МОЛИТВА

Посвящаю Ивану — человеку, который поддержал меня в самые трудные моменты моей судьбы.

… Сегодня мне опять приснился Митя. Сидел передо мною, мрачно смотрел и почесывал поцарапанную ногу. Я вдруг отчетливо вспомнил, как, осваивая мотоцикл, он не удержался и на всем ходу влетел в придорожную канаву. Обочина в этом месте поросла густым кустарником, он принял на себя весь удар, и поэтому Митя практически не пострадал. Однако вид у него тогда был недовольный, он сидел на земле и сосредоточено тер поцарапанную ногу (почему-то правую, хотя удар пришелся в основном на левую сторону) и сопел. Сопение у него всегда было какое-то особое, с посвистом, и это меня страшно смешило. Я старательно корчил серьезную мину, чтобы не расхохотаться, а он видел это и злился еще больше. Хотя нет, тогда мне было не до смеха, перепугался будь здоров! Бестолково суетился вокруг него, не зная, что делать. То ли вызывать «Скорую», то ли тащить его на себе в ближайший травмпункт. Да еще орал на него всякие выражения, пытаясь хоть как-то успокоится и психуя от этого еще больше. А он все сопел, порываясь встать, чтобы тащить из канавы новый мотоцикл. Он всегда любил скоростные машины, видно чувствовал, какой короткий срок ему отмерян. ГОСПОДИ, я этого не выдержу, ГОСПОДИ!!! Тяжелей всего ему было просыпаться в пустой квартире. Глухая, гнетущая тишина обволакивала словно ватным одеялом. Даже стук часов, к которому он привык с детства, больше не оглашал ее. Часы были остановлены, и он не хотел, чтобы они когда-нибудь снова начали свой радостный перезвон. Потянувшись, достал из измятой пачки сигарету и долго рылся в брюках в поисках зажигалки. Выругался, вспомнив, что она вчера кончилась и, нашарив под диваном коробок с единственной спичкой, с наслаждением затянулся. Покурить — вот одно из немногих удовольствий, которые остались ему в этой жизни. Если бы он еще мог напиться до потери памяти, — это здорово облегчило ему жизнь. Но… Тренированный с детства организм мог воспринять почти любое количество спиртного. Он не мог забыться. Наоборот, воспоминания становились только четче и ярче. Включив душ на полную мощность, встал под ледяные струи, поднял лицо, подставив его под тугие струи. … Почему он всегда снится мне таким хмурым? Ведь он очень любил смеяться. Хохотал во все горло, откидывая голову и с размаху шлепая себя по коленям. Прямо заходился хохотом, заражая им всех вокруг. Особенно, когда я загонял его под контрастный душ в душевой клуба. Сопротивлялся, визжал и хохотал одновременно. Знал, что процедура неизбежна, но каждый раз устаивал из этого целое представление. Худое, жилистое юношеское тело становилось особенно скользким от воды, и удержать его под душем было практически невозможно. Те слова и выражения, которые вырывались из его рта в такие минуты, не выдержали бы никакие заборы, — не то, что бумага. ГОСПОДИ, неужели это было на самом деле?!.. Пронзительно засвистел на кухне чайник. Подхватил его мокрым полотенцем, с размаху плюхнул на стол, уже покрытый ожогами от предыдущих раз. Отломил кусок хлеба. Обжигаясь, мелкими глотками выпил кофе. Перемыл всю накопившуюся посуду, выкинул мусор, собрал с балкона влажное белье. Все, в квартире его больше ничего не держало. Последний раз осмотрел пустое помещение, усмехнулся себе: «Не последний, крайний». Так его всегда поправляли пилоты с приданной их батальону «вертушки». Кольнуло привычной болью шрам. В декабре нужно будет ложится в госпиталь, извлекать осколки. «Больше ждать нельзя, они начинают шевелиться, — последний вердикт врачей. — Если Вы и дальше будете откладывать операцию, может быть уже поздно. В вашем возрасте еще рано умирать!» Как будто существует «возраст смерти». … Сколько раз я видел смерть? Много, слишком много для одной жизни. Первый раз даже не понял, как близко она прошла. Тогда она появилась в виде красивой кожаной кобуры, висевшей на придорожных кустах. На расшитым бисером ремне с огромной пряжкой. Кто бы удержался от такой вещи? Первым до кобуры добежал Вьюгин из второго взвода... Все, что от него осталось похоронили тут же, рядом с дорогой. Ротный даже запретил ставить крест на могиле, велел положить ту злосчастную