Часть 1
5 июля 2024 г., 22:45
Примечания:
я вложила в эту работу всю свою душу, без преувеличений
Сороковые, роковые, Военные и фронтовые, Где извещенья похоронные И перестуки эшелонные.
1942
Майское ленинградское утро по обыкновению своему началось с очереди за хлебом и долгожданным сахаром — наконец, можно выменять у старого ворчуна из соседнего подъезда добротный кусок сала. Воротившись домой, Саша похватала вёдра, свои и соседкины, и натаскала воды с Мойки. Совсем исхудавшие, дрожащие руки миловидной бабульки, схоронившей давеча второго сына, трудиться больше не могли, поэтому заботу о ней Саша, оставшаяся с недавних пор совсем одна, добродушно взяла на себя: ей, может, и в тягость, но везти мёртвое тело к кладбищу куда тяжелее — это она знала наверняка. — Шурочка, доченька, пропала бы без тебя, ангел мой! — качала головой соседка, утирая рукавами одинокую слезу. — Как помру, так ты карточки мои забери, дорогая. И мебель бери, и книги — всё жги, ничего не жалей. Только живи, милая, только живи. — Бросьте Вы, Настасья Александровна, — улыбалась Саша, протягивая кружку с кипячённой водой и бережно поправляя шаль на худых старушечьих плечах. — Будем с Вами жить ещё долго-долго. И победу вместе с Вами встретим, и ещё не раз поднимем за наш Ленинград бокалы. И только тогда, утешив горестную вдову и мать, Саша куталась в пальто и бежала, что было мочи, к почтовому отделению. Там, в груде чьих-то жизней и смертей, ждало её собственное утешение — фронтовые письма неизвестного солдата, ставшего ей самым близким сердечным другом. Их история началась холодным январём: Саша дорабатывала ночную смену в госпитале, когда военрук прибежал к ней с радостной новостью — военкомат прислал ленинградским девушкам письма молодых советских бойцов, с нетерпением ожидавших ответа. Ей достался последний, самый тонкий и неказистый, конверт от некоего Михаила Московского. Внутри, помимо душевного послания с обещанием самоотверженно бороться за Родину, за Ленинград и за неё, «прекрасную незнакомку», нашёлся портрет молодого человека, светловолосого, улыбчивого, красивого такого, что впору в кино сниматься. Свою фотографию Саша решилась отправить только несколькими письмами позже, после долгих, практически утомительных уговоров Михаила, уверяющего, что в его глазах Саша, как только он увидит её, станет лишь краше, ведь не может быть уродливой та, чьё сердце так огромно и трогательно. Она, конечно, не стала спрашивать, откуда бы ему знать её сердце: что-то глубоко в душе подсказывало ей, что он на самом деле знал. — Валентина Андреевна, доброе утро! — Саша приветливо махнула рукой и, тяжело дыша, опёрлась о стойку. — Доброе, Саша, — почтальонка улыбнулась в ответ. — Ты вовремя, тебя тут и письмо, и посылка дожидаются. Оторопев, Саша удивлённо уставилась на женщину, недоумённо нахмурив брови: — Посылка? — Посылка-посылка, — Валентина Андреевна встала из-за стола и, наклонившись, не без труда подняла с пола увесистую коробку, водрузив её на стойку прямиком перед Сашиным поражённым лицом. — Три килограмма, Сашка, — заговорщическим шёпотом сообщила она, хитро улыбаясь. — Солдат твой богатый, что ли? — Не знаю, — рассеянно ответила Саша, подвинув коробку ближе и вчитавшись в имена отправителя и получателя: неаккуратные буквы подтвердили — Михаил Московский и Александра Романова, никакой ошибки. В глазах застыло недоверие, граничащее с ужасом, когда она вновь посмотрела на почтальонку: — Неужто еды отправил? — Так оно, верно, и есть, — закивала та. — Ты бы несла домой скорее. Бросив беглый взгляд на часы, Саша с досадой покачала головой: — Никак не могу, — и затем схватилась за руки женщины, умоляюще взглянув в понимающие, добродушные глаза. — Валентина Андреевна, родненькая, пускай у Вас до вечера полежит? Я с работы пойду — заберу. Не могу сейчас с собой нести. — Пускай, Саша, пускай, — Валентина Андреевна мягко сжала её ладони. — Иди и не переживай. Даже если почту закрою, дождусь тебя. Саша благодарно улыбнулась: — Я в долгу не останусь, — и, помахав на прощание, побежала прочь. Зимой дорога от почты до госпиталя занимала минут тридцать — бывало, и все сорок. Но с приходом весны и путь стал значительно проще, и сил будто бы прибавилось — Саша добиралась до работы в рекордные пятнадцать минут, а оставшееся до начала рабочего дня время, как повелось, тратила на своего дорогого друга. Вот и теперь, поприветствовав коллег и накинув халат на плечи, она устроилась в углу у окна и торопливо развернула конверт, вынимая лист, исписанный с двух сторон аккуратным, замысловатым почерком с явным наклоном вправо — совершенно очаровательно, если кто-нибудь спросит Сашу. «3/V/42 г. Здравствуй, милая Саша! Пишу тебе из Москвы, здесь проездом, на сутки. Жив, здоров. Утром отбываем в Смоленск, дальше обещают откомандировать на Ленинградский фронт. Буду у Ленинградских стен оберегать твой покой, а там глядишь, побьём фашистскую сволочь и свидимся с тобою. В Ленинграде встретишь меня? Я нашу первую встречу только так и представляю: в Ленинграде обязательно, чтобы ты улыбалась широко-широко, счастливо как на той фотографии и даже счастливее, и чтобы я тебе цветы принёс, а ты меня благодарно в щёку целовала. Я был бы самым счастливым человеком