Паранойя

      Конечно все это — паранойя.              Не паранойя, конечно же, а галлюцинации на фоне комплексного посттравматического расстройства, как говорит её психотерапевт. Такое встречается редко, однако, как ей сказали, после войны они все чаще регистрируют подобные случаи.              Гермиона перечитала все имеющиеся статьи на эту тему и была склонна согласиться с выводами: в момент стресса картина мира не успевает строиться правильно, и от этого возникают подобные расстройства. И даже сейчас, когда из стрессовой ситуации она, казалось бы, давно вышла, триггеры запускают этот механизм по новому кругу.              Она была склонна согласиться с этими выводами, даже подумывала и сама издать пару статей по данной теме, но была всего одна проблема — все происходящее точно не было лишь плодом её воображения, и никакая психотерапия не сможет убедить её в обратном.              Но это все — паранойя.              Когда она впервые получила гортензии с её колдографией, то даже не обратила внимания: после войны им с Гарри и Роном постоянно дарят какие-то подарки, пытаясь выразить благодарность. Обычно они все раздавали: физически невозможно было съесть столько шоколада, выпить столько алкоголя или расставить по квартире столько цветов.              Те цветы она отдала своей секретарше: девушка совсем недавно вышла из не слишком удачных отношений, и ей явно не хватало чего-то такого. К слову, в совершенно удачные отношения вообще верилось с трудом. Им с Роном хватило четырех месяцев, чтобы понять, что влюбленность на фоне постоянной близости смерти не может перерасти во что-то большее. Не то чтобы они не пытались, но постоянные ссоры и придирки быстро охладили их желание «раз и навсегда».              Нет, бывали и удачные примеры, но отчего-то их было настолько мало, что Гермиона была убеждена — её это не коснется.              Второй букет, как, впрочем, и последующие три, были начисто проигнорированы, раздарены коллегам или случайным прохожим. Её колдографии, украшавшие букет, без лишней жалости сжигались: если бы поклонник хотел автограф, то написал бы обратный адрес. Откуда-то была четкая уверенность, что были букеты от одного человека: всегда фиолетовые гортензии, всегда двенадцать штук, всегда новая колдография, сделанная за день до букета, всегда без открыток или обратного адреса.              Позже она поняла, что каждый день начинается с этих цветов, причем колдографии становились все обыденнее. Первые букеты сопровождались колдографиями на приемах, в Министерстве, на благотворительных вечерах и прочих публичных местах, но уже через месяц она получила букет, который действительно её насторожил.              Уже привычные гортензии сопровождались колдографией, где она работает за своим столом в кабинете. Попасть сюда — задача нереальная, после Битвы за Хогвартс едва прошел год, не все Пожиратели были пойманы, и рисковать лишний раз никто не хотел. Именно это её и успокоило: никто посторонний не смог бы пройти мимо всех постов авроров, а «свои» не могли причинить вреда, не после глобальной чистки в рядах Министерства.              Ну, проявляет к ней внимание кто-то из Министерства, что в этом такого? Но червячок сомнения, что был с ней еще с ранних лет, поднимал голову, пытаясь обратить на себя внимание. Тогда она лишь перепроверила защитные заклинания наложенные на кабинет и не возвращалась к этому вопросу.              Весь следующий месяц она получала колдографии из её кабинета, но стоически отказывалась что-то делать. Ей не угрожали, не вымогали денег, не требовали ничего, а значит и переживать было незачем. Да и в Отделе магического правопорядка, где она работала уже третий месяц, было столько дел, что обращать внимание на такие мелочи не было ни сил, ни времени.              