Цена свободы

I built this sh*t! ME, brick by brick.

And I'll be dammed if I let you tear it down

just because you don’t like the way

another

n*gga

talk.

Утро сентября встречало одиночеством. По небу плыли редкие, рыжие облака. Слева отступала ночь, а справа поднималось Солнце. По авеню медленно шел человек. Мерзавец, надменный и заносчивый, жадный до денег предатель, убийца местного копа, друга, разжигатель войн и продавец нехороших вещей. Алая дорожка Голливуда не светила такой личности, правда? Это делало Солнце, бережно укладывая лучи на ровную дорогу меж пальм. Ему все равно, какой был Франклин. Ветер изредка приподнимал раскидистые листья деревьев. И как они еще не упали? Мужчина впервые задумался об этом, восхищенно оглядывая вытянутые стволы и мохнатые верхушки. Вау. Вяло опустив ресницы, вел себя по прямой. Целую минуту он роднился с пустотой в сознании. Бредёт да бредёт… Никому нет дела до Франклина. Не потому, что сновидения овладевали людьми, а потому что сам Сэйнт стал пустым местом. И как так получилось?.. Всем плевать на букашку Франклина Сэйнта. Страну и винтики ЦРУ он справедливо винил в первую очередь. В последнюю – самого себя. Глоток обжигающего пойла. Кое-как насобирал на бутылку. Еще пару франков подкинули шумные подростки, сочтя его за бездомного. Вечер был богат на улов! Ни приятного послевкусия, ни терпких сладких ноток привычного дорогих напитков. Даже грушевых ноток виски не было. Только дешевая горечь и эмоции, которые при виде Трущоб рождались заново. Странно, но сегодня те не заглушались. Значит, так кому-то надо… Перед глазами мелькали и переливались все напитки, которыми Сэйнт великодушно угощал друзей, дядю Джерома, Луи, жену... Вкусные блюда, о которых осталось только мечтать. Досадливо закусив губу, Франклин сурово пнул камень в траву. Тот тотчас отлетел в золотисто зеленый покров. А ведь его бросили также. Плечи задвигались под насупленным настроем, их владелец шумно выдыхал. Досадную злость чувствовал он. Делал как лучше, берег близких, обеспечивал им роскошную жизнь – и каждый вознес нож над его спиной. Нет, Франклин не спорил, что Божий одуванчик – не его звание. И отнюдь из-за цвета кожи – пусть эти домыслы останутся белым для потехи. Но разве не близкие сделали его плохим, пока он старался дать им лучшие жизни? Палец скользнул по щеке. Слеза обиды оставила блестящую дорожку, пока Сэйнт справлялся с эмоциями. Надо встречать любые беды улыбчиво, правда? Лучше бы Ави не был так авантюрен, а Луи - так сострадательна. Все началось с них. Франклин создал из себя марионетку, следующую воле судьбы, просто сделав выбор: продавать сомнительные вещества. Хотя нет, не так: быть богатым. Нет. Снова не так. Он выбрал быть свободным. Интересно, а с Мелоди у него получилось бы стать отцом? Неожиданность мысли выбила из легких смешок. С усмешкой хромая, Франклин запил глупость, пришедшую на ум. И отдаленно вспоминал мягкие черты лица, заботливый взор зеленоватых глаз своей первой девушки. Да… Красивая, умная, веселая и верящая в него. Влюбленная вопреки грязным делам, которые он проворачивал под носом и даже когда иногда кидал в окно ее комнаты откровенный компромат. Опора надежная в начале пути: Мелоди никогда бы его не сдала, даже родному отцу. Пожалуй, доброту и любовь девушки угробил сам Франклин. И получил три пули в ответ заслуженно. Ногу памятно потянуло, и мужчина покачал головой. Совесть мучительно корила за то, что палец нажал тот курок. Гордость вспряла: Эндрю взял Сэйнта на слабо и во что бы то ни стало, заключил бы за решетку. А сожаление ставило многоточие в этих мыслях. Он лишил свою девушку отца. Он лишил район человека, который видел, как продажа яда разлагает окружающих. Эндрю Райт желал остановить яд, пока он не потек по венам Лос-Анжелеса. Боги, сам Франклин, видя невменяемых и серых от курева соседей, думал: «Что же я творю». Да только… разменивал монету на мнимую свободу. И позволял ЦРУ вести войны, для которых добывал деньги. Какое же зло совершил Франклин, косвенно убивая свой и чужие народы. Да, да, я такой. Сэйнт просто принимал обвинения. Он привык к ним за всю бурную жизнь, ведущую к богатствам. И уже сам поверил в то, что он плохой человек. Помнится, раньше по этой дороге шелестели колеса грузной машины, за которой счастливой вереницей бежали дети. А теперь никого. Франклин задумчиво погружался в затишье. Рваные кеды шуршали, не отрываясь от земли: в один попал камень и больно колол пятку. Пусть так. Не больнее мыслей. Тот мальчик с хмурым взглядом тоже не оценил щедрости. Пара долларов на мороженое