кобуру. Это была первая смерть в роте, самая бессмысленная и бестолковая. Потом встречался с ней часто, иногда по несколько раз за день. Смерть была постоянным спутником, — естественным и неизбежным. Именно тогда перестал ее бояться. Кто же знал, что главное испытание впереди, что будет такая мука… На удивление машина завелась практически сразу. Только выехав со двора, он вдруг понял, что ехать ему, собственно, некуда. Тренировок у него сегодня нет, да и не хотелось ему бродить по огромному, гулкому залу, в котором особо остро ощущаешь пустоту в душе, и слышать за спиной осуждающее шипенье: «Здоровый мужик, давно бы себе бабу нашел. Все по своему мальцу страдает». «ГОСПОДИ, ДА ЧТО ОНИ ПОНИМАЮТ!» Газанув так, что взвизгнули покрышки, рванул машину к набережной. Сейчас, осенью, там практически не было народу, а ему хотелось побыть одному. Хотя… он и так один. Навечно! … За что мне это, ГОСПОДИ? Да, грешен. Согрешил самым страшным грехом — нарушил главную заповедь! Убивал! Но, ГОСПОДИ, ведь не люди то были! У каждого — руки по локоть в крови. Ты же сам и подвел их под мой пулемет. Каждому да воздастся по делам его! После того, что эти нелюди натворили в том поселке?! Нельзя им было жить на этом свете! Так неужели за это караешь ты меня,ГОСПОДИ?.. Первый раз он встретился с Митькой на автостанции. Хотя встречей назвать это было бы трудно. Возвращаясь после вечерних тренировок услышал какую-то возню в кустах. Опытным ухом определил — драка. В лесопарке около автостанции вечно тусовалась молодежь, дрались регулярно, и вмешиваться каждый раз было бы бессмысленно. Непонятно, что толкнуло его в тот раз ломануться через заросли? То ли слабый стон, то ли равномерность, с которой наносились удары. На полянке четверо переростков с какой-то злобной сосредоточенностью били ногами привязанного к дереву щуплого светловолосого подростка. Били молча, с какой-то недетской сосредоточенной жестокостью. Расшвырять эту кодлу для него было делом нескольких мгновений. Разбежались молча, почти не пытаясь сопротивляться. Только один, самый высокий, в разрисованной джинсовке, обернувшись, то ли спросил, то ли пригрозил: «Пидоров защищаешь». Перерезав веревку, оттащил парня к ручью, мокрым платком обтер окровавленное лицо, осмотрел тело — нет ли переломов. Мальчишка пришел в себя, смотрел испуганно и настороженно. — За что он тебя так? Идти сможешь? Погоди, сейчас машину поймаю, отвезу домой. Ты где живешь? — тряс его за плечи. Тот молчал, только вжимал голову в плечи и вытирал окровавленным платком лицо. Когда, поймав машину, вернулся к ручью, там уже никого не было. … Возможно, именно то угрюмое молчание и потрясло меня в ту ночь больше всего. После таких побоев обычно стонут без остановки — сам тренер по «рукопашке» и хорошо знаю. А он молчал. Смотрел с удивлением и… жалостью на меня, и молчал! Потом, много месяцев спустя он признался мне, что ожидал возвращения своих мучителей с подмогой. Такие избиения были для него постоянными и мужик, полезший защищать его, был чем-то непонятным, необъяснимым. Законы улицы не знают жалости, — он хорошо это усвоил. Жалости, а тем более любви в его жизни почти не было… Следующий раз увидел его уже на пристани через два месяца. Он стоял рядом со сходнями, всматриваясь в спускающихся пассажиров. Поначалу показалось, что кого-то ищет. Только через несколько минут, заметив, как он что-то спрашивал у людей с большим багажом, понял: предлагает перенести вещи. Удивило, что одет тот был так же, как и в прошлый раз: в поношенные джинсы, застиранную ветровку и рваные кроссовки. Понаблюдав, подошел: — Привет, куда же ты делся в прошлый раз? Парень спокойно поднял на него взгляд: — Закурить дай. Вынимая сигарету из пачки, поинтересовался: — А две можно? — Бери. Тебя как звать-то? — Митя. — Сколько же тебе лет? Курить не рановато? — Нет. Я пойду, сейчас «Минин» швартоваться будет. Вот и весь разговор. Уже спустившись к причалу, он неожиданно обернулся и крикнул: — А зря ты в тот раз полез. Зря. Ненужно было, — махнул рукой и побежал к причаливающему теплоходу. Так и повелось с тех пор. Встречались, обменивались короткими приветствиями и снова расходились. Ни кто он, ни откуда — мальчик так и не назвал. Просто «Митя» и все. … Видно на роду мне было написано встретиться с ним. Такой барсук, как я, вряд ли смог ужиться бы с кем-нибудь еще. Почему-то с Ним не было проблем — притерлись дуг к другу сразу… А потом произошла та встреча на вокзале. Он проводил свою команду на очередные соревнования и уже собирался домой, когда увидел Митю. С какой-то смиреной позой тот стоял у привокзального ларька, наблюдая, как раскрасневшийся потный толстяк выбирает бутылки и продукты. Подойдя, поздоровался. Митя как-то странно, немного испуганно дернулся и отвел глаза. Толстяк, подозрительно глянув на него, подхватил Митю за руку и, крепко сжав ее, стремительно потащил к автостоянке. В недоумении он смотрел на эту сцену, когда курящий рядом носильщик бросил своему товарищу: — Все, понесся Митька с очередным клиентом задом деньги добывать. Прозрение пришло мгновенно! В три прыжка догнав толстяка, вырвал у него Митьку, попутно врезав от души по зубам, доволок до своей машины, втолкнул на заднее сиденье и помчался прочь с привокзальной площади. Уже на подъезде к дому, когда машина поворачивала во двор, Митька, молчавший всю дорогу, наконец, спросил: — Ну, и куда мы? Тормознув у подъезда, резко развернулся к нему и огрызнулся: — Да ты что, совсем сдурел, ты что делаешь-то?! — А что? Жить-то надо. — Ну не так же! Совсем с дуба рухнул! — А как? — перешел на яростный шепот Митя. — Как по-другому? Ты мне что ли другую жизнь обеспечишь? — Ты что, хочешь «голубым» стать, что ли? Митька удивленно мотнул головой: — А я и есть. Теперь уже ему пришлось в изумлении замолчать… Пацан пятнадцати лет о себе такое?! Митя нерешительно тронул дверцу: — Ну, я пойду? — Сядь. Хрен с ним, какого ты колера, но на вокзале тебе делать нечего. Родные есть? — Отец сидит, мать пьет. Она тоже на вокзале живет, бомжует. — Понятно. Значит, с сегодняшнего дня будешь жить у меня. … ГОСПОДИ, разве я мог в тот момент понять, что делаю? Тогда мной овладела скорей ярость на того потного, похотливого самца, который тащил Митьку по вокзалу. Ярость и еще удивление. Любовь пришла позже. ГОСПОДИ, спасибо Тебе за то, что дал счастье любить его! Не верил же, что можно так любить. Больше брата он был мне. Как, когда понял, что не могу жить без него? Без этих светлых глаз, без пушистых ресниц, без носа курносого! Ни с кем в мире не был так счастлив, как с ним! Ведь душами сливались с ним, единой мыслью обладали, единым дыханием дышали! Так за что же Ты отнял Его у меня, ГОСПОДИ?! Сырой, промозглый ветер с реки подхватил скомканную сигаретную пачку и потащил по набережной. Ветер продувал почти до костей, но он продолжал сидеть на этой полуразломанной уличной скамье. Только поднял воротник куртки и запрятал руки поглубже в карманы. Пачка опять закончилась. Это была уже вторая за сегодня. Черт, он снова начал много курить. Тянул одну за одной. Такое с ним было только там. Нужно было встать и сходить за новой. Но… Двигаться совсем не хотелось. Было желание сидеть, постепенно промерзая и погружаясь в почти полное беспамятство. Несколько часов на морозе и все, полный и вечный покой ему обеспечен. Там, в горах, он видел таких, замерзших во сне. Его тогда поразило спокойное, почти умиротворенное выражение их лиц. Они засыпали и погружались в смерть почти незаметно для себя. Смерть приносила избавление от мук мороза, ужасов гор и страха. Того страха, который испытывали почти все на той непонятной войне. ГОСПОДИ, но почему он не погиб там? … Как там говорил этот длинноволосый, что был соседом по купе, когда я возвращался из госпиталя: «Вам довелось пройти через горнило самых страшных испытаний. Вы должны быть счастливы, что Всевышний позволил Вам остаться в живых и дал Вам возможность пережить это». Да что он понимает в испытаниях! Да я готов сто, нет, — тысячу раз пройти через все те бои, лишь бы ОН БЫЛ ЖИВ! Разве можно сравнить все, что пришлось пережить там, с той болью, которая рвет сейчас душу. Никогда не верил в Бога, даже в бою, когда казалось, что все — конец. Надеялся только на себя, верил в свою силу, свой разум. Думал, что из любой ситуации найду выход сам. Не знал ведь, не верил, что сможет