Впервые она по-настоящему испугалась лишь спустя полгода, когда ежедневные цветы стали настолько привычными, что уже и не пугали вовсе. В то утро все казалось неправильным: она, к своему удивлению, впервые проспала, не услышав будильник, а привычные фиолетовые гортензии отсутствовали: на их месте стоял огромный букет из розовых камелий с желтой акацией.              У неё нет никакой паранойи.              У неё нет паранойи, но колдография впервые показывала её, спящую в кровати.              В тот день она все рассказала Гарри, пытаясь не показаться излишне паникующей. Она — ветеран войны, она боролась с Пожирателями, она заместитель руководителя крупного отдела, и уж точно не плаксивая девушка, не способная постоять за себя.              Гарри, однако, не рассмеялся, не выставил её истеричкой и тут же сказал переехать к нему и Джинни, потребовав у министра установить больше охраны. Гермиона не спорила со вторым, но отказалась от переезда: у Гарри и Джинни только прошла свадьба, и даже самые близкие друзья в этот момент казались лишними.              После того, как министр усилил охрану, все вернулось на свои места: с утра её встречали привычные фиолетовые гортензии и фотографии из совершенно обычных мест. На это она не жаловалась, тут же сообщив излишне тревожному другу о том, что все наладилось.              Цветы были привычными, в какой-то момент она даже ловила себя на мысли, что ей это нравится. Было приятно почувствовать себя нужной и желанной, той, кого хочется добиваться, а не просто быть рядом.              Она продолжила работать, пытаясь быть полезной, по выходным встречалась с друзьями и даже не думала искать своего поклонника: он был настойчив и явно мог предложить познакомиться ближе, если бы хотел.              — Не понимаю почему такое сложное дело дали новичкам, — Гарри явно на что-то жаловался, но Гермиона, потерянная в своих мыслях, все пропустила.              — Прости, я отвлеклась, повтори пожалуйста.              Тогда-то она и узнала, что в Англии стали пропадать девушки, при чем никаких зацепок у авроров не было: девушки жили в совершенно разных уголках страны, не имели общих интересов, да и не были даже волшебницами. Конечно, можно было объединить их из-за относительно молодого возраста и темных волос, но этих пунктов было слишком мало, чтобы считать, что у них завелся маньяк. Единственная причина, почему этим делом занималась не маггловская полиция — в доме пропавших были сильные следы Темной магии.              Девушек было жаль, но помочь чем-нибудь она и не смогла бы даже при большом желании, да и война научила не реагировать на смерти незнакомых. Сколько их — несчастных, убитых, измученных и раздавленных? Сколько тех, кому она не смогла бы никогда помочь? Ей грустно слышать такие новости, но она перестает о них думать, как только они с Гарри расходятся.              Она жалеет, что не уделила внимания этому делу после того, как в домах пропавших девушек начали находить огромные букеты гортензий. Все было так же: никаких следов взлома, огромный след Темной магии, пропавшая маггла и огромные букеты гортензий по всему дому. Гермионе хочется верить, что все это — совпадение, но теперь каждый букет с её фотографией вызывает навязчивое желание спрятаться, спастись.              Отчего-то она понимает, что спрятаться не удастся.              Гарри она не рассказывает ничего: тот и так на нервах из-за ужасной нагрузки на работе, беременной Джинни и борьбы с травматическим прошлым. Он мало об этом говорит, но Гермиона уверена, что нельзя выиграть войну, убить самого могущественного волшебника, умереть самому и при этом остаться в порядке.              Она перемещается на работу камином, не ходит на прогулки и все больше думает о том, что у неё паранойя. Гортензии не самые редкие цветы, да и если бы её хотели выкрасть, то давно бы это сделали.              Тогда-то она и попадает к психотерапевту, магическому, между прочим, и который, к её удивлению, оказался вполне квалифицированным специалистом. Они говорят о войне, о жертвенности и победе, о посттравматическом синдроме и том, как он влияет на её жизнь. Они говорят о её поклоннике, и Гермиона чувствует, что тревога, поселившаяся в её сердце, постепенно исчезает. Это ощущается даже несмотря на то, что общее состояние ухудшалось: она стала хуже есть, стала менее внимательной и вместо обычных снов стала видеть кошмары.              — Так ваш мозг перерабатывает травматический опыт, мисс Грейнджер, — объясняли ей на терапии, — ваша травма была закапсулирована, вы скрыли негативные воспоминания даже от себя, однако они не исчезли полностью. Когда вы находились в травматическом событии, то не могли проработать травму, однако сейчас, когда война прошла, а страна постепенно приходит в норму, ваш мозг понимает, что приходит время избавляться от шрамов. Но он не может просто открыть капсулу и выкинуть все лишнее, поэтому передает сигнал вам через сны.              После этого разговора во сне она начала переживать самый худший момент: Беллатрису Лестрейндж.              Она сама удивлялась, насколько хорошо запомнила тот день. Крепкие руки, державшие её, тяжелое, хриплое дыхание, опалявший каждый кусочек её кожи, острый клинок и буквы, что навсегда остались с ней.              Беллатриса стала её персональным кошмаром и наваждением: в тот день она не просто вырезала на её коже проклятые буквы, она словно превратилась в дикого зверя, который поймал особо вкусную добычу. Она рвала одежду Гермионы голыми руками, резала её и кусала, тут же залечивая её раны и нанося их снова.              Это было до ужаса мерзко и стыдно.              Один из укусов, что Беллатриса оставила ей в районе талии, так и не зажил, отчего Гермиона старалась лишний раз не раздеваться перед кем-то. Возможно, её личная жизнь не ладилась отчасти из-за этого, но она не смогла рассказать об этом даже друзьям: те до сих пор считают, что единственным шрамом у неё была надпись «Грязнокровка» на руке.              Она считала, что лечение приносит результат ровно до того момента, как паранойя не достигла своего пика. Она все чаще ловила себя на том, что замечает Беллатрису Лестрейндж на улице, в коридорах Министерства или даже в своем кабинете. Это было настолько бредовым, что в первый раз она едва не сбежала из кафе, в котором обедала.              Это был ужас.              Она помнила, как колотилось сердце, как ни один из логичных доводов не мог успокоить её, как страх сковал её, как сильно она сжимала палочку, едва удерживая себя от скорой аппарации. Она ввалилась в кабинет психотерапевта тем же вечером, проплакав практически час, не помня себя от того, насколько реальной казалась ей её паранойя.              Зелья, что дали ей на приеме, совершенно не помогали, она все так же каждую ночь просыпалась от кошмара, утром получала очередной букет с все более и более ужасающе близкими снимками, а затем видела Беллатрису (не её, конечно же, она мертва, в это нужно верить) рядом с собой.              Она попробовала поговорить с Гарри, но разговор не принес никакого облегчения. Он не верил ей, говоря о том, что тоже постоянно видел Волан-де-Морта возле себя, что его до сих пор мучают кошмары и что он понимает как ей тяжело.              — Мы пережили их, они мертвы, и это нужно помнить. Они не могут вернуться или как-либо нам навредить, — Гарри обнимал её, и она бы хотела ему верить, правда хотела бы, но на следующее утро в букете была колдография именно с этим моментом.              Она знала, что пора бежать, отчего-то понимала, что если не уйдет сейчас, то что-то случится, но обернувшись, поняла, что уже опоздала. Это ведь галлюцинация на фоне посттравматического синдрома, тогда почему палочка в руках Беллатрисы Лестрейндж кажется такой реальной?              Никто бы не смог обвинить её в том, что она не сражалась: она пыталась выгрызть себе право на жизнь, даже не пытаясь разобраться почему волшебница восстала из мертвых и пытается её убить. Она сражалась, но паника, мешающая даже вздохнуть, не давала ей и шанса выиграть. Беллатриса была смертельной: она не тратила времени на слова, только наступала и наступала, улыбаясь жуткой улыбкой, выглядя так безумно, что ноги подкашивались от одного её вида.              