впервые не обрадовала ребенка. Но зато она сейчас бы здорово осчастливила Франклина… Он понял, проходя мимо решетчатого забора, почему тот мальчик не взял деньги, как в старые добрые. Мороженщиков из-за уличных нападений не стало. Франклин грустно усмехнулся. Не только. Уж сейчас-то обманывать себя не пристало. Никто бы не взял из кровавой руки купюры. Никто. Разве что этот гад, Тедди Макдональд. Но есть загвоздка: он лишь отдавал их. И плюя на все внутренние предчувствия, Франклин их брал. Нога досадливо пнула бак. - Эй ты, нига! – высунулась из окна боевая женщина, - Сейчас вообще-то спят! «А почему она не спит?»: озадаченно поморщился Сэйнт, но решил все же взять вину на себя, выразив ее в сочувствующем взгляде: - Извините. - Засунь себе это, нигер… Франклин впервые за два дня засмеялся. Родной район, близкие люди. Все они братья и сестры… Так почему же он подсадил их на... смерть? Улыбка плавно спала с лица. В карь глаз примешалось густое разочарование. И Франклин зашаркал по утренней дороге, не находя утешения. Тяжело… Как бы дядя сказал? «Да пошло оно все нахрен, нига», похлопал бы по плечу и, закусив зубочистку, подмигнул юному племяшу. Да… Тогда бы каплей стало легче. Но Джером уже не подмигивал много лет. Не хохотал, не реагировал вспыльчиво на выпады неугомонных приятелей по бизнесу, не гонял юнцов по району. Даже друзей и тех не стало: все боялись смерти, поджидающей Джерома. А кто ей дал наводку? Конечно же Франклин. Глупая улыбка скривилась, прямо как тогда, на складе Кейна. Только последние слезы остались там же. Две человеческие, кристально чистые, искренние слезы. Дядя погиб, вместе с ним ушло и детство, и юность. А потом Франклин выбрал не плакать. Надежнее быть отморозком с маской хладнокровного Дьявола. Кажется, так его Луи и назвала. Но теперь, кажется, что его и под землей уже не ждут. На черта он выстрелил в несчастного работника? Стоили ли те 12 тысяч жизни? Акт театральной щедрости провалился, потому что Франклин до последнего оставался жадным. Потому что привык не оставлять свидетелей. Юный Сэйнт бы ужаснулся. В начале пути – дрожали руки, бросало в пот, жалость застилала глаза. Конец пути венчался лишь пустотой и жестокостью. Впервые (непонятно почему) Франклин подумал о маме. Глубокие карие глаза всмотрелись в солнечный янтарь. Легкие терпимо вобрали воздух. Ярость отступила навсегда. Моральным компасом она тяготила его к земле. Кто же знал, что стрелки укажут ей прямо в тюрьму? Кажется, она навсегда потеряла веру в сына… Костяшкой пальца Франклин утер влагу, скапливающуюся в окровавленном глазу. Берегла его. Мама берегла. И то, что Тедди не произнес клятые цифры в телефон, наконец, Сэйнт понял: хорошо. Суета бы возобновилась. Макдональд ничего бы никогда не простил. Мама, ты такая молодец. А так, согласно договору, хотя бы старина Эль Оса жив. Да… Франклин согласно и гордо покивал сам себе. Кумир его юности спасся, зато расписался однажды на обрывке листка. Надеюсь, он счастлив со своей семьей. Сэйнт смутно помнил, как мужчина махнул ему, провозгласив на прощание свое новое прозвище. Сэйнт. «Эль Оса»: улыбчиво поправил его Франк. Так светло здесь… Франклину ничего не нужно было. Ни-че-го. Темный раскрошенный кусочек пошевелился внутри. Банкноты, деньги, монеты, счета. Жадное желание овладеть капиталом зажглось и погасло. Прямо как белый камешек, вспыхивающий в трубке. Хватит, хватит. Сэйнт нервно потер макушку. Склизкое ощущение того, что его вновь преследуют, заставило обернуться с громким вздохом. Мужчина растерянно глядел на тихие дома Трущоб. Ни ЦРУ, ни разочарованно-смиренного взгляда мамы, ни КГБ, ни призрака погибшего Кевина. Неуверенно продолжив путь дальше, Франклин с сожалением думал о том, что пришлось отдать дом налоговой службе. Где провел детство и где такие прямоугольные окошки в двери. Три. И где папа с мамой танцевали, любя друг друга… На дорогу обронился глубокий выдох, печальным изваянием напоминая, что теперь ни папы, ни мамы там никогда не будет. Даже самого Франклина, глупостью обеспечившего родному дому повестку на изъятие. Нищее существование ничего обеспечить уже давно не могло. Может, стоило жить той жизнью? Бедной, в которой мама потеряла работу, но в которой Сэйнт остался бы добрым, справедливым юношей? «Да выкрутились бы»: голосом Джерома в голове уверял себя Франклин. Выкрутились. Казалось, краски окружающего мира были ярче, пока вокруг перебивался мелким сбытом. Дым смерти не затянул улицы, умы, все хохотали от души, а копы смотрели на Франклина одобрительно. С Ли они бы сколотили какой-нибудь мелкий