il ne fait pas beau à Marseille

В Марселе шли дожди. Обычно апрель радовал солнцем, но не в этом году: Жан уже который день не мог нормально выйти на улицу без угрозы промокнуть, да и в последнее время родители всё реже вообще разрешали ему куда-то выходить. Пришлось пропустить две последних тренировки из-за угроз отца, и Жан уже начинал злиться. Вечером мать сказала ему собрать вещи. Не объяснила, зачем, но Жан не сильно удивился: обычно он не получал объяснений таким просьбам; иногда отцу срочно нужно было уехать по работе (из-за работы? Жан начинал догадываться), и в таких случаях они часто они уезжали всей семьёй. Наверное, этот случай был один из таких. Правда, Жан уловил странную хрипотцу в голосе матери, странную безжизненность её тона, заметил, как она всеми силами избегала смотреть ему в глаза. Это могло ничего не значить. А могло — значить всё. Его сестра не собирала вещи. Жан прикусил язык, когда чуть не спросил у неё, почему, — но быстро одумался и понял: не стоит. Какой бы ни была причина. Жан не мог уснуть до самого позднего вечера. Собранный чемодан стоял возле двери, шторы были опущены, но Жан лежал в кровати без сна уже второй час. Нехорошее предчувствие холодило внутренности, скручивалось внизу живота ледяной цепью. Жан снова перевернулся на другой бок. Может, у отца случилось что-то серьезное? Они с матерью в последнее время то и дело ссорились, Жан старался как можно больше времени проводить за учебой или на тренировках, чтобы не слушать их ссоры из-за стены, но даже музыка на плеере не сильно помогала заглушать собственные переживания. Даже сейчас: время близилось к часу ночи, дверь в его комнату была закрыта, но он слышал какие-то шаги по коридору, слышал тихий шелест разговоров, кто-то включил и выключил свет. Жана пробила дрожь тревоги. Он полежал ещё несколько минут, которые тянулись как пара часов, а после встал и выглянул за дверь. Вокруг снова было тихо, родители, кажется, остались на первом этаже, — и Жан бесшумно проскользнул в комнату к сестре. Элоди не спала, но лишь посмотрела на него, не решаясь говорить что-то вслух. Жан кивнул, садясь на её кровать рядом, склонился к ней ближе. — Не можешь уснуть? — спросил, осторожно убирая прядь волос ей за ухо. Элоди смотрела на него с теплом, в её глазах Жан, как и всегда, видел восхищение и преданность: она правда им восхищалась — просто за то, что он был её братом и пытался о ней заботиться. По крайней мере, это точно было лучше, чем то, что могли дать родители. — Хочешь, что-нибудь тебе спою? — Хочу, — ответила она шепотом, глядя на Жана. Большие серые глаза смотрели с доверием, почти светились в темноте. Жана вдруг снова пробрала дрожь. Это было нехорошее предчувствие, холодный комок в груди не давал покоя, но Жан попытался улыбнуться ей, чтобы не вызвать у сестры тревогу. Она и без того была чересчур тревожной и пугливой для своего возраста, Жан пытался сделать так, чтобы хотя бы рядом с ним ей было комфортно. Элоди не спросила его, куда они едут, — потому что ей не сказали. В её комнате не стояло сумок, к ней никто не заходил с самого вечера. Они ведь не могли оставить десятилетнего ребенка в доме одного? Да даже если с мадам Сивиль, их гувернанткой, — Элоди ещё никогда не оставалась одна в случаях, когда остальной семье нужно было уехать, потому что это было попросту опасно. Жан тяжело сглотнул, выдавливая улыбку, чтобы не напугать девочку, провел костяшками пальцев по её щеке. Она едва заметно вздохнула, все равно замечая его напряжение, но ничего не спросила, за что Жан был благодарен. Вряд ли он смог бы подобрать ответ. Глядя на неё, Жан почувствовал непрошеный ком слёз в горле и постарался прогнать его. Если утром родители скажут, что мы уезжаем без Элоди — устрою истерику и никуда не уйду, если они не возьмут её с собой. Разряд боли прошел по спине хлестким ударом ремня. Даже вспоминая наказания отца, Жан чувствовал эту боль. Он едва заметно поморщился. Он потерпит, если это поможет. Столько раз ведь терпел, — и даже без причины. А тут — причина более чем весомое. Жану и в голову не могло прийти, как всё будет обстоять на самом деле. — Ты споешь? — напомнила Элоди, и Жан быстро закивал, ложась к ней и двигаясь