Она чувствовала себя птицей, загнанной в клетку: металась по кабинету, пытаясь справиться с панической атакой и врагом одновременно, но все было напрасно: она знала, что так будет еще когда увидела мордеров букет.              Одно заклинание, и она больше ничего не чувствует.              В себя Гермиона приходит тяжело: голова раскалывается и гудит, она плохо чувствует тело и не понимает, что происходит. Ей приходится потратить усилия, чтобы вспомнить, что её похитила сумасшедшая Беллатриса Лестрейндж, но она не может бежать.              Она понимает происходящее постепенно, её тело не слушается, и она едва может шевелить хоть одним мускулом, но все же даже в таком положении Гермиона не собирается сдаваться. Ей плевать, это галлюцинация или реальная Беллатриса, это сейчас было не важно. Важно одно — ей нужно выбраться из этого места и найти помощь, все остальное лишь детали.              Спустя еще какое-то время она понимает, что лежит на чем-то до ужаса мягком и приятном, а вокруг нее — сплошное стекло. Вокруг неё розы, она чувствует их тонкий аромат, но не видит цвет, но ей мерещится, что это должен быть алый. Ей казалось, что она превратилась в Белоснежку из детской сказки, и на неё накатывает паника.              Она одна, неизвестно где и неизвестно с кем, в хрустальном гробу в окружении роз, не имея возможности ни говорить, ни шевелиться.              Это конец?              Она задыхается от паники, ей нужно выбираться, нужно бороться, но она просто лежит и глотает слезы, едва способная сделать хоть что-то. Вокруг лишь мрак, она даже не видит комнату, в которой лежит, единственный источник света находится прямо под ней, слегка подсвечивая её тело и переливаясь на острых гранях её гроба. Это не красиво, это не могло вызывать восторг, только жгучий ужас и желание закрыть глаза. Но она этого не делает, вокруг слишком опасно и терять зрение было бы глупо.              Гермиона ждет, когда её похитительница придет, когда объяснит хоть что-то, когда убьет, чтобы гроб исполнил свое предназначение, но этого не происходит. Она не знает сколько проходит времени, она не может заснуть, ей ужасно хочется пить, и ей кажется, что она просто сходит с ума.              Может всего этого нет? Может она просто больна, и её мозг проецирует самые страшные её кошмары, не давая прийти в себя? Что, если ей нужно просто больше стараться, чтобы сбежать?              Она не знает.              Впервые, наверное, не знает ничего. Не знает где она, с кем, ищут ли её. Не знает выживет ли она, почему она здесь, что с ней будет дальше. Все происходящее абсурдно.              Проходит так много времени, что она была бы рада любому изменению в её состоянии. Иногда она засыпает беспокойным сном, но тут же просыпается, боясь лишиться хотя бы иллюзорного контроля.              Темнота.              Тишина.              Отсутствие воды и сна.              Она понимала, что умрет либо от переутомления, либо от обезвоживания, но самое ужасное, что не могла ничего с этим поделать.              От безысходности она пыталась кричать, пыталась звать на помощь, но ни один звук не прорывался сквозь заклинание. Она умоляла, она плакала, она угрожала, но все это оставалось лишь в её голове. Ей было интересно чего от неё хотели и хотели ли вообще, но она не понимала, как себя вести, если все, что она может — неподвижно лежать в своем гробу.              Это все вина Беллатрисы, Гермиона не знала, как та выжила, но лучше ей было бы и дальше гнить в земле.              — Беллатриса! — она сама испугалась, когда измученный рык вырвался из её рта, казалось, что она и вовсе забыла, как звучит её голос. Она не понимала, почему именно это смогла произнести первым, но, попробовав сказать что-то еще поняла, что ничего не выйдет. Она могла только звать свою похитительницу по имени и ничего кроме.              