a coffin in your size

В глубине пещер воздух стоял затхлый. Пахло потом, тёплой сыростью и соломой, которой не дали как следует просохнуть. Квакити знал, что, если бы они открыли дверь в выдолбленную в камне комнату Уилбура и впустили туда прохладный ночной воздух, ветерок, который постоянно дул из главного коридора Погтопии, унёс бы зловоние. Однако Уилбур предпочитал, чтобы дверь была плотно закрыта. Не потому, что они чего-то стыдились. Квакити не помнил, чтобы ему тогда было стыдно хоть за что-нибудь, учитывая, что он ни разу не был пьян настолько, чтобы отсутствие стыда можно было оправдать. Что бы Уилбур ни пытался скрыть, он не боялся, что его увидят с Квакити. – Ты уверен? – спросил Уилбур, – Ты уверен, что ты со мной? Что ты с нами? Потому что… – Уилбур…, – Квакити перебил его. Он не мог скрыть обиду в своём голосе, – Уилбур, я…да ладно тебе. Я же здесь, разве нет? Квакити не стал говорить «ты можешь мне доверять», потому что тогда его наверняка заставили бы пройти какое-нибудь испытание. Он непроизвольно сжался под взглядом Уилбура и мысленно поблагодарил себя за то, что последние несколько дней почти ничего не ел. Из-за этого он казался меньше, слабее, и он ненавидел чувствовать себя таким, но взгляд Уилбура соскользнул в сторону и сосредоточился на чём-то вдалеке. Он уже не смотрел на Квакити так напряжённо. Когда Квакити шагнул ближе, Уилбур провёл по его волосам огрубевшими подушечками пальцев, зачёсывая назад влажные пряди, прилипшие ко лбу. – Ты можешь уйти, – сказал Уилбур, ещё раз окидывая Квакити взглядом. Это прозвучало как обвинение. Квакити сделал шаг назад и посмотрел на Уилбура. Когда он протянул руку, чтобы коснуться его руки, Уилбур не отстранился. – Ты шутишь, да? Уилбур не шутил. Квакити сглотнул. В горле у него пересохло. – Уилбур, это…мне же некуда больше идти. Как ни странно, то, что у Квакити не оставалось другие вариантов, успокоило Уилбура. Он обхватил шею Квакити холодными липкими пальцами. Квакити вдохнул, ощутив прикосновение, и прильнул к руке Уилбура. Пальцы Уилбура скользнули по его шее, цепляя обломанными ногтями его волосы. Шапка на голове Квакити поднялась и вот-вот готова была упасть. Квакити стянул её, смял и засунул в карман. Уилбур наклонился к нему, будто отчаянно желал, чтобы Квакити остался. Его глаза… *** Его глаза были красными даже без очков. Может, если бы не красные линзы, это было бы проще заметить. Скорее всего, именно поэтому Уилбур до сих пор носил эти очки. Те многие месяцы назад – многие годы, по словам Уилбура, но он всегда был лживым куском дерьма, – он носил их, чтобы другие не видели его глаз. Все знали, что он спал очень мало, если вообще спал. Даже красные линзы не могли скрыть глубокие и тёмные синяки под его глазами. Эти синяки никуда не делись, но…Квакити считал, что теперь они были ему странно к лицу. Усталость скрывала безмолвное напряжение в его глазах. Этот взгляд вызывал дискомфорт, но Квакити знал Уилбура достаточно хорошо, чтобы понимать, что он смотрел так лишь отчасти намеренно. Квакити снял очки, которые на него, ухмыляясь, одел Уилбур, вошедший в Лас-Невадас с улыбкой – он знал, что Квакити его не прогонит. Без красной дымки в комнате стало светлее. На мгновение Квакити подумал, что, может быть, стоило одеть очки на Уилбура и отправить его восвояси. Вместо этого он отложил их в сторону. Пластик и металл щёлкнули о лакированное дерево прикроватной тумбочки. – Ты не брился, – сказал Квакити, пробежав глазами по редкой щетине. Некоторые волоски были светлее других – их тронула седина, которая появилась от стресса. Хотя эти волоски были не такими яркими, как белая прядь на лбу Уилбура, грязными локонами нависшая над его бровями, – У тебя в фургоне нет зеркала? – Зеркал полно, – ответил Уилбур, и его губы дрогнули, когда Квакити обхватил его щёки, – Просто бриться в последнее время не хотелось. У Квакити в ванной лежала опасная бритва. Он подумал о том, чтобы принести её – о том, чтобы взять Уилбура за подбородок и провести лезвием там, где можно было почувствовать его пульс; о том, как Уилбур повернётся к нему; о том, как он, может быть, прижмётся к нему спиной. – Мне кажется, так я выгляжу брутально, – продолжил Уилбур. По его голосу было понятно, что он шутил – или, по крайней мере, пытался шутить, – Красиво. Вообще-то, так сейчас модно. Квакити держал