Он ещё помнит

      Он ещё помнит маленькую каморку, в которую никогда не проникал солнечный свет и тянуло сыростью с земляного пола. Помнит, как чесалось тело от соломенного тюфяка, что длина лавки не давала вытянуть ноги, а ширина не позволяла подтянуть колени к груди. Помнит… но с каждой новой ночью воспоминания о первых месяцах службы у Скуратова всё больше подёргиваются дымкой, уходят в забвение.       Теперь его место здесь — на перине, набитой легчайшим лебяжьим пухом, под боком у единственного существующего для него нынче государя. Тело покрывает полупрозрачная сорочка из тончайшей фаты, портков нет вовсе. Догорают последние искры заката, смолкает доносящийся со двора денной шум. Он ждёт, гадает, в каком настроении вернётся Григорий Лукьянович. Будет ли сегодня необычайно ласков или, наоборот, на нём злость сорвёт за неудачу?       Тяжёлые шаги, скрипит, отворяясь, дверь — Федот задерживает дыхание. Замечает сразу и особый блеск в посмурневших глазах, и плеть. Он не боится ни первого, ни второго. Ещё помнит кнут, трёххвостую «кошку» и ощущение обрушивающейся на спину сыромятной кожи. Помнит объятый огнём берёзовый веник в вершке от непокрытой давними шрамами, чистой стороне лица. Помнит… но эта плеть из шёлковых нитей чувствуется иначе — не освежёвывает, гладит.              — Вставай.       Федот резво поднимается, не желая гневить хозяина медлительностью. Сорочка едва прикрывает бёдра, не скрывает явного возбуждения. Он того не стесняется. Уже — не стесняется. Пусть вещают попы о грехе и каре господней, пусть твердят наставники о страсти постыдной, знахаря недостойной — перед Федотом стоит его личный царь и бог, только ему он предан. Беззаветно, безвозвратно, безоглядно.       — Раздевайся.       Ткань падает к ногам. Гриша не кривится при виде отметин от огня, не отводит пристального взгляда. Федот ещё помнит обидные прозвища и насмешки. Помнит тычки, пересуды за спиной, застывшее на лицах отвращение. Помнит… но теперь знает, что такое искреннее восхищение и когда зовут по имени ласково.       Дыхание прерывистое, заполошное. Сердце бьётся часто и громко. Мышцы наливаются тяжестью. Разными бывают пытки, и эта — ожиданием — самая сладкая.       — Повернись.       Федот послушно отворачивается. Приподнимается на мыски, стараясь как можно выше оторвать пятки от пола. Обхватывает резной столбик кровати обеими руками. Прогибается в пояснице и замирает, прислушивается к тишине за спиной. Он ещё помнит жалкие попытки свои вырваться из крепкой хватки и сбежать. Помнит, как прятался по углам, забирался под столы и лавки, искал место, где Скуратов его не найдёт. Помнит… но дрожит сейчас не от страха — тело безмолвно молит о прикосновении, жаждет испить до дна уготованную ему долю.       Скоро заалеет оно от ударов, захмелеет от поцелуев, содрогнётся от блаженства, распластается под Гришей, покорное и готовое… Скоро. Федот ждёт, и скатывающаяся по позвонкам капля пота выдаёт его нетерпение.       — Считай.       Он считает. Поначалу чётко и тихо произносит цифры после каждого соприкосновения плети с кожей, вскоре срывается на стоны, слова звучат громче. Со свистом рассекают воздух туго скрученные нити, впиваются в спину и ягодицы завязанные на их концах узлы, врезаются в ладони острые грани искусной резьбы, оставляя глубокие вмятины. Федот выгибается, захлёбывается криком, с трудом держится на ослабевших ногах, но не смеет сойти с места или взмолиться о пощаде. Продолжает считать.       Ещё помнит посещение пыточных. Помнит звук, с которым дробятся кости, как выглядят вывернутые суставы и густой смрад — смешение запахов крови, горелой плоти и людских испражнений. Помнит… но стоящий позади него Гриша не тот наводящий ужас на всю русскую землю Малюта, а испытываемая им боль не сравнится с той, свидетелем коей он был.       Удары кончаются. Федот тоненько всхлипывает, разжимает занемевшие пальцы. Упирается взмокшим лбом в столбик, переводит дыхание. Его трясёт так, что зубы стучат, по щекам текут слёзы.       — Ну, полно. Слегка лишь огладил…       Шорох, стук… Гриша раздевается — медленно, обстоятельно, никуда не торопясь. Значит, Федоту опять придётся томиться в ожидании. Иногда Гриша этого не делает, берёт его сразу, в одежде, и тогда грубая ткань трётся о воспалённую кожу, причиняя дополнительные страдания. Федоту нравятся оба варианта.       