на свете, если бы это случилось. А ты, Саша? Ты хотела бы такой встречи? С письмом тебе высылаю посылку. Продукты, лекарство, тёплая шаль. Ещё книгу для тебя нашёл, про Ромео и Джульету, тебе должно понравиться. Ты, верно, Шекспира этого читала? Конечно читала. Что ты ещё не читала, Саша! Надеюсь посылка до тебя дошла. В ближайшее время не знаю, смогу ли выслать ещё одну, но обещаю при первой же возможности. Пиши письма, Саша. Я теперь ими только живу. Береги себя. Верь в нашу победу. Миша М.» Нежная улыбка расцвела на искусанных губах, и Саша трогательно прижала бумагу к груди, к бьющемуся сердцу, так просто преданному незнакомцу, сумевшему увидеть Сашину душу между многочисленных строк и чернильных клякс. Посвятить ему свои трепетные, искренние чувства оказалось до смешного легко. Всё это время Саша замечала, как крепла привязанность, распустившаяся бутонами прекрасных цветов под рёбрами, и решительно не хотела бороться с ней, без ропота принимая судьбу. Даже если отданное чужим рукам сердце будет разбито, Саша ни на мгновение не пожалеет: в осаждённом городе Мишины письма стали для неё мигом долгожданной свободы — а большего ленинградцам не нужно. — Опять Шуре нашей жених письма пишет? — Опять, Татьяна Степановна. Уж больно наша Шурочка ему приглянулась. Того гляди — заберёт её у нас! — Куда это заберёт? Не дадим! Шура, слышишь? Скажи своему москвичу, что Ленинград тебя никуда не пустит. Хочет жениться — пускай к нам едет. Снисходительно покачав головой, Саша только улыбнулась: оправдываться, что Михаил ей никакой не жених, давно стало пустой тратой времени — пусть дразнят в своё удовольствие. Она взглянула на хихикающих медсестёр и Татьяну Степановну, их терапевта, не пряча в глазах довольную хитрецу: — Если Михаил вздумает жениться, я за ним хоть на край свет пойду — не удержите. Женщины засмеялись, задразнили пуще прежнего — Саша только смеялась вместе с ними. Вскоре стало не до смеха: рабочий день начался со срочно госпитализированных с фронта бойцов, и, пока Татьяна Степановна занималась новоприбывшими, собрав всех медсестёр, на Сашины плечи лёг целый перевязочный кабинет. Управляться с бинтом в две руки — непростое дело, и завершить Саша смогла только к обеду, обессиленно ввалившись в сестринскую, обменявшись понимающими взглядами с девушками, молча смывающими кровь с рук, лишь теперь позволивших себе голодную, уставшую дрожь. Заветные минуты отдыха, такого редкого в стенах ленинградских госпиталей, Саша без раздумий решила потратить на самое важное — написать Михаилу ответ. Выпросив у хирурга в соседнем кабинете чернильницу и бумагу, она устроилась у того же окна и принялась за письмо, с нежностью, вниманием и заботой выводя каждую букву, не желая оставить ни единого места недопониманиям. «19/V-42 г. Здравствуй, Миша. До чего радостно получить твоё письмо! Боюсь, привычка начинать свой день с конверта на почте вскоре станет сильнее меня, и тогда тебе придётся писать мне всегда-всегда. Я бы ни за что не отказалась от этой радости. Даже дряхлой старухой на костылях буду ходить за твоими письмами! Посылку получила. Ещё не открывала, работаю; но сердце моё уже разрывается от благодарности. Я знаю, как тяжело даётся эта страшная война всему нашему народу, как тяжело даётся тебе. Впредь, я прошу тебя не тратить ни время, ни силы, ни деньги на такие дорогие посылки. Поверь — твоих писем достаточно. Но я бесконечно ценю то, что ты сделал, и благодарю тебя. Я всегда буду помнить, как ты, без преувеличений, спас мою жизнь. На Ленинградском фронте каждый день гремит оружие. Страшно. И всё же, я эгоистично жду тебя здесь. Давай встретимся в Ленинграде. Ты принесёшь цветы, а я буду улыбаться и целовать тебя. Я всё для тебя сделаю. Не глупость ли? Но я верю, честное слово верю, что могу тебе доверить свои чувства. Ты достойный человек, не посрамишь девичью честь и не разобьёшь сердце. Поэтому я отдаю тебе всё, что есть во мне, всё до конца, до капли. Что мне терять? Я на этой войне потеряла всё. Быть может, доверившись тебе, я смогу обрести. Совсем не справилась о здоровье, но пишу — значит жива. О большем сейчас и не прошу. Разве что только, чтобы и ты был жив и невредим. И чтобы победа скорее случилась. Береги и ты себя. Буду писать и ждать писем. Саша Романова.» В Ленинграде вечерами не зажигали фонари, и Саша, поправляя съехавшие на переносицу очки, всматривалась в глухую темноту, по памяти следуя шаг за шагом по выученному маршруту до почты. Там задремавшая Валентина Андреевна, как обещала, терпеливо дожидалась её возвращения. Коробку вскрывали вместе. В темноте, подслеповатыми глазами Саше удалось разглядеть две пачки макарон, гречу, сахар, обещанную шаль и книгу, упаковку антибиотиков и три плитки шоколада. Одну из них Саша тут же вручила опешившей Валентине Андреевне. — Ты что, Сашенька? Забери сейчас же! — немедленно отказалась женщина, вернув сладость в Сашины руки. — Возьмите, Валентина Андреевна, прошу Вас, — настояла Саша, перехватив её ладони. — Дочкам дадите, сыну на фронт отправите. Обменяете на что-нибудь, в конце концов. Возьмите, пока на колени не встала. — Глупая! — Валентина Андреевна запричитала, досадно качая головой. Полные слёз глаза поднялись к Сашиному лицу, и женщина прижалась к её лбу благодарным, благословляющим поцелуем и доверительным шёпотом пообещала: — Буду за тебя молиться, Саша. Всю жизнь буду молиться. И за Михаила твоего. Пусть что хотят со мной делают, а я не устану Бога просить о твоём счастье и благополучии. — Письмо моё, Валентина Андреевна… Почтальонка засуетилась, торопливо убежала к столу и, отыскав нужное, протянула Саше конверт. — Завтра почту забирают как раз. Отдам его самым первым. — Благодарю, Валентина Андреевна! Благодарю! Мгновениями позже Саша, едва слыша за колотящимся сердцем хлопок входной двери за спиной, поймала себя на благодарной похвале Богу, сжимая в руках драгоценную посылку.* * *