ближе, чтобы она слышала. Жан пел неплохо — возможно, даже хорошо, Элоди всегда восхищалась его голосом, но ведь это была сестра, которая восхищалась всем, что он делал. Мама обычно просила его помолчать и не мешать ей работать. Жан запел. Тихо-тихо, чтобы слышала только Эл, лёгкая хрипотца в голосе, который не так давно начал ломаться, лёгкая дрожь — потому что, как он ни пытался усмирить тревогу, она всё не унималась. Жан рос чертовски тревожным парнем. Казалось бы, условия жизни в их доме, в семье Моро, должны были научить его обратному, должны были к четырнадцати годам воспитать в нём безразличие, но вышла только злость и животный страх. Потому что Жан всё ещё берег свою сестру, как самое ценное сокровище, всё ещё любил свою мать, какой бы она ни бывала иногда агрессивной, — и проклинал отца за то, что он сделал со своей семьей. А потом — ненавидел себя за такие мысли. Родители редко говорили ему о своих делах, не считали нужным обсуждать их с сыном, и обо всём он всегда узнавал в последний момент. Но поездки за город или даже за границу стали привычным делом: мама просто говорила ему собираться, он послушно выполнял просьбу, иногда даже успевал предупредить тренера о том, что его не будет на тренировках, и наутро они уже уезжали. Но Жан знал: в этот раз что-то было иначе. Знал и что именно: выражение лица матери. Её голос. То, как она нервно перебирала рукав платья, когда зашла в его комнату. То, как отводила взгляд. Нотка напряжения в её словах, некоторое сомнение, некоторый… страх? Жан закончил песню, не допев даже до третьего куплета. Элоди уже спала. Он замер, глядя на её лицо: ему всегда не давала покоя мысль о том, как ей живется в такой семье и с такой жизнью. Не то чтобы родители их в чём-то ограничивали, да и доставалось чаще всего не ей, а Жану, — на правах старшего брата, — но он нередко заставал её в слезах, нередко замечал, как она вздрагивает от резких звуков или движений, и только слепой не заметил бы этих вещей. Сейчас, когда она спала, её лицо выглядело таким спокойным и умиротворенным, каким он не видел его уже давно, — обычно на нём было застывшее выражение испуга, не достигшее финальной точки, будто оборванное, будто ей нельзя было испытывать эмоции, даже бояться, будто ребенок уже в десять лет должен был уметь сдерживать страх и оставаться хладнокровным. Жан судорожно вздохнул: и не заметил, что из-за напора тяжелых мыслей перестал дышать, будто эти мысли глыбой давили на лёгкие, заливали их бетоном, — а теперь эта задержка отдалась болью за грудиной. Он встал с кровати, осторожно накрывая девочку одеялом. В коридоре стояла тишина, и он вышел, тут же юркнув в свою спальню. Темнота там была такая неприятная, что почти холодила своими пустыми глазницами. Жан закутался в одеяло, — зябко, голые ступни по паркету, тихий скрип, шелест простыней, воспоминание, пронзающее до мороза в костях, вскрик, задушенный в глубине горла. Стряхнув с плеч ненужные мысли, он в два шага оказался возле окна, поднял шторы и выглянул на улицу. Небо было иссиня-черным, глубоким, — Жану захотелось нырнуть в эту темноту. Свет луны не мог пробиться сквозь облака, которые висели над городом уже не первый день. Тревога стала громче, набатом отдалась в ушах, звонкой рябью прошлась по кромке сознания, заставляя Жана напрячься всем телом от внезапно нахлынувшей волны страха. Надвигался шторм — и Жан чувствовал его приближение каждой клеточкой тела. Обычно его успокаивало смотреть в окно и думать о своём, но сейчас тревога только усилилась, и он вернулся в кровать, накрываясь одеялом по самую шею. Его трясло, стучали зубы, — и это было так ужасно, ужасно страшно, так сжимало грудь и сковывало каждый рваный вдох, что Жан даже не мог заставить себя встать и взять плед, чтобы накрыться сверху и попытаться согреться. Он уснул где-то между бьющей дрожью в пальцах, лихорадочными мыслями, без единой осмысленной, и минутой, когда свет в коридоре загорелся снова. Когда Жана разбудили, на горизонте только забрезжил рассвет. В комнату пробивалась тонкая полоска света, но этот свет был бледным, — как и вся комната в тени апрельского утра. За окном было туманно и облачно. Элоди спала в своей комнате. Жан искренне