Грубоватой лаской стирает Гриша с его лица влагу. Поцелуй обжигает плечо, борода колет лопатку. На поясницу льётся льняное масло, стекает по ложбинке и трясущимся ногам. Гриша садится на постель, вальяжно откидывается, опираясь на руки, усмехается, заметив направленный на него голодный просящий взгляд. Густая поросль курчавых рыжих волос на могучей груди, по-богатырски широкие плечи, большой, обвитый выступающими венами член, увенчанный крупной багровой головкой… Федот жадно рассматривает выставленное ему напоказ тело, чувствуя как возвращается спавшее было возбуждение.       — Насаживайся. Сам.       Федот ещё помнит первое их соитие — неохотно поддающиеся мышцы, острая боль, пронзающая всё естество от копчика до макушки, ужас от мысли, что не поместится в нём Скуратов, разорвёт надвое. Помнит второе — раскалённым прутом вспарывает длина, заполняет до закатывающихся глаз объем. Помнит… и каждый последующий раз испытывает те же ощущения. Нарочно не готовится, не растягивает себя заранее, чтобы испытать.       Федот садится спиной к Грише, лицом к красному углу с иконами, согнутыми в коленях ногами крепко обхватывая бёдра. Предвкушение собирается в паху, вырывает стон из груди. Больше пяди должен он в себя принять, едва ли не локоть. Федот останавливается на половине пройденного пути, отчаянно елозит в попытке то ли соскочить, то ли опуститься ниже.       — Подсобить?       Низкий смех пробирает до мурашек. Широкая ладонь ложится ему на впалый живот, зарывается в мягкий пушок на лобке, смыкается вокруг члена. Целиком помещается он в ней — горячей, сухой, шершавой от мозолей. И такой малости хватает, чтобы насадиться разом, в беззвучном крике раскрыв рот и зажмурившись. Застыть, перебарывая боль, качнуться плавно на пробу…       Гриша — всюду. В заполняющем ноздри аромате — мускусном от пота, сладком от выпитого за царевом столом мёда. В услаждающем слух хриплом дыхании. В нём. В нём его особенно много, страсть сколько, страх сколько… и всё равно Федоту недостаточно. Он бросает взгляд вниз — сквозь тонкую кожу отчётливо проступают очертания головки. Увиденное завораживает и устрашает одновременно. Федот несмело обводит выпуклость кончиками пальцев, шумно втягивая в себя воздух. И начинает двигаться. Всё быстрее, неистовее, подскакивая высоко как на диком необъезженном коне да по ухабистой дороге. Запрокидывает голову назад, цепляется — за Гришу, покрывало, столбик кровати, сжимается…       Ладонь — уже влажная, от вытекших из него капель влажная, плотнее обхватывает основание, не позволяя излиться. Шёпот опаляет ухо — Гриша диктует, что ему надо будет сделать.       — Выполнишь?       Федот скулит, извивается, трётся ягодицами о жёсткие волосы в паху. Кивает.       Гриша его отпускает. Толкается сам, без труда находя и задевая то самое место внутри… Федот выгибается дугой, слепнет, глохнет, кричит, срывая голос, и орошает подставленную Гришей руку семенем. Потом всё меркнет окончательно.        Когда сознание возвращается, он уже лежит на животе. Слабый ветерок приятно обдувает спину, остужает пылающую кожу. Гриша размазывает по его бедру собственное семя, подносит к пересохшим губам чарку с водой, помогает приподнять голову, мягко поддерживает подбородок. Федот жадно глотает, сцеловывает вкус обоюдной страсти со ставших родными рук, ластится к протянутой ладони. Горячечно шепчет:       — Выполню, Гришенька… Для тебя что угодно выполню…       Он уже не помнит, как жил без своего господина, без охватывающего всё тело и всю душу блаженства, без щемящей сердце любви, что не выразить словами. Не помнит, жил ли он вообще до Гриши. Не помнит… и не хочет вспоминать.       — Спи, Федотушка.       Он сворачивается в клубок у горячего бока и засыпает. Не видит задумчивого взгляда прищуренных серых глаз и спрятанной в бороде усмешки. Не слышит обращённых к расписному своду слов.       — Знахари со своими клятвами… Думали, я кроме дыбы способов получить нужное не знаю…       Он спит. Но даже сквозь сон чувствует невесомое прикосновение обветренных губ к обожжёному годы назад виску и улыбается.       — Спи, Федотушка. Заслужил. А коль выполнишь… вовек я с тобой не расстанусь.       Он спит. Ему снится объятая пламенем Москва. И Гриша.