«17/I/42 г. Шлю тебе горячий фронтовой привет, прекрасная незнакомка! До чего неловко писать человеку без имени и лица, но нет сомнений: имя твоё я вскорости узнаю, а лик твой прекрасен, как утренняя заря над Невой. Что рассказать тебе, северная красавица? Служба моя идёт хорошо, бьюсь не щадя ни себя, ни врага. В декабре освободили Калинин, в январе вышли к Волге. Бережём нашу столицу всеми силами. Я же сам москвич. Как война началась, три части сменил с тех пор, но всё пустяки: лишь бы Москва стояла гордой и непокорённой. А она выстоит, уж в этом не приходится сомневаться. Ленинграду тяжело приходится. Вы наша гордость, ленинградцы. Не падайте духом — и мы не упадём. Всё стерпим. Вести с Ленинградского фронта приходят страшные, но я верю, что не будет ничего страшнее праведного гнева советских победителей, освободителей мира от фашистской гнили! Мы здесь бьёмся за Москву, за Ленинград, за весь наш Советский Союз. Отныне я буду биться и за тебя. Ты только утоли тоску простого солдата — отправь хоть единственное письмо, чтобы знал, что всё это не пустое. А если в сердце твоём хватит щедрости, то расскажи о себе, северная красавица! Светает. Ждут ратные дела. Засим кончаю и с нетерпением принимаюсь ожидать ответа. Миша М.» «24/I-42 г. Шлю тебе горячий привет из холодного Ленинграда, Михаил! Тоска твоя понятна, и если я могу утолить её, сделаю всё возможное. Защитнику Родины отдам последний кусок хлеба — уж письма мне точно нисколько не жаль. Имя моё Александра Романова. Но смелому москвичу дозволяю звать просто Сашей. Рассказывать мне нечего. Я простая студентка, сейчас служу санитаркой в госпитале. Рук не хватает, вот и пришлось выучиться бинты повязывать да уколы делать. Жизнь у нас в Ленинграде многого не требует: лишь бы только утром проснуться и с постели подняться. Ведь если раз не поднимешься, то уж вовек не встанешь. Мама моя так двумя днями раннее не встала — вчера схоронила. Вот и единственная радость у меня теперь — твоё письмо. Как будто ожило что-то в давно отмершем сердце. Надеюсь и дальше получать твои письма. Обещаю писать ответы. Береги себя, Михаил. Саша Романова.» «28/III/42 г. Здравствуй, моя северная красавица! Саша! Наконец ты выслала свою фотографию. Как и говорил я, красота твоего лица сравнима с красотой твоего сердца. Товарищи не скрывают зависти, а я же не прячу гордости. И в прекраснейшем из снов не приснится такой девушки, а мне дозволено назвать её дорогой сердечной подругой. Теперь уж стоит звать тебя боевой подругой. Ведь ты, того не ведая, делишь со мной все тяготы службы, сопровождаешь в каждом бою и верю, что бережёшь. Получаю письма твои и кладу к сердцу поближе, и пули вражеские они от сердца моего отводят. Чувствую, будто знаю тебя всю жизнь, будто тебе одной этой жизнью и обязан. Что же это, Саша? Свела нас сама судьба. Ни в жизнь не отблагодарить мне её за тебя. Расскажи мне больше об этой опере, что ты упомянула. Никогда в театре не бывал. Вырос в детском доме и поступил на службу, ни на что другое времени не было. А потом война грянула. Теперь даже обидно умереть и не увидеть, что так волнует твою нежную душу. У нас в Москве театров много. Как победим, я тебя свожу, позволишь? Мне, чёрствому сухарю, полезно будет, а тебе, думается, приятно. Давеча узнавал об отце твоём. Утешительных новостей нет. Числится пропавшим без вести с прошедшего сентября. Но ты не отчаивайся. Пока не объявлен мёртвым, есть ещё надежда. А если не свезёт, так помни, что он там за тебя сражался, за жизнь твою и безопасность, и долг свой отеческий и человеческий он выполнил достойно. Армия наша движется сейчас к Угре, навстречу 33-й армии. Положение скверное, но отступать некуда — позади Москва. Страх советскому солдату не товарищ, а потому бояться не приходится. Кладу твою фотографию к сердцу. Теперь она мой оберег. Ты уж не серчай, что такую ответственность на твои плечи взвалил. Нет у меня никого, кроме тебя. Умру — так и оплакать некому. С тобой умирать не страшно. С тобой умирать и не хочется совсем, значит буду жить. Свидеться бы с тобой, Саша. Береги себя и жди меня. Найду тебя среди Ленинградских улиц и низко поклонюсь за счастье, которым ты щедро наградила меня. Миша М.» «23/IV/42 г. Здравствуй, Саша! До сей поры не получил от тебя письма. Всё ли в порядке, моя северная красавица? Пеняю на неладную работу почты, плохих мыслей о тебе не допускаю. Покуда не свидимся с тобой, умирать нам нельзя. Поэтому держись изо всех сил, Сашенька. И я буду держаться. Тремя днями прежде попал в госпиталь, но ты не переживай, выкарабкаюсь. Недаром