в руках болезненно бледные щёки, холодные от студёного воздуха Лас-Невадас. Он мог бы принести Сэму и Фанди все бриллианты мира, но пока против образования сугробов они больше ничего поделать не могли. Ощущение было неприятным, но Квакити не убрал руки. Его большие пальцы легли прямо на края синяков под глазами Уилбура, надавливая на нежную кожу. – С каких это пор ты следишь за модой? – спросил Квакити. Затем он перевёл взгляд на мешки под глазами и поджал губы, – По-моему, ты выглядишь дерьмово. Уилбур ухмыльнулся. Он держал Квакити за запястья, словно пытался удержать его на месте. Это было чертовски глупо. Они оба знали, что Квакити не стал бы отстраняться. – Но ты всё ещё смотришь. Квакити подумал: «Чёрт, кажется, да», и, когда он потянулся, чтобы поцеловать его… *** Когда Квакити потянулся, чтобы поцеловать Уилбура, он почувствовал кислый привкус во рту. Найти в Погтопии зубную пасту было затруднительно. Здесь было тесно, пахло потом, тела были набиты в выдолбленные в камни щели, будто крысы, попрятавшиеся по углам. В изобилии здесь можно было обнаружить только булыжник и картошку, а, учитывая, что они находились в разгаре революционной войны, у них были проблемы посерьёзнее, чем такая мелочь, как гигиена полости рта. Но всё было не так уж плохо, раз Квакити смог закрыть на это ощущение глаза. На самом деле, сделать это было довольно просто, потому что он был гораздо сильнее сосредоточен на другом. Например, на том, как Уилбур обхватил его за плечи, да так крепко, что ему стало больно; как он целовал его с такой силой, что у него перехватило дыхание; как он давил на него – словесно, физически, эмоционально – будто ждал, когда Квакити сломается. К счастью для них обоих, Квакити давно научился подстраиваться. Между поцелуями Уилбур сказал: «У меня есть план». Между поцелуями Уилбур сказал: «Я заставлю их пожалеть об этом». Квакити был в ужасе, но, пытаясь это скрыть, ответил: «Иди в постель, Уил». Уилбур прижимался к нему так, словно упал бы, если бы Квакити его не поддержал. Как будто ожидал, что Квакити не сдвинется с места, а сам смотрел куда-то ему через плечо, устремив взгляд вдаль. По выражению его лица невозможно было понять, о чём он думал. Непослушными пальцами Квакити расстегнул молнию на толстовке и отбросил её в сторону, а затем выпутался из рубашки и штанов. Это, наконец, заставило Уилбура действовать. Пальто и свитер исчезли. Они упали на дерьмовый матрас, накрытый шерстяным одеялом, которое было набито слишком плотно, чтобы смягчить падение. Уилбур накрыл Квакити своим телом и прижался потрескавшимися губами к его губам. Он провёл пальцами по его бокам и остановились на бёдрах, а его рот… *** Рот Уилбура следовал за его руками, туда, где их тела отчаянно прижимались друг другу. Когда всё закончилось, Квакити лёг и притворился спящим. Убедившись, что Уилбур уснул, он сел и огляделся: Уилбур растянулся в центре кровати, предназначенной для троих; его рот был слегка приоткрыт, а ресницы отбрасывали тень на его щёки. Одеяла сбились в кучу вокруг его талии. Взгляд Квакити упал на синяки, которые он оставил на ключицах Уилбура, и задержался на обтянутых кожей рёбрах – он смотрел на то, как кожа натягивалась при дыхании. Казалось, будто Уилбура неправильно сшили. Квакити это было знакомо – смотреть на провалы между его рёбрами и вспоминать, как его острые лопатки ощущались под руками. Но теперь вместо колючего и неудобного соломенного матраса была мягкая постель с шёлковыми простынями, а синяки на теле Квакити появились там потому, что он сам этого захотел. Он сидел и наблюдал за спящим Уилбуром, но ничто не мешало ему встать и выйти за дверь. Он был свободен. У него была цель. Последние месяцы Квакити работал над тем, чтобы иметь возможность выбирать. Карты легли в его пользу. Квакити прижал большой палец к засосу на своей шее и подумал о том, чтобы выгнать Уилбура. Он подумал о том, чтобы встать и уйти, чтобы провести ещё одну бессонную ночь за бумажной работой, а не сидеть здесь и думать обо всём этом. В глубине души, где ещё оставались крупицы здравого смысла, Квакити понимал, что так ему и следовало поступить. Вместо этого он лёг обратно, пододвинулся ближе, перекинул руку через талию Уилбура и прислушался к его свистящему дыханию. Он проснулся в одиночестве. Простыни, на которых лежал Уилбур, были ещё тёплыми.