Но это была меньшая из её проблем, потому что со звуком её голоса произошло слишком многое: она увидела, как комната озарилась светом, напрочь выжигая глаза, заставляя зажмуриться от смены освещения, буквально вынуждая её на миг потерять зрение. Ей понадобилось несколько минут, чтобы привыкнуть к тому, как режет глаза, и только после этого открыть их, пытаясь проморгаться от застилающих слез.              — Моя милая пташка, — этот голос она меньше всего хотела слышать, пытаясь убедить себя в том, что все это — галлюцинации, но было слишком сложно поверить в это, — как же приятно слышать свое имя из твоих уст.              Крышка её гроба исчезла в одно мгновение, и она увидела женщину, что склонилась над ней. Смерть Беллатрису не украсила: все та же серая кожа, горящий темный взгляд и потрескавшиеся губы, все та же смертоносность и безумие, что чувствовались буквально каждой клеточкой. Если раньше она молилась о том, чтобы гроб открылся, то теперь хотелось спрятаться, иметь какую-то преграду.              Лишь бы не быть так близко.              — Я так долго хотела это сделать, — она чувствует лишь липкий страх, её практически тошнит от одной только мысли о том, что может быть дальше, — ты стала моим безумием, моя единственная жертва, что смогла ускользнуть.              Руки Беллатрисы аккуратно ведут по её телу, проходя от груди к руке, останавливаясь на шраме, выводя заново каждую букву, откровенно наслаждаясь этим. Гермиона вновь плачет, воспоминания все еще слишком живы, слишком травмируют, но она знает, что то, что будет дальше, разрушит её окончательно.              — Поймать тебя было так важно, — она взмахивает палочкой, чтобы лишить Гермиону одежды, заставляя её дрожать то ли от холода, то ли от страха, — я переловила стольких пташек, переломала каждой из них крылья, заставляла кричать от боли, заставляла делать все то, что хотела, но их крики и в половину не так притягательны как твои.              Все те девушки погибли по её вине. Она знает, что никак не виновата, но не может считать иначе: пока она жила относительно спокойно, их убивали лишь для того, чтобы у неё был лишний день. Ногти больно царапают нежную кожу, и Гермиона хотела бы вскрикнуть, но не могла. Почему она все еще не может говорить, если от неё ждут криков?              — Твой взгляд — это нечто, — женщина не скрывала удовольствия, сильнее вдавливая ногти в кожу, оставляя на ней кровавые подтеки, — не как у тех дурех, что только и могли умолять, нет, это чистая ненависть, безысходность. Каково это лежать вот так, зная, что все зависит только от меня? Что никто не прервет нас на самом интересном, что я смогу решить, что с тобой делать?              Это было ужасно, она понимала, что в ловушке, она знала, что ей не выбраться, что у неё нет и шанса, но эти слова делали только хуже, они заставляли не просто думать, а осознавать.              — Я заставлю тебя кричать, пташка, а затем умолять, ты даже не представляешь какие у меня планы на тебя.              Взмах палочки, и она чувствует, как под кожей разгорается огонь, вместе с тем понимая, что может двигаться. Но тело, слишком долго лишенное движения, не подчиняется, она пытается подняться или хотя бы поднять руку, но это только причиняет новую боль.              Беллатриса смеётся, глядя на эти попытки, её смех такой громкий, такой сумасшедший, что хочется закрыть уши, но все, что ей остается — бессильно плакать, раз за разом пытаясь преодолеть боль.              — Ну все, малышка, это забавно, но смотреть на то, насколько ты можешь быть жалкой — ужасно, — она снова была слишком близко, наклоняясь к самому уху, задевая его языком, — ты ведь особенная, так докажи мне это.              Палочка упирается ей в ребра, и Гермиона впервые чувствует облегчение: все мышцы снова в порядке, она знает, что может двигаться, но следующее же заклинание лишает её этого.              