произойти такое, с чем сам справится не смогу. Не верил. И вот наступил тот страшный миг, когда уже ничего нельзя сделать и остается только надеяться на чудо… И тогда не к кому уж больше было обратиться… Стартер с визгом провернулся несколько раз, двигатель завелся, но он не торопился двигаться. Куда спешить тому, кого уже никто не ждет? Вновь захотелось курить. По привычке порылся в «бардачке», там должна была валяться полупустая пачка «Примы». Зацепив пальцами, потянул ее на себя. Вместе с пачкой вывалилась какая-то зеленоватая кассета. Автоматически, по привычке вставил ее в магнитолу, нажал кнопку пуска…: Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены. Тих и печален ручей у янтарной сосны Визбор! Кассета, которую Митька всегда таскал с собой. Слушал ее бесконечное количество раз, закрыв глаза и шепотом повторяя строки: Нет мудрее и прекрасней средства от тревог, Чем ночная песня шин. Длинной, длинной серой ниткой стоптанных дорог Штопаем ранения души… Это было выше его сил! Спазмы комом перетянули горло, он почти не мог дышать! Руки вцепились в руль со страшной силой, побелевшие костяшки пальцев казалось, были готовы раздавить его. Негромкий голос лился из динамиков, а он замер, закрыв глаза и каждой клеткой, каждым атомом своего огромного тела пытался вернуться туда, — туда, в такое недавнее и прекрасное прошлое, где жизнь имела смысл, где каждый день приносил счастье, где будущее было прекрасно! Пытался! И не мог! Холодный осенний дождь барабанил по крыше машины, расплескиваясь по лобовому стеклу. … ГОСПОДИ, нет больше сил терпеть!.. Спасительная мысль пришла внезапно, сразу приняв четкие и ясные формы. Плавно тронув «шестерку», вырулил на шоссе, набирая скорость, рванул в город в сторону недостроенного моста. Им овладело какое-то странное, почти умиротворенное спокойствие. Решение было принято и оставалось только довести его до конца. Странно, он никогда не думал, что наступит такой покой в душе. Его больше ничего не волновало, не смущало. Наверное, такое было впервые с ним. Главное, теперь он четко представлял дальнейшее развитие событий. И его это вполне устраивало. … Ну, вот и все, наконец-то! Это несложно. ГОСПОДИ, прости меня. Не могу жить так дальше, нет сил терпеть эту боль. «Каждому да воздастся за грехи его»… Неужели я столь грешен, что караешь Ты меня такой мукой? Если грешен я, то почему не меня лишил Ты жизни, зачем оставил на этом свете? Или так наказываешь меня? За что? За безверие? ГОСПОДИ, ну если ТЫ есть, то почему, почему разлучил нас? Он то был безгрешным, ГОСПОДИ, не успел же согрешить… Наконец, в сумерках проступили гигантские конструкции недостроенного железнодорожного моста. Это было их любимым местом, там, где вода с ревом проскакивала через бетонные блоки, взвиваясь белой пеной, с легкостью переламывая попавшие в нее бревна. В солнечную погоду здесь всегда мерцала радуга водяной пыли. Они бывали здесь десятки, сотни раз. Это место притягивало, влекло к себе, словно гипнотизирующий змей. Сейчас почти невидимые во тьме бетонные блоки белели где-то в глубине пропасти. Черная громада недостроенного моста, продуваемая насквозь осенними ветрами, слегка вибрировала. Страшная высота, что так завораживала, затягивала днем, сейчас почти не ощущалась. Митя как-то сравнил недостроенные арочные конструкции с гигантским трамплином. Трамплином в вечность. … ГОСПОДИ, как хочется, чтобы все это оказалось правдой. Чтобы в рай, чистилище, даже в ад, только бы с Ним! Увидеть Его, прижать к себе и не отпускать! Никогда! А там — будь, что будет. Страшнее того ада, который горит в груди, уже не будет ничего. Раскаленные сковороды, вечный холод, да чтобы там не было! Я готов на все! Ради Него… Пелена дождя скрыла темный провал. Поставил машину так, чтобы фары освещали весь парапет. Мелькнула мысль, что старый аккумулятор в таком режиме долго не продержится. Впрочем, его это уже не касалось, он то уезжать никуда не собирался. Весь его оставшийся путь — десяток шагов до бездны. А дальше… Несколько секунд полета и его примет Вечность. Впрочем, говорят, что падающий человек умирает еще в полете, от разрыва сердца. «Вот заодно и проверим». … ГОСПОДИ, простишь