твой портрет храню, уберёг меня от самого страшного. Ты мой тоже поближе держи, вдруг чем да поможет! Думаю о тебе изо дня в день, из ночи в ночь. Не могу и не желаю совершенно избавлять разум свой от твоего образа. Сердечные волнения новы для меня, но как приятны, Саша, как приятны! Как будто жизнь моя в одно мгновение наполнилась смыслом, который я так долго искал и не находил. Я ведь ни на что не надеялся, не ждал ответа на то письмо. Но ты ответила и с тех пор связала нас крепко, неразрывно. Мои мрачные дни озарились светом твоим с того дня, как ты впервые вызвала улыбку мою. Прости мне, я вовсе не поэт и скудные мои знания едва ли помогут выразить всю глубину моей чувственной привязанности к тебе. Знаю лишь, что сердце моё к тебе одной тянется и что жизнь моя тебе одной посвящена теперь. Тебе и Родине, но ты уж не серчай. Как кончится проклятая война, так все порывы моей души станут твоей, исключительно твоей собственностью. Жду твоего письма, Сашенька. Береги себя. Миша М.» «17/VII-42 г. Здравствуй, дорогой Миша! У меня столько радостных вестей! Татьяна Степановна, терапевт наш, выделила мне уголочек на своём огороде, осенью смогу собрать с него урожай. Она мне так предлагала, ни за что, но я так не могу, поэтому отдала ей тот шоколад, что ты присылал. Всю плитку отдала, последняя осталась. Ты не сердись на меня, пожалуйста. Я сладкое люблю очень, но зимой себя шоколадом не прокормить. А так наделаю соленья да буду покойна. Ещё на завтра талон в баню взяла. Как я ждала! Выстирала вещи, приготовила своё любимое платье. Так хочется хоть на единственный день снова почувствовать себя красивой и молодой. Иногда мне кажется, что последние месяцы украли у меня годы, десятки лет жизни и обратили в старуху. В зеркало не смотрюсь — мало ли правда старуха. В прошедшую субботу проводила соседку Настасью Александровну в эвакуацию, в Воронеж к сестре. Оно и к лучшему. Там её врачи на ноги поставят, проживёт ещё долго. Теперь только я одна на нашей площадке осталась. Непривычно. Утром по обыкновению хватаюсь за её вёдра и кричу «Доброго утра, Настасья Александровна», а в ответ — тишина. Радует лишь, что тишина не мёртвая, Настасья Александровна моя просто уехала и будет в безопасности и счастлива. Однажды и мы с тобой тоже будем счастливы. Веришь? Я верю. Разве мы не заслужили? Уж не знаю, есть там кто-то свыше или нет, да точно знаю, что по справедливости за испытание полагается награда, а нас испытали достаточно. Хотя о чём я могу просить? В эту холодную голодную зиму меня наградили твоим письмом, а с ним в сердце моём наступила тёплая весна, теплее, чем когда-либо видели мой Ленинград и твоя Москва. Теплее ялтинского солнца! Вот, что ты для меня на самом деле значишь, Миша. Я знаю, ты поймёшь и не осудишь мою наивную юность за чувства, над которыми она не властна. У ленинградских границ разрываются снаряды, а с ними и моё сердце. С каждым выстрелом замираю и* * *
Сороковые, роковые, Свинцовые, пороховые… Война гуляет по России, А мы такие молодые!
1943
Ночи октябрьского Ленинграда сопровождали затяжные докучливые дожди. Тяжёлые капли стучали в окна, разбивались о стёкла и растекались реками-капиллярами. Тучи, свинцовые, грузные, скрывали последний свет осаждённого города — северный небосвод, направляющий ленинградцев путеводными звёздами по чёрным пустынным улицам. Тихий шёпот ветра заглушал болезненные стоны и разрывающиеся над Невой снаряды. — Шла бы ты домой, Шурочка, — голос старшей медсестры отвлёк задумчивый взгляд от окна. — Третью ночь подряд остаёшься уж, совсем без сил скоро свалишься. Домой… Саша давно не понимала, где теперь её дом. Родительская квартира не грела сердце с тех пор, как опустела промозглой зимой сорок второго. Возвращаться туда с каждым разом становилось только сложнее: не хотелось видеть ни знакомые обои, когда-то оборванные детскими ручками и прикрытые комодом, сожжённым прошлым мартом; ни пыльные полки серванта, когда-то пестрящие обложками книг отцовской библиотеки; ни тесную кухоньку, где давно затихли отголоски маминого смеха. С некоторых пор дом растёкся по ленинградским улицам, переулкам, до самой заставы, до отдалённых фронтовых уголков, где, не щадя ни себя, ни врага, отважно бился за город на Неве смелый москвич, сердечный друг, первая юная любовь. — Не пойду, Анна Сергеевна, — Саша осторожно спрыгнула с широкого подоконника. — Что мне дома делать? Никто не ждёт. Здесь, глядишь, хоть пользу какую принесу. Анна Сергеевна неодобрительно покачала головой, но противиться Сашиной воле не стала: лишних рук в госпиталях не бывало. — Принеси лучше медкарты из сестринской, — попросила она, поправляя толстую оправу очков. Саша послушно кивнула, расплывшись в улыбке. С наступлением вечера свет в госпитале зажигался редко и только в самых отдалённых комнатах, как можно более неприметных вездесущему вражескому взору. В сестринской свет не горел никогда не только из соображений безопасности: здесь, ютясь на двух узких диванах, отдыхали измождённые медсёстры, восстанавливая силы перед грядущим днём и трудностями, которые он непременно принесёт. Войдя внутрь, Саша старалась даже не дышать — лишь бы не спугнуть их чуткий, беспокойный сон, — и тихонько собрала высокую стопку