Империо.              Она так долго училась сопротивляться ему, но в конечном счете так и не достигла успеха. Все, что она смогла — вернуть себе контроль над мыслями, что раньше казалось вполне неплохим результатом. Однако сейчас она так не думала, понимая, что тело, подчиненное заклинанием, не будет её слушаться, но вот она-то все будет понимать.              Первый поцелуй вышел болезненным: Гермиона сама потянула женщину на себя, буквально заставляя ту упасть сверху, но Беллатриса буквально пожирала её, терзая её губы. Это не было приятно, она не понимала, как бы она могла испытать удовольствие от насилия, но заклинание не давало ей прекратить.              Гермиона помнила, насколько острыми были зубы Беллатрисы, но, почувствовав их на своей груди вновь, не смогла сдержать крики. Казалось, что женщина пытается выгрызть её часть, съесть её, не оставив и кусочка нетронутой кожи. Она кусала и царапала, оставляла засосы и целовала, но, что самое ужасное, заставляла все это делать в ответ.              Самое ужасное происходит в тот момент, когда рука Беллатрисы спускается ниже, проводя ногтями по её клитору, заставляя её кричать не от удовольствия, а от ужаса. Отчего-то осознание пришло только сейчас: они не остановятся на обычных поцелуях, а шанса отказать у неё нет.              — Лижи, милая, — женщина буквально засовывает ей в рот свою грудь, и Гермиона послушно выставляет язык, очерчивая ореолы груди, быстро теребит его кончиком языка, обхватывает губами и жадно сосет, словно от этого зависит её жизнь.              Два пальца входят в нее без всякой подготовки, отчего девушка кричит, чувствуя лишь омерзение. Ни о каком возбуждении не может и идти речь, она совершенно сухая, и от этого боль чувствуется вдвое сильнее. Но женщину это не смущает, она заставляет плачущую Гермиону вновь вылизывать свою грудь, не прекращая трахать ту пальцами.              — Пожалуйста, хватит, — она пытается умолять, но в ответ получает лишь очередной укус, вырывающий крик.              — Ты совсем сухая, я помогу тебе, — Гермиону пугает этот ласковый голос, и в следующую секунду она чувствует, как в её живот врывается кинжал, а затем понимает, что кровь течет слишком быстро. Ей до ужаса больно, она не может перестать кричать и умолять остановиться, но женщина не обращает на это внимание, с наслаждением окуная палец в открытую рану, — тебя нужно смочить.              Женщина вставляет три пальца в неё, но боль от распоротого живота пересиливает все остальное, ей кажется, что она даже не сможет подчиняться Империо, но стоит Беллатрисе приказать поцеловать себя или симулировать удовольствие, как её тело тут же подчиняется. Она стонет и кричит одновременно, просит продолжить и остановиться, она плачет и буквально задыхается от боли.              Беллатрисе мало боли, ей мало видеть один разрез на бледной коже, она хочет украсить все тело своего наваждения в алый, чтобы оно идеально сочеталось с розами вокруг. Она заставляет Гермиону перевернуться и впервые ласкать её языком. Девушка едва шевелится от боли, но старательно вылизывает женщину, отчего та спустя время наконец кончает. Но Гермиона не останавливается, она вновь и вновь ласкает свою похитительницу, ведёт языком по клитору, проскальзывает дальше и осторожно толкается внутрь. Она продолжает, вылизывая старательно, пытаясь вновь и вновь доставить удовольствие, но Беллатриса знает, чем еще порадовать себя.              Женщина ласково берет в руки кинжал, вновь и вновь всаживая его в девушку, слушая её крики, запрещая ей останавливаться, получая удовольствие не только от языка той, кого она так жаждала, но и от последних предсмертных криков своей пташки.              Она кончает одновременно с тем, как Гермиона издает последний вздох, и этот день для неё самый счастливый.              Перед тем, как закрыть глаза в последний раз Гермиона знает, что она останется в этом гробу навеки.              И это не паранойя.