готовился к яростным и не принимающим возражений возмущениям: готовился, пока одевался, пока смотрел, как чай заваривается в стеклянном чайнике, пока пытался заставить себя поесть, — потому что за столом с ним сидели родители, и у обоих были такие грозовые лица, что он не мог сказать о том, как тошнота от страха сжимает горло. Он решился подать голос, лишь когда его отправили брать свои вещи. — А Элоди? Он остановился в дверном проеме кухни, глядя поочередно на мать и отца. Мать отвела взгляд мгновенно, проходя мимо него так, словно и не заметила, даже стараясь не касаться. Отец устремил на него тяжелый взгляд. — Она спит в своей спальне, если мне не изменяет память. И только посмей разбудить её, — предупредил мужчина. — Я не собираюсь слушать истерики. — Но мы уезжаем? — Жан не отпускал последнюю надежду, хватался за неё, а она вырывалась из его рук, словно птица, и отчаянно хлопала крыльями. — Мы не можем оставить её здесь одну! Голос звучал слишком робко — Жан боялся своего отца, боялся седины на его висках и тяжелого взгляда, напоминающего удар в грудь пыльным ботинком. Голос звучал робко, но настойчиво. Эрве смерил Жана взглядом, который сочился презрением. — Мы никуда не уезжаем, Жан, — ответил он наконец, и Жану показалось, что земля ушла у него из-под ног. Он покачнулся. — Уезжаешь только ты. Элоди остаётся дома, и ты не посмеешь ее будить. Насколько ясно я выразился? Это было его любимой фразой. Как будто Жан должен был рассчитать ясность его мыслей в процентах, как будто этот вопрос вообще подразумевал какой-то ответ. Жан почувствовал, как птица выпорхнула из пальцев, хватка ослабла, последняя искорка надежды вспыхнула ещё один раз и погасла. Он сделал судорожный вздох и открыл было рот, но с губ не сорвалось ни звука. Отец смотрел на него, и Жан понял: если он сейчас скажет хоть слово, последствия будут катастрофическими. И он промолчал. И возненавидел себя за это почти сразу. — Вы правда разрешите мне уехать одному? Вопрос прозвучал отстраненно в глухой тишине салона автомобиля. Тонированные стекла затемняли и без того тёмное небо. Мать не оборачивалась, даже когда Жан заговорил, нарушив это молчание уже второй раз за утро. Мысли в голове не давали покоя, чувство вины закручивалось воронкой. Жан думал об Элоди, но каждая такая мысль дротиком точно поражала цель, пронзая болью, и он всё безуспешно пытался переключиться. Э-ло-ди. Он понадеялся, что она ещё спит. Музыкальное имя. Кто споет ей сегодня вечером, если она не сможет уснуть? Отец Жана поймал его взгляд в зеркале заднего вида. Сведенные к переносице брови, подернутые сединой виски, большой нос. — Ты хотел играть в экси? — вдруг сказал он. — Ты будешь в него играть. Просто не здесь, а в США. — С кем? — Жан не удержался от вопроса. На долю секунды остальное перестало иметь значение. — Университет Эдгара Аллана, команда Воронов. В будущем ты сможешь играть с ними, пока — учиться у их тренера, Тэцуджи Морияма. В груди Жана вспыхнула внезапная искорка предвкушения. Возможность поучиться у лучших выпадала редко, и за неё нужно было хвататься, — но перед глазами сразу возникло лицо Элоди. — Спасибо, — ответил он, чтобы быть вежливым: очевидно, у него появилась такая возможность благодаря связям отца. — Надолго я туда? — спросил он, всё же не выдержав. Элоди не выдержит этого одна. Если бы он мог возвращаться домой хотя бы время от времени, или если это пока только пробный период, на месяц-другой… Никто ему не ответил. В ответ послышалось гробовое молчание, отец включил радио, настраивая волну и приглушая звук почти до минимума. Тихий голос диктора звучал убаюкивающе, почти сюрреалистично: в тишине машины, пока по стеклам снова начал стучать дождь. Жан выглянул в окно, пытаясь унять тревогу. Первичная радость прошла, уступая место неопределённости и страху. Небо было таким серым и тяжелым, словно собиралось прямо сейчас рухнуть им на головы. Жан наблюдал за каплями воды на стекле, провожая их глазами, отслеживая путь. Дождь усилился, отец сделал радио громче. Жан уловил обрывки прогноза погоды. Впрочем, ему не нужно было слушать о «нетипичных для региона ливнях, которые обрушились на Прованс», о ветре и о низкой температуре, — он всё