медицинских карт, подперев их подбородком, чтобы не рассыпались. Когда она вернулась, на посту никого не оказалось. С натруженным вздохом опустив тяжёлые карты на стол, Саша наспех осмотрелась — и замерла, заметив у входа и Анну Сергеевну, и пожилого сторожа, и высокую светловолосую фигуру с прекрасным улыбчивым лицом, черты которого она неисчислимое множество раз запечатлевала на бумаге, любуясь и утешаясь в особенно одинокие минуты. — Вот и наша Шурочка! Иди сюда скорее! — Анна Сергеевна замахала рукой, широко улыбаясь. Мгновение — и взгляды встретились: холодные волны Невы столкнулись с ясным московским небом, и сердце Сашино замерло и забилось скорее, сильнее, пробиваясь сквозь рёбра. Время растянулось и сжалось, совершенно исчезло, пока Саша не осознала себя повисшей на чужой шее, оторванной от земли сильными руками, крепко, надёжно удерживающими её от падения в необъятную бездну отчаяния, на самом краю которой она стояла столько дней, нетерпеливо ожидая Мишиных писем, вдруг переставших приходить. Вся боль оказалась залогом нежности, отогревшей ледяное ленинградское сердце. Задыхаясь, захлёбываясь слезами, тянущимися по щекам горячими реками, Саша хваталась за Мишины плечи, за ткань гимнастёрки, тянула ближе, ближе, ближе, как если бы хотела слиться с ним воедино, раствориться в нём, выплавить одну душу из двух. Миша был тёплым, пах «Красной Москвой», порохом и утерянным домом. И в этот момент вся неупокоенная тоска обратилась пылкой любовью. Он едва-едва отстранился, заглядывая в Сашино заплаканное лицо. — Моя милая Саша, — горячая ладонь коснулась её лица благоговейно, будто святыни, — как ты прекрасна… Как я счастлив тебя видеть. — Мишенька… — Саша запнулась, совершенно некрасиво всхлипнула и смущённо поджала губы, мгновенно опуская глаза. Миша тихо, беззлобно рассмеялся. — Ну же, родная, взгляни на меня, — он мягко потянул за подбородок, и Саша безропотно поддалась. Голубые глаза смотрели на неё с неверием и восхищением, от которых всё внутри содрогалось. — Миша, — Сашины пальцы крепче сжались на его плечах, когда он прижал их лбы, легко поддев кончик её носа своим. — Ты здесь… — Я здесь, милая, — Миша притянул её ближе. О том, с какой лёгкостью Мишины ладони могли обхватить её талию полностью, Саша искренне не желала думать — слишком страшно представлять, насколько уродлива её болезненная худоба. — Я прибыл в Ленинград по долгу службы, но завтра вынужден возвращаться на Ленфронт, — объяснил Миша, заправляя выбившуюся из тонкой недлинной косы прядь её волос. — У нас есть только эта ночь… — Только эта ночь… — не тая горечи, вторила Саша. Серый взгляд отыскал добродушные глаза старшей медсестры, наблюдавшей за долгожданной встречей с почти материнской теплотой в улыбке. — Беги домой, Шура, — Анна Сергеевна ответила прежде, чем Саша успел задать вопрос. — Ни о чём не переживай, дорогая. На этот раз уговаривать Сашу не пришлось. Остатками силы воли она оторвалась от Миши и убежала за одеждой, воротившись в считанные мгновения. Анна Сергеевна задержала её у поста, велев не приходить до следующей смены и, конечно, нахвалив её красивого жениха («Ну, Шура, не обманула: и впрямь как из кино вышел!»). Саша даже не стала спорить. Дождь почти закончился, накрапывая редкими каплями. Миша ждал её подле «эмки» в компании незнакомого солдата и, стоило ему увидеть Сашу в дверях госпиталя, тут же выхватил у товарища сигарету и выбросил вместе с собственной, руками разгоняя дым. — Сашенька, — он разулыбался, приглашающе протянув ей ладонь, и Саша, не раздумывая, вложила свою, позволяя Мише по-джентельменски усадить её на заднем сидении. Сам Миша сел впереди, на пассажирское место, но рук они не расцепили, и это совершенно по-особенному взволновало Сашину душу. В пути, коротком, почти незаметном, ей удалось узнать, что Мишиного товарища и сослуживца зовут Алексеем и что в роте их никто не видел товарища капитана Московского таким счастливым, каким он становился, когда читал её письма и писал ей свои нежные ответы. Прощаясь, Алексей осыпал Сашу комплиментами, посетовав на то, что ему не посчастливилось встретить такой очаровательной невесты, но под строгим красноречивым взглядом Миши спешно ретировался, оставив их наедине перед Сашиной парадной. В квартире царили мрак, холод и беспорядок — Саша не объявлялась дома почти трое суток. Пока она наспех разжигала буржуйку и судорожно придумывала, чем кормить гостя, Миша вызвался натаскать воды и принёс несколько бидонов, наполнив до краёв обычно пустующие бочки в ванной. Их ещё в начале войны привёз отец, наказав всегда держать полными на случай критической ситуации, но за все месяцы у Саши не нашлось сил, чтобы принести столько воды хотя бы единственный раз. Ужинали кашей, пресной, совершенно отвратительной на вкус — но Саша давно привыкла, а Миша не посмел жаловаться. Сидеть приходилось на матрасе, который она ещё прошлой зимой перенесла из спальни в кухню, поближе к самодельной буржуйке — единственному источнику тепла, поддерживающего жизнь в её измученном теле. Этим вечером её грели мягко потрескивающий огонь и устроившийся под боком Миша. — Утром Алёша продуктов привезёт, — сообщил он, когда они лежали вдвоём на том же матрасе, укрывшись тяжёлым пуховым