бизнес. Все равно внутренний мир друга привел бы к чему-то правильному. Магазинчик бы обустроили, мама бы устроилась на время продавщицей. И Сэйнт из кожи бы вон лез, чтобы обеспечить им жизнь, но по-другому. Альтен вернулся бы в семью и умер бы только от старости. Джером с Луи бы женились: да, не в роскошной вилле, отеле, без авантюрных проделок Скали. Но они были бы счастливы и живы. Худо-бедно, дядя бы открыл автосалон, о котором так мечтал. Ребята с Трущоб бы помогли. И Джером назвал бы салон оригинально - «Крутой Джером», ну, или все-таки прислушался бы к уговорам друзей, готовых на остроты типа «Красавчик Сэйнт» или «Похотливый дядюшка Хэнки». - Пхахах, точно-точно! И Франклин бы не знал, что такое быстрые, легкие деньги с багровыми пятнами на зеленых купюрах. Никогда в жизни. И при этом бы, он был бы счастлив. С другой стороны, навязчивая мечта стать свободным от тягот финансовой грани жизни – раздавила бы его. И все же штука в том, что счастье поднимало бы этот бласт, разрывало на части и откидывало куда подальше, к мусорным бакам. Ведь настоящую свободу получить невозможно: никакой жизненный путь к ней не приведет. Я сам виноват, что отпихнул от себя обычную жизнь с счастливой судьбой. Оказалось, что дешевый дрянной алкоголь, рваная майка и боль от навеки потерянного себя – и есть цена свободы. И Франклин платил за нее без всяких денег. Выгодно, однако! Но несчастливо. И все же лучик света мерцал не только на золотистом светлом небе. В жизни Франклина был человек, который подставлял плечо в начале, середине и в конце пути. Всегда. Грусть посветлела в темных глазах, едва перед ними предстал образ Леона. Человека, который начинал также, но сошел с пути во благо. Встал на тот путь, о котором тайно мечтал Франклин. Сквозь заслон денег, дымки, власти все равно просвечивала эта идея. Соскочить, остепениться и не зависеть от преступного мира. Желать добра и, черт возьми, делать его. Как и делал Леон. Как желал Франклин, но что-то не получалось… А завидовать другу не мог. Только радоваться. Душа не чиста, запятнана кровью, опьянена от власти прошлого. Но был в ней уголок признательности лучшему другу, который никогда не предавал Франклина Сэйнта. Уж в который раз он улыбнулся, ощущая добро, питающее изнутри. Снаружи холодил сентябрьский ветерок. «Черт возьми, я обожаю тебя, нига». Без тени фальши, в привычной доброй усмешке сказал бы он. Искренне. - Эх, - с беззаботным выдохом Франклин отбросил в урну бутылку. Ниточка перерезалась. Забываться в алкоголе почему-то расхотелось. И Сэйнт рад этому: давно пора завязать с плохими привычками. Он правильный человек. Даже если это только его умозаключение. Шаги продолжались. А что теперь? Поддаться в юридическую компанию по защите прав чернокожих? Работать клерком – бок о бок с лучшим другом? Пока Франклин размышлял, наслаждаясь солнечным теплом, что-то изменилось. На конце дороги сгустились серые клубы тумана. Их никогда не было. Франклин прищурился. Но страха не было, словно все чувства угасли, кроме одного: обволакивающего спокойствия. Ноги безостановочно вели вперед. Развязная бесцельная походка сменилась на крепкую и уверенную, чуть подскакивающую, беззаботную и неподвижную в плечах. Как в колледже... Солнце тепло укутывало лучами, давая забыть о ветре, пальмах, дороге. Борода по привычке зачесалась, но когда Франклин потрогал ее пальцами, подбородок оказался гладок. Зрение в правом глазу вынырнуло из замутнения: как прежде оно стало четким. Сэйнт проморгался. Стало удивительно легко. Кто-то сверху дал ему шанс прожить жизнь заново? Любопытный взгляд упал на руки. Тело стало исчезать, сквозь ладони просвечивала дорожная серость. Но это не пугало; скорее, с успокоением принималось. Наконец-то. Франклин глубоко вдохнул свежий кислород и воодушевленно обернулся к местам, в которых рос и жил. Обиды, негодование, тяжесть сошли на нет. Он так любил эти места… Глаза счастливо, но тоскливо оглядывали каждый уголок улицы. И Франклин позволил напоследок свободному крику «Да!» и хохоту вырваться наружу. Он развернулся и радостно побежал навстречу светлой дымке. Все, что слышали единичные соседи – это счастливый смех. Сославшись на проделки очередного негодника, продолжили спать. А на утро, на конце «трущобного» авеню нашли пьяного мужчину, раскинувшегося на асфальте на манер звезды. Дыхания не было, кожа охладела, веки закрывали глаза – только застыла теплая улыбка на губах. К нему прохожие неохотно подходили из-за неряшливого вида и остатков перегара, но кого это уже могло волновать? Теперь Франклин Сэйнт по-настоящему свободен.