до такой степени, чтобы единственное, что осталось в голове у омеги — это имя его альфы. Член без сопротивления входит, растягивая податливые влажные стеночки. Ну как тут удержаться, чтобы не отыметь его до беспамятства и всхлипов? Интересно, у Сугуру те же слабые местечки, что и пять лет назад? О да. Он все так же послушно открывает рот, чтобы пропустить в него язык Сатору, который помнит, как Гето однажды просто кончил, целуясь с ним. — Всё еще такой вкусный, — Годжо довольно урчит, вылизывая чужой рот, аккуратно прихватывает зубами губы. — Давай, крошка, покажи язычок. Он сразу же сплевывает, попадая не только на язык, но и на подбородок; собирает слюну пальцами, чтобы затем растереть ее по щеке. Черт, альфа хотел бы просто оставаться в нем, в его горячей текущей дырке, жадно принимающей в себя стояк и, если потребуется, узел, при этом выглядя, как чертово искусство. Сугуру — это каждое долбаное красивое слово, что было записано в Оксфордский словарь. От тонких черт лица до прядей, разлитых по плечам. И Сатору, любовно касаясь, сгребает полотно волос наверх, оголяя шею. Запускает пальцы под чокер, оттягивая его, чтобы подобраться к метке, но не трогает клыками — лишь дразнится, прикусывая кожу вокруг. Гето под ним буквально задыхается. Спину выламывает дугой, чтобы подставиться под альфу: под пальцы, под зубы, подо все, что Годжо захочет ему дать в ответ на такое любезное приглашение. Тяжелая ладонь на шее над ошалевшим пульсом, толчки с оттяжкой в растраханной заднице под пошлый аккомпанемент хлюпающей смазки; Сатору спускает ноги с плеч, разрешая обхватить себя бедрами за жилистые бока. Им обоим уже не продержаться дольше. Но когда Сугуру чувствует, что альфа снова собирается выйти из него, обхватывает руками зашеек, прижимая к себе: — Сато… — губы ведут мокрую дорожку по бьющейся жилке, оставляя мимолетные поцелуи на старой метке. — Я убью тебя, если ты снова вытащишь. Если твой омега тебя просит, ты не в силах отказать. А Годжо — хороший и послушный мальчик (и Гето может сколько угодно из него веревки вить своими пальчиками). Он крепче вжимает Сугуру в обивку дивана; заталкивает свой узел глубже, словно хочет чуть ли не слиться, срастись молекулами и перемешать запахи феромонов. Комната насквозь прошита запахом летней грозы с нотками растоптанного на мокром асфальте жасмина. Узел почти что болезненно растягивает изнутри; сжимающиеся стенки чувствуют, как сокращается член, выталкивая порции спермы. Сучья омежья сущность довольно скулит и ластится маленькими острыми клычками к железе, и… — Блядь, детка? Сугуру смыкает зубы на шее, когда его накрывает собственный оргазм, цепляется короткими ногтями за спину, пока альфа успокаивающе оглаживает дрожащее тело под собой. Они еще в сцепке; придется подождать не меньше получаса, пока организм, одуревший от гормонов и запахов, успокоится, и узел спадет. *** Ничего, если он скажет это вслух? Но Сугуру иногда бывает такой сукой. Стоило только разлепиться после секса (кое-кто обкончался пубертатным подростком себе на живот), как Гето натянул это свое недовольное выражение на лицо. Сатору почти оказался за дверью в одних трусах с комком одежды в руках на радость соседям, но в последний момент решил, что не-а. Нахуй. Если Сугуру позволяет себе так с ним обращаться, то быть джентельменом в ответ… эм, на такое дерьмо он не подписывался. Иногда рот нужно открывать не только, чтобы заглотить член, да, красотка? — Либо ты рассказываешь, что за поебота здесь происходит, либо можешь забыть, как меня зовут и мой номер. Потому что сейчас — уже невыносимо. Узнавать у Сёко хоть какие-то новости о нём; цеплять обрывки чужих разговоров, пытаясь собрать цельную картину; случайно листать в самый низ среди диалогов, наблюдая, как меняются аватарки одного из контактов… Он не сталкер, это случайно, понятно? И вот его ублюдочно манят к себе, к своим ногам, как уличную псину, чтобы потом грубо оттолкнуть и выставить за дверь. Нахуй. — Я думаю, у нас немного не подходящая ситуация. Во рту настолько сухо, а в голове пусто, что не приходит никакой другой ассоциации, кроме пустыни. Сугуру морщится от липкой испарины, высохшая сперма стягивает кожу. Ебливый трус собирается сбежать в душ, а затем филигранно перевести разговор на другую тему. Очень жаль, но Сатору до сих пор помнит все уловки. — Ты или говоришь, или я ухожу, — потому что он умеет прижимать к стене не только во время траха. — Живо. И Сатору не знает сам — это искусный блеф опытного игрока, или он доведен до той крайней степени, что готов напалмом жечь последние мосты. — В баре я хотел извиниться, — слова звучат глухо и надсадно, почти как прощальная речь перед гильотиной. Годжо на это отвечает, лишь нетерпеливо цокнув и беспардонно перебив: — Сугу, если рот хотят использовать для извинений, им говорят, а не сосут. Гето терпеливо дожидается окончания скабрезного монолога (сборник в пяти частях как и куда девать зубы, и почему нужно обязательно глотать), чтобы продолжить мысль. — Я тогда не должен был… — Не должен. Секундная заминка. Оба знают, о чем идет речь. И отлично понимают, насколько это бездарный диалог, который встречается в дрянных книжных романчиках и низкобюджетных мелодрамах на один вечер с рейтингом ниже среднего. Боже. Блядь. Да Сатору легко угадает любое следующее предложение (просто смотрите за руками и не читайте низкопробную хуйню): сейчас он извинится, потом скажет, что был долбоебом, следом добавит, что не переставал любить, а закончит чем-то вроде «но мы не можем быть вместе». Занавес. Овации. Все рыдают. — К делу. Мне надоела неопределенность. Чего ты хочешь? Нужно просто пережить очередной заеб бывшего и пойти домой. И встретиться снова через пять лет. Вот это, сука, планы на будущее. — Тебя. Вообще-то, в этом скромном предложении пропущена пара слов. Но это ведь не важно? Важен ли хорошо заученный, выжженный на подкорке, тысячи и тысячи раз отрепетированный текст, который должен был начинаться с извинений, не в одно «прости», а с нормального человеческого разговора. О том, что подростки глупы, и если кажется, что проще совсем не любить, лишь бы не было больно, то это полнейшая хрень. О том, что каждый год жила странная уверенность, мол, поздно уже просить прощения, момент проебан. Проще смириться. О том, что нет веры во вторые шансы. Особенно для трусов. А этот диалог должен был состояться года четыре назад. И остается смотреть на метку на саторовой шее, которую он обновил пару минут назад. Чисто из собственнических побуждений. Как будто ничего кроме материального ему более не доступно. Бери тело, бери член, узел, секс. Чистая физика. Никаких проблем. Только порно. Забудь, что существуют чувства, — это не для тебя. Не с Годжо. Но, так и быть, можешь урвать кусочек того былого Сатору, который сох по тебе так давно, словно это было в другой вселенной. Топкая тишина забирается в уши. Льется в горло вязким мерзким ощущением. Стопорит дыхание. Гето ставит на кон всё, что у него есть. Гето не дышит. Он впервые пытается хоть что-то изменить. Исправить, сделать шаг навстречу, даже если его отвергнут. — Хорошо, — Сатору легкомысленно бросает вещи на пол и идет в сторону ванной. — Не проебись в этот раз, Сугуру.