видел и сам, глядя в окно. И подумал: «Америка». Мысль пугала своей масштабностью. Марсель не был маленьким городом, отнюдь, но в городе Жан бывал редко — особенно вне машины отца. Он учился дома, а до места, где он играл в экси, добираться ему было от силы пятнадцать минут пешком. Центр города с шумными улицами и туристами, порт, море, — всё это было ему недоступно почти всегда, лишь несколько раз за последние пару лет ему удалось побывать в центре Марселя. Ему было интересно, каким окажется город, куда он полетит сейчас. Небо всё так же грозило упасть на голову, когда они прилетели в Париж, — только здесь было ещё холоднее. Родители всё ещё были с ним, но Жан не решался спросить, почему, — взгляд отца стал ещё тяжелее, его лицо было мрачным. И потому Жан лишь катил свой чемодан, слушая стук колесиков по плитке, и пытался одной рукой натянуть на голову капюшон, чтобы спрятаться от крупных капель дождя. Рука матери вдруг перехватила его ладонь и помогла. Жан поднял взгляд в небо. Оно навалилось огромным весом, тёмные тучи будто смеялись над ним. Жана снова пробрала ледяная дрожь, и он сжал челюсти, чтобы не выдать стук зубов. На паспортном контроле Жан вдруг понял, что они кого-то ждут. И к ним вскоре подошел мужчина с забранными в гладкий хвост иссиня-черными волосами: лёгкие морщины на лице, взгляд вороньих глаз. Он даже не посмотрел на Жана, пожал руку Эрве, — они заговорили на незнакомом языке, и Жан замер, удивлённо глядя на отца. Насколько хватало его знаний, он понял, что это был японский. Жана передали этому мужчине — вместе с какой-то папкой бумаг и его вещами. Родители не сказали ему ничего на прощание, — словно вернуться он должен был уже через пару дней. Лишь отец положил ладонь на его плечо, сжимая на пару секунд, — а вот мать даже не поднимала взгляд и отвернулась как можно скорее. Жан сверлил взглядом её спину, пока мужчина не взял его за локоть и не потянул за собой. Его пальцы были холодными, а цвета вокруг померкли словно по щелчку. Аэропорт Шарль-де-Голль оглушил Жана шумом объявлений на всех языках мира, рокотом турбин и гулом разговоров. Жан не знал, сколько часов прошло, потому что под конец длинной дороги вместе с перелетом он уже начал невольно засыпать, хотя спать не хотел, — вечная бдительность заставляла его держаться настороже. Он все вспоминал, как вели себя родители, когда он уходил; было ли это прощанием? — Are you ready? Жан практически не знал английского языка. Он уставился на мужчину, который тут же недовольно поморщился и, не повторяя сказанного, просто снова потянул Жана за собой. В Чарльстоне было пасмурно. Весь мир словно был против того, чтобы Жан увидел наконец солнце, которое так любил. Когда они прибыли к огромному, пугающему с виду темному зданию, Жан уже почти засыпал на месте, но тут же взбодрился. В голове стучали молоточками тревожные мысли об Элоди. Родители скажут ей, куда он уехал? Что они скажут? Волна ярости всколыхнулась внутри, когда он понял, что они могут сказать ей неправду, — могут сказать, что он оставил её. Он снова бросил взгляд на человека, который приехал за ним: пока он выглядел слишком грозно, чтобы что-то у него спрашивать, так что Жан решил выждать ещё какое-то время. — Сегодня везде дождь, — сказал мужчина, когда они шли к зданию. Жан понял его и кивнул. — Надеюсь, скоро выйдет солнце, — сказал он на ломаном английском. Мужчина хмыкнул, но в ухмылке не было ни капли веселья. — Даже если выйдет, ты всё равно не скоро его увидишь. Жан застыл на пару секунд, но тут же двинулся следом, надеясь, что просто неправильно понял фразу. Гнездо приняло его в свои удушающие объятия: чёрные стены с алыми вставками, минимум света, ковры, идентичные комнаты и одинаково одетые парни, шагающие мимо. Жан знал об экси не так много, чтобы узнать лица двух парней, которые появились перед ним: у обоих под глазом были будто бы нарисованные перманентным маркером цифры, один и два. Вероятно, это были татуировки. Никто не говорил по-французски: все предполагали, что Жан сразу начнет понимать их быструю английскую речь. Никто не ждал, пока он освоится и придёт в себя. С первым же ударом тяжелой трости по ребрам Жан понял, что он очень, очень глубоко ошибся.