Psevdis.

Извилистые и многочисленные ветви деревьев разрезали промозглый и густой туман, опустившийся на мощёные московские переулки. По ним вниз стекали массивные капли совсем недавно угомонившегося ливня. Они свисали, набухали и, немного погодя, падали вниз прямо к придавленным дождевой водой последним опавшим осенним листьям. Мелодичный и едва слышный звук их падения растворялся в речи и спешных шагах прохожих, звуках проезжающих рядом машин и нежном говоре патефонов, доносившемся из открытых окон квартир, чьи жители все как один после сухих и пыльных будней хотели вдохнуть пропитанный приятной влагой воздух. Осенние вечера прекрасны. Есть в их полудрёме и задумчивости что-то приятное. Намёк на грядущие морозы заметен совсем слабо: траву ещё ни разу не тронул иней, а многочисленные лужи ни разу не сковал тонкий слой хрупкого льда, но воздух уже по-зимнему был промозглым и холодным. Сквозь лёгкую вуаль тумана пробивался абрикосовый свет уличных фонарей. Москва – город вечной суеты, но даже в самом эпицентре автомобильного шума и непрекращающейся номенклатурной спешки, в урагане из мужских и дамских шляп, в вихре бумаг и дипломатов возможно ещё найти чудом сохранившиеся тихие переулки, в которых можно спокойно отдаться своим мыслям или особо конфиденциальным разговорам. Подобный этому диалог развивался между двумя шагавшими по переулку людьми: оба несмотря на очевидную разницу в росте и возрасте показывали в разговоре высочайшего уровня взаимоуважение. По-взрослому держался не только одетый в кофейного цвета пальто мужчина, но и шагавший с ним рука об руку мальчишка, для ребёнка его возраста говоривший удивительно спокойно. — И всё-таки я бы к ним прислушался, будь они хоть капельку умнее меня. Но, судя по всему, они даже глупее. — Произнёс мальчик, в чьём голосе слышалось то ли раздражение, то ли колющая обида. — Солнце моё, не очень разумно делать столь категоричное заявление, основываясь сугубо на поверхностных фактах и твоём видении ситуации. — Мягко произнёс низкорослый мужчина, своим тоном будто бы заглаживая неожиданно выскочившее в разговоре напряжение. — Матвей, ты ведь сам видел, сколько антинаучных теорий было озвучено в докладах всех этих людей! — в голосе молодого Сибирякова готовилась закипеть досада.  — В наших с тобой обсуждениях последних новостей ты сам пару раз упоминал, чем тебе не нравятся некоторые тезисы. — Ты про Трофима Денисовича? — осторожно уточнил Тумов, взглядом пробежавшись по переулку. — Пожалуй, некоторые претензии к его научным трудам я и правда имею. — Некоторые! – почти ядовито прошептал Коля. — Его работы противоречат законам Менделя, а ещё он огласил антинаучной хромосомную теорию. Ты ведь человек не глупый и прекрасно понимаешь, куда нашу страну приведут подобные лжеучёные! — И это только половина беды, — продолжил рассуждать Сибиряков. — Из-за таких как он работы лишают действительно выдающихся людей, и ты сам это видишь. — Ты ведь говоришь о Николае... — Ивановиче Вавилове! То, что с ним сделали, это вопиющая несправедливость! Множество действительно умных людей сбежало из страны после революции, и умы вроде его наше правительство должно беречь и поддерживать, а не смещать с постов по доносам таких работников как этот назначенец, поднявшийся благодаря способности угодить недалёким фанатикам партии! Проблема по своему характеру была более глубокой, а в корне её лежало то, с чем маленький Новосибирск не мог смириться до сих пор — человеческая глупость и страх. Трудно найти в истории эпоху, когда деятели науки не подвергались хотя бы малейшему притеснению со стороны самоуверенных правителей, религиозных рамок или, хуже всего, простого народа, утонувшего в невежестве. Эмоции. С их фактором Коля не мог смириться с самых малых лет: в картине мира этого мальчика единственно верной и справедливой возможностью подняться по социальной лестнице и быть кому-то нужным было лишь постоянное саморазвитие. За пределами деятельности, позволяющей развить и показать аналитические способности, пытливый ум и безграничную эрудицию, Сибирякову всё казалось лишь контрпродуктивной суетой, препятствующей развитию общества. Общество. Как Новосибирск ни пытался и сколько бы усилий ума он ни прилагал, он так и не смог понять, почему единственным человеческим стремлением за столько веков истории, бесконечных терзаний и поисков так и не смогло стать стремление к упорядоченному, рациональному и полезному. Ему казалось глупым, что известные своей тягой к разуму античность, ренессанс и эпоха просвещения так и не смогли с корнем вырвать самый мерзкий сорняк — эмоции и глупость. И Матвей в нём это видел. В его глазах с самых ранних лет Сибиряков выступал настоящим комком противоречий. Ещё не сформировавшийся до конца характер представлял собой не доступное взору большинства людей поле боя, в котором друг-другу противостояли беспорядочный ворох детских возмущений и выученная холодность, чуткость и безразличие, а главное — стремление к лучшему обществу и вместе с тем глубокое разочарование в людях со всей их глупостью, жестокостью и неспособность преодолеть главный порок — эмоциональность. А оно было неудивительно. С ранних лет мальчишка пережил то, чему у иных городов предшествовали века накопления опыта — революции, войны, неоднократные вспышки болезней и пожары. Детство Коли — разрушенный человеческой алчностью, недальновидностью и жесткостью дом, в котором тяжёлыми подошвами были растоптаны излюбленные игрушки, огнём изъедены яркие иллюстрации книжек со сказками. В этом доме запах даров беззаботной весны — цветущих яблонь и выпечки то и дело выжигался оседающим на дне лёгких запахом чёрного дыма. Не оставалось места ни норовящим вырваться из глаз слезам, ни пронзительному крику — на их место пришло лишь тяжёлое, оглушающее и вдумчивое молчание. Так пепел сгоревших книжек со сказками сменили бесчисленные военные рапорты, отчёты о заболевших и умерших, карты заражённых участков местности и зашифрованные данные о контрнаступлениях. Горький запах дыма же уступил стерильному запаху медицинского спирта, а игрушки — бесчисленным пособиям по анатомии и органической химии, теоретической механике и машиностроению, гидродинамике и баллистике. Парадоксальным образом новая реальность с головой позволяла погрузиться в мир, далёкий от вечных политических интриг и конфликтов, давала возможность хотя бы на несколько часов забыть впитывающийся в горло железный запах крови и вместо человеческих криков и канонады внимать стуку часов на рабочем столе, нередко застававших мальчишку после полуночи. Звуку астрономически выверенному, размеренному и безупречному. Рационально, полезно и правильно. Так почему к этому не стремились другие люди? Ответ на этот вопрос Сибиряков так найти и не смог. В тоне голоса подопечного Матвей неоднократно чувствовал едва заметную просьбу дать ответ на вопрос, который тревожил этого удивительно умного мальчишку с самого детства. Оставалась лишь одна проблема. Ответ на этот вопрос не знал и Томск. — И правда нехорошо получилось, — оставалось лишь в ответ на поток возмущений тихо выдохнуть Томску. — Так уж устроено, что в мире науки зачастую выигрывают теории не столько обоснованные, сколько отвечающие запросам власти, религии или общества. Когда я был маленьким, о появлении человека и всего живого в целом не от божественного вмешательства и помышлять-то было запрещено, а уж о вопросах более тонких и речи идти не могло. — Хочешь сказать, любой научной теории рано или поздно просто приходит своё время? — И всё-таки не понимаю я этого, — нахмурился Сибиряков. — Если Вавилова можно сравнить с тем же Галилеем в своё время, то не так уж наш народ за три века изменился. Повсюду то и дело висят плакаты о необходимости просвещения, а по сей день копошимся как в средневековье. Смертные такие странные. Тьма на улице сгущалась, а лёгкий туман превратился в накрапывающий дождь. Свернув из переулка через каменную арку, две фигуры растворились в потоке машин и прохожих. И лишь очень чуткие уши сквозь гул машин, бег по лужам и возмущённые крики в стороне могли услышать удивительную речь. Речь, в которой под пространными научными и философскими рассуждениями мелькало что-то более глубокое: душевное родство, доверие и желание докопаться до ответов на так давно тревожившие вопросы.