одеялом. — Там немного совсем, но я тебе потом вышлю ещё обязательно. — Не нужно, Миша, — Саша прижалась к его груди, вцепившись пальцами в предплечья. — Ты о себе подумай лучше. Я не пропаду, честное слово. В госпитале сейчас хорошо кормят, да и снабжение в город стало намного лучше. — Я настаиваю, Саша. Прими, пожалуйста. Рвано вздохнув, Саша покорно кивнула. В благодарность Миша уронил ей на макушку звонкий поцелуй, крепче сжав в своих горячих цепких объятиях. — Как же с тобой хорошо, — тихо прошептала она, краснея, но совершенно не стыдясь собственных слов. — И мне, Сашенька, — Мишины ладони ласково погладили спину, самыми кончиками пальцев невесомо задевая выпирающие позвонки. — Так спокойно на душе мне прежде никогда не было. Только с тобой, милая. После недолгой внутренней борьбы Саша приняла волевое решение — сейчас или никогда! — и нежно, совсем-совсем легко коснулась губами Мишиного подбородка. Когда возражений не последовало — Миша только задержал дыхание, обмерев, — она принялась рассыпать крохотные поцелуи-касания по его шее, поднимаясь выше и выше: щёки, переносица, лоб, подрагивающие веки. Налитые свинцом глаза её встретились с Мишиными, и одного этого взгляда оказалось достаточно — их губы потянулись друг к другу, как много месяцев тянулись сердца. Целовать Мишу… Саше никогда, никакими словами не удалось бы выразить, как в этот трансцендентный момент яркой вспышкой взрывались её чувства, страстью и волнением растекаясь по венам. В Мишиных руках тепло и безопасно, и так хорошо-хорошо. Он тянул её ближе к себе, гладил плечи и спину, зарывался пальцами в истончённые волосы, цепляющиеся целыми прядями за оставленные оружием мозоли. Он целовал медленно, осторожно, не напирая, не вкладывая в близость ничего, кроме искренней сердечной привязанности. Отдав ему свой первый поцелуй, Саша точно знала, что хочет отдать каждый, все до последнего — ему, только ему одному.* * *
«21/X/43 г. Здравствуй, милая Саша! Покончил с командировками, окончательно вернулся к службе, снова бью немца на поле брани. Алёша всё спрашивает о тебе, уж больно ты ему приглянулась. А мне всё приходится напоминать, что ты только моя, северная красавица. Пусть завидует, поделом ему. Это заставляет меня думать о твоих Ленинградских поклонниках. Уж много их у тебя должно быть. Иногда я боюсь, что ты выберешь не меня, кого-то другого, и тогда мне становится так горько, что хоть вешайся. Но потом я вспоминаю нашу встречу и все мои сомнения становятся пылью. Ты моя, Сашенька. А я твой. И никому этого не изменить теперь. Как кончится война, будем вместе, больше не расстанемся. Я тебе обещаю. Твой Миша М.» «14/XI-43 г. Здравствуй, Мишенька! Передавай Алексею мой привет и наилучшие пожелания и скажи, что я буду рада встретить его снова, как доброго друга. Вот только сердце моё уже безвозвратно отдано другому. Сердце моё — твоё, Миша. Мой первый поцелуй, первая любовь — всё твоё. Нет у меня никого, кроме тебя одного, и никто мне не нужен, только ты, всегда только ты. Я страшилась сказать это прежде, но теперь не боюсь. Я люблю тебя! Люблю тебя всем, что есть во мне! Люблю тебя больше жизни, мой Мишенька! Я только твоя, а ты — мой. И будет так вовек. Береги себя, Миша. Я буду ждать тебя. С любовью, Саша Романова.» «22/XII/43 г. Милая Саша! В ближайшее время писать тебе будет затруднительно для меня. Прошу тебя не сердиться и ждать. Обещаю, что следующее письмо моё принесёт тебе только самые добрые вести, а сейчас я должен сосредоточить все свои силы на то, чтобы вызволить наш Ленинград из осады. Немец злится, бежит в укрытие, но ему теперь не укрыться. Ленинград будет освобождён! Победа будет за нами! Пиши письма, Сашенька. Я буду бережно хранить их у сердца, как прежде, как мой священный оберег. Я прошу Бога отвести от тебя беду, помолись и ты за нас, милая. Скоро свидимся. Я крепко обниму тебя и больше никогда не отпущу. А до тех пор жди меня и верь в нашу Победу. Твой Миша М.» «27/I-44 г. Миша, мой любимый Мишенька! Свободен Ленинград! Свободен, как ты обещал! Мой нежный, мой настрадавшийся город дышит полной грудью, живёт. Живёт! Какая радость, Мишенька! Весь Ленинград толпою высыпался на улицу, мы смотрели салют нашей Победы, плакали и обнимались, незнакомые, но как самые родные друг другу. Разве может быть иначе? В кольце вражеском только мы друг у друга были, только друг на друга полагаться могли. Конечно же мы родные, а Ленинград — Святой отец наш. Этим вечером я проливала слёзы за мой город, но более всего за тебя. Как ты, мой милый? Жив ли, цел ли? Я неустанно молюсь о здоровии твоём и благополучии, прошу Его укрыть тебя от зла, защитить в смертельном бою. Слышит ли Он молитвы мои? Мне без тебя этот мир не мил больше, Мишенька. Только ты мне нужен, только с тобой я хочу делить радости и горе грядущих лет. А потому нет у тебя права такого — умирать! Живи, Миша. Пусть не для меня, но живи, мой милый. Я буду ждать твоего письма. Пиши, молю тебя. С любовью из победоносного свободного Ленинграда, Саша Романова.» «8/II-44 г. Здравствуй, Мишенька! Не получаю писем твоих с декабря м-ца. Помню о твоих словах, помню, что ты сражаешься смело и не имеешь свободного времени. Но как же тягостно твоё молчание и как оно пугает мою взволнованную душу! Гоню прочь дурные мысли, но никак не могу сдержать слёз, стоит представить, что потеряла тебя. Прошу тебя, молю тебя, хоть строчку пришли мне, дай знать, что жив, успокой сердце моё. Я люблю тебя. Твоя Саша Романова.» «26/II-44 г. Любимый Миша! Писем твоих по-прежнему не получаю. Здоровье подводит меня, уж с неделю лихорадит, почти не ем, сил совсем нет. Слёзы не высыхают, покуда всегда думаю о тебе. Знать бы, что жив ты, мой милый… Мне решительно не нужна ни жизнь, ни победа, если не будет тебя. Саша Романова.» «4/III-44 г. Мой милый Миша, я всё жду твоих писем. Не верю, что ты оставил меня. Разве мог ты? Честь и достоинства твои не позволили бы тебе воспользоваться моими нежными чувствами, а смелость и мужество уберегли бы от смерти в бою. Утешаю себя, что таковы обстоятельства, что написать ты не можешь сейчас, но я обязательно ещё получу от тебя весточку. Вчера наградили медалью. За оборону Ленинграда. Висела на груди моей тяжким грузом. Да разве ж я ради этого всё снесла? И всё же — как гордо звучит. Желание у меня все эти годы было одно только — защитить мой город, спасти его хоть как-нибудь, хоть улочку, хоть камушек. И вот теперь получается, что и впрямь приложила к жизни его руку и сердце свои. В этой медали уместилась вся моя страшная юность, вся боль, каждая моя потеря. И я благодарна, что теперь висит она у меня на груди тяжким грузом и тянет меня к земле ленинградской, к родной земле, где я всё вынесла, всё смогла. Вовек мне теперь не забыть ни радости, ни горести моих блокадных дней. Скорей бы свидеться с тобой, мой милый. С любовью, Саша Романова.» «11/III/44 г. Сашенька, любовь моя! Прости мне, милая! Прости, что оставил тебя на такой долгий срок! Никак не мог написать даже короткой записки — таков был приказ. Гадкий немец следил за мной, перехватывал мою почту. Но письма твои я получал, моя милая, и сердце моё изнывало от боли за тебя. Прости мне, родная! Прости! Я обещаю, что не покину тебя, покуда не увижу вновь и не скажу тебе, как люблю, как дорожу тобой, как хочу, чтобы ты была моею до конца наших дней. Я поздравляю тебя с освобождением нашего Ленинграда, нашего города-героя! Всё вы смогли, смелые ленинградцы! Всё выдержали, выстояли! Нам никогда не победить поганых фрицев, если бы вы не прикрывали наши спины, не стояли нерушимой стеной рядом с нами, не берегли нас вашими молитвами. Пусть дышит свободно и стоит гордо победоносный Ленинград! И ты, моя северная красавица, моя храбрая ленинградка, подними высоко голову — это и твоя победа! Ты — героиня! Любовь и жертвенность твои спасли Ленинград, но больше всего спали меня. Мне никогда не забыть твоего подвига. Я люблю тебя. Войне ещё нет конца, но Победа уже близко. Скоро свидимся с тобой и не разлучимся более. Пиши письма, моя милая. Твой Миша М.» «6/VI/44 г. Сашенька! В 20-х числах Алёша будет в Ленинграде, он передаст тебе мою посылку. Ты, пожалуйста, забери её, не противься. Расскажи, как дела твои, милая? Мы нынче далеко от Родины. Вскоре дойдём до самого Берлина да разгромим нацистских гадов! А потом я вернусь к тебе и останусь с тобой, покуда не прогонишь меня. Пиши письма, Сашенька. Я всё также живу только ими. Скучаю по тебе, люблю, целую. Твой Миша М.» «2/VIII-44 г. Здравствуй, Мишенька! Письма твои идут долго, но получаю теперь каждое. Наконец и сердце моё покойно, зная, что жив ты и помнишь обо мне. У меня скоро возобновляются занятия в университете. Работу в госпитале не бросаю, но работать теперь буду ночными сменами и по выходным. Татьяна Степановна мне велела уходить, учиться хорошо да лучше вообще уехать в Москву и там дожидаться тебя. Но разве для того я самое страшное пережила с моим Ленинградом, чтобы теперь оставить его? На склоне нашей победоносной войны я останусь рядом с ним до конца, не бывать иначе. А в Москву я теперь только за одним поеду — тебя встречать, мой милый. Как воротишься с Победою, я буду тебя ждать вместе с нашей столицей. А до тех пор не покину Ленинграда ни за что на свете. На днях получила письмо от Настасьи Александровны, моей дорогой соседушки. Как радостно узнать, что она жива и в добром здравии. Говорит, в Воронеже устроилась хорошо, но сердце зовёт в Ленинград, потому условились: как кончится война, она в наш родной город вернётся, а я её здесь встречу и домой провожу, как провожала в сорок втором. Чувствую, что скоро всё наладится. Жду тебя с нетерпением. Люблю тебя всем сердцем. Твоя Саша Романова.» «11/XII/44 г. Милая Саша! Меня вновь переводят. Маршал Жуков лично запросил на Белорусском фронте, можешь себе это представить? Уж не знаю, чем я так его внимание привлёк, но если требует меня — я пойду без ропота. Великий маршал меня захотел в свои войска, Саша! Чувствую, будто совершил что-то непередаваемо значимое для своей Родины. Стало быть, не зря всё это! Дел у меня нынче много. Но писать тебе буду, милая. Хоть бы минутку для тебя всегда найду, хоть бы две строчки напишу тебе. И ты пиши. Пиши, Сашенька, прошу тебя! Ничто мне столько сил не придаёт, сколько твоё незримое присутствие. Знаю, что сражаюсь за тебя, и тогда точно верю в Победу! Не могу теперь ни сдаться, ни проиграть, потому как от меня зависит благополучие и безопасность твои. А ты для меня теперь важнее всего, любовь моя. Важнее самой жизни! Немца душит советское наступление, а значит, что скоро всё наладится. Скоро мы с тобой встретимся, и тогда я тебя обниму крепко-крепко. И больше нас уже ничто не разлучит, моя милая. Знаю, что обещаю тебе это не впервые, но теперь верю как никогда: будем с тобой счастливы! А пока жду твоих писем и нашей новой встречи. Люблю тебя, Сашенька. Твой Миша М.» «1/I-45 г. Здравствуй, Миша! С новым годом тебя, мой любимый! Пусть этот год станет нам победным! Высылаю тебе новогодний подарок, милый! Варежки и носки вязала сама, меня девчата в госпитале научили. Кисет пошила тоже сама, с вышивкой помогала Настенька, младшенькая дочь Валентины Андреевны, нашей почтальонки. Открытку они с её сестрёнкой Алёной тебе вместе рисовали, очень просили передать, чтобы ты знал, что они тебе благодарны за наш Ленинград и ждут с Победой. Нашла для тебя нитки с иголками; ты говорил, что тебе нужно. Кладу ещё немного сахара и домашнего печенья. В кисете найдёшь мой главный подарок — запонки и зажим для галстука. Это моего отца. Он когда-то, ещё в начале войны, отдал их мне, чтобы я хранила для него. Теперь, когда он погиб, хранить их мне не для кого, потому я хочу отдать их тебе. Это очень важно для меня, но ты для меня важнее всего, Миша. Пускай это станет символом моей любви, моим признанием тебе. Я вверяю тебе всю свою жизнь. Ты теперь далеко от родной земли, но не забывай, что тебя здесь ждут. Поскорее возвращайся домой, мой дорогой Мишенька. Я скучаю. С любовью, твоя Саша Романова.» «28/III/45 г. Здравствуй, милая Саша! Идём за Победой! Праведный гнев советских победителей вот-вот настигнет фашистскую гниль! Помолись, Сашенька. Скоро свидимся! Твой, навсегда только твой Миша М.» «9/V-45 г. Победа, Мишенька! Победа!!! Спасибо! Спасибо! Спасибо! Ты — навсегда герой. Ты — спаситель жизней человеческих. Я кланяюсь тебе до земли, родной, и не устану благодарить и просить Бога за тебя. Какая радость! Какое счастье! Теперь тебе должно вернуться домой и исполнить своё обещание — никогда меня не отпускать. Я твоя, Миша, твоя без остатка. Приходи же за мной, мой любимый! С любовью, с благодарностью, твоя Саша Романова.»* * *
Как это было! Как совпало — Война, беда, мечта и юность!
1945
Сентябрьская Москва встречала ясным ласковым солнцем, тёплым ветром и шумом Ленинградского вокзала. Садовое кольцо гудело машинами, толкалось толпами людей, но не сбивало с ног ленинградское упорство — Саша торопливо неслась, срываясь на бег, по московской магистрали навстречу своей душе, своему сердцу, своей безоговорочной любви. Протолкнуться на Белорусском вокзале представлялось сложной задачей: Саша, маленькая, худенькая, терялась за широкими спинами и пышными букетами. Поезд едва-едва остановился, и улыбающиеся солдаты выбирались в ликующую толпу, приветствовали благодарный советский народ и спешили к своим родным и любимым. А Саша нервно вглядывалась в каждое лицо, выискивая среди них самое желанное, но никак не находя — глаза против воли наполнялись горькими слезами, а пальцы мелко подрагивали. Они не могли не встретиться… — Саша! Саша! Знакомый голос зазвучал в самом сердце. Над рекой голов показалось довольное Мишино лицо — он подпрыгивал и радостно махал рукой. Слёзы всё-таки хлынули из глаз, и вместе с ними Саша сорвалась с места — прямиком в приветливо раскрытые для неё крепкие объятия. И всё вдруг потеряло и вмиг обрело смысл: все эти страшные, мучительные годы показались сущим пустяком перед грядущим будущим, обещанным счастьем и долгожданной возможностью быть рядом. Заливаясь слезами, Саша целовала его лицо, судорожно хваталась за плечи, благодарила, признавалась, любила, любила, любила. Миша только смеялся, нежно, по-доброму, совершенно счастливо, и прижимал её к себе, к груди, к собственной душе, беззаветно отданной в её заботливые руки. Их голоса тонули в шуме радостных встреч и звучали прекрасной мелодией во влюблённых сердцах, и грузные камни разлуки, наконец, упали, позволяя расправить плечи. — Сашенька, моя милая, — он обхватил её лицо мозолистыми, испещрёнными мелкими ранками ладонями и прижался к губам своими в сладком поцелуе, полном обещаний. — Я люблю тебя, Саша. — И я! — мгновенно отвечала она, улыбаясь ему тепло и благодарно, и так любяще, как не улыбалась никому в целом мире. — И я тебя люблю, Миша. Люблю очень-очень! — Саша, — он улыбался в ответ, заправляя прядь растрепавшихся волос, — моя северная красавица, ты станешь моей женой? Саша верила, что её продрогшее в осаждённом городе сердце не отогрело бы самое яркое крымское солнце. Всем ведь известно: в ленинградских сердцах бушевали волны Невы и завывали балтийские ветра. И всё же — весенняя капель заиграла волнующей мелодией в объятой нежностью груди. — Я твоя, Миша. Чего никто не знал, так это великой силы тёплой московской любви, способной успокоить необузданную северную непогоду. Только Саша теперь знала.
Примечания:
неизменная составляющая советского миши в любой вселенной — он пахнет красной москвой (или огнями москвы с определённого периода)
а о том, что ещё бывает с советским и не только мишей, вы можете почитать в моём тг-канале: https://t.me/moscowwhitenights — присоединяйтесь, у нас очень весело!