ли ТЫ меня за последний грех мой? Прости, ибо нет уже сил терпеть муку сию! Если создал Ты меня по образу и подобию своему, неужели же Сам мог перенести страдания такие! Не смерти ведь боюсь, не боли физической, ГОСПОДИ, все выдержу! Все перенесу, через все готов пройти! Только верни мне Его, ГОСПОДИ! Или возьми меня к Себе, призови на суд Свой, держать ответ за грехи мои. Не могу я иначе! Прости меня, ГОСПОДИ!!!.. Холодные струи пробирались по воротнику куртки, скользили за шиворот, но он не чувствовал холода. Осталось несколько шагов, несколько затяжек размокшей «Примы». Последняя радость этого мира. Посмотрим, как его встретит тот. Ну, ладно. Затухающий окурок прочертил кривую траекторию и исчез где-то внизу. Все, пошел!!! «НЕ-НА-ДО!!!», — истошный мальчишеский вопль вошел в сознание где-то на грани, зацепив свей нереальностью, невозможностью в этой ситуации. Здесь! Сейчас! В это время никто не мог кричать так страшно и надрывно. Крик буквально висел в воздухе: «НЕ НАДО!!!» А вместе с криком на его спине повис какой-то странный, полуголый мальчишка. Весь мокрый, испуганный он упрямо тащил его от пропасти, выкрикивая сквозь слезы: — Ну не надо, ну, пожалуйста!!! Ну, я прошу Вас!!! Не прыгайте, не надо!!! Худой, скользкий, своими слабыми ручонками он вцепился в спину и тащил, — тащил от края страшной бездны, так и не успевшей принять свою жертву. — Ну, все будет хорошо, вот увидите! Только не прыгайте, пожалуйста! С трудом осознавая реальность происходящего, развернулся к мальчишке, схватил его за голые трясущиеся плечи: — Ты что… Ты кто такой? — Ангел! Ему показалось, что он теряет рассудок. — КТО-О-О?! — Ангел! Бжизновский! Пожалуйста, не прыгайте! — Ты что, поляк? — Да! То есть, нет! Это дед у меня был поляком. Меня в честь него назвали. Ведь вы не прыгните, правда? — Откуда ты взялся-то? — Живу. Вон там, в сарае. Там строители раньше жили. Вы точно не прыгните? — Да не прыгну, не прыгну, успокойся! — с трудом осознавая произошедшее, мотнул головой. Ноги ослабели, он свалился на колени. … Что это, как это понять? Так ведь не бывает? Я же простился с этим миром, все? Откуда он здесь взялся, ГОСПОДИ? Зачем послал Ты его? Зачем даруешь мне новую жизнь, на счастье или на муки? По-прежнему хлестал злобный осенний дождь, едва видно мерцали во тьме затухающие фары. Он сидел на мокрой земле, прижав к себе всхлипывающего мальчишку и гладил его по голове. И все не мог вновь привыкнуть к этой жизни, с которой уже простился. — Ладно, пойдем. Снял с себя куртку, накинул на дрожащие плечи. Увидев, что тот совсем босой, поднял его на руки и понес… — Ты почему почти голый-то? Кто ж в такую погоду голышом бегает? — Да-а. Если б я стал обуваться, не успел бы. — Наверно. Появился ты в самый раз! Родители-то твои где? — Мать умерла, а отца забили. — То есть, как забили? — Камнями. Мы же не местные. Когда у нас погромы начались, всех русских убивать стали, вот его и забили. А нас с матерью сюда вывезли. Ногой распахнул дверь в сарай, поставил его на стол. Схватив с топчана потертое солдатское одеяло, стал энергично растирать его. — Постой, так ты совсем один, что ли? — Да. Да я привык. Вот только печки нет, а скоро зима. Уже сейчас холодно. — Да уж, не курорт. Давай, собирайся и поехали. — Куда? — Ну не оставаться же тебе здесь. Сам же говоришь: зима, печки нет. Будешь жить у меня. Тем более, — ты теперь мой Ангел-Хранитель. Давай, поторапливайся, а то сядет у меня… у нас аккумулятор, вот тогда до утра накукуемся. На счастье, аккумулятор не успел сесть окончательно. Старенький мотор немного почихав для приличия, взревел и перешел в ровный успокаивающий гул. Уложив Ангела — вот уж действительно подходящее имя — на заднее сиденье, укрыл одеялом, включил на полную мощность печку и, развернув машину, погнал к городу. Нужно было торопиться — они оба здорово промокли. Не хватало только простудить парня! Мелькали бело-красные столбики дорожного ограждения, ровно пел мотор. Ангел, немного повозившись и повздыхав, притих и задремал. … Ну что же, попробуем жить по-новому. Спасибо тебе, ГОСПОДИ! Чертовски хотелось курить! * * * … В эту ночь Митя впервые приснился мне смеющимся! 05.08.2000 г.