Боль близорука, смерть расплывчата

Кровь привычно стекает по предплечьям и бедрам, стягивает ладони и лицо. Оседает на языке привкусом, ставшим роднее, чем касания матери. Непривычно то, что кровь эта — его собственная. Мессмер покачивается от слабости. Делает хриплый вдох. Больно. Он знаком с болью. Она пожирала его тело в детстве, до тех пор, пока матерь не вырвала ему глаз и не вставила в опустевшую глазницу талисман. Боль кусала зазубренными клинками роговестов, смыкалась пастью танцующего зверя, горела ядом на клинке предателя — Но никогда еще не была такой. Проклятое пламя вылизывает развороченную глазницу. Нежное и неумолимое, как бы Мессмер ни желал, не способен заставить его затухнуть. Кожа плавится, запах горящего мяса забивает горло — Горячо. Он почти позабыл, каково это — когда талисман не сдерживает проклятие. Наверное, потому и мысли мечущиеся и тревожные, словно кролики. Такие же глупые. Матерь будет недовольна. Она ведь рассказывала о том, как тяжело было подобрать талисман, способный справиться с его проклятием. Каких трудов стоило сокрыть змеиную природу. Не дать подлым слухам запятнать род. А Мессмер уничтожил все это одним движением пальцев, только чтобы одержать победу над лишенным благодати, но — Дыхание погасшего такое же неровное и хриплое, как у него самого. Все еще живой. Его раны страшны, вряд ли он протянет долго, но Мессмер не может заставить себя усмехнуться. У этой победы такой же привкус, как и у всего крестового похода. Вряд ли сам он протянет намного дольше. Вряд ли успеет сполна насладиться видом остывающего трупа. Может быть, его тело продолжит влачить существование. Но вот разум — Больно. Горячо. Выносимо — пока что. Он знает, что будет больнее и горячее, во много раз. До тех пор, пока милостью Великой Воли разум не покинет его, и он останется конвульсирующей кучей плоти — или, может быть, клубком змей. Мессмер знает, что сказали бы братья. Должно проявить уважение к противнику. Тот сражался достойно, даже — особенно — для лишенного благодати, какое доказательство может быть лучше разбитого талисмана и изувеченной глазницы. Годвин бы — но Мессмер не Годвин, который проявлял настолько глубокую милость к драконьему отродью, что пошли слухи. В нем нет ни восхищения, ни уважения к отточенным движениям, что поставили его на колени. Есть боль. Есть мучительный, будто плавящий кости изнутри жар. Есть мстительная, отравленная радость — оттого, что он будет страдать не один. Боль за боль. Око за око — не смешно ли. Есть особая сладость в мысли, чтобы в самом деле забрать у погасшего глаз. Может быть, даже оба. Один — за разбитый собственный. Второй — за то, что приходится умирать вот так. Ладонь против воли дергается к лицу, но так и не дотрагивается. Нет смысла касаться. Мессмер и так знает, что кожа тлеет и плавится. (Больно. И горячо.) Змеи шипят, неожиданно громко и взбудораженно; кажется, жизни в них осталось больше, чем в нем самом. Они хлопают крыльями, тянут вперед — резко, настойчиво, больно. К истекающему кровью на полу погасшему. Прежде он бы не посмел. Сжал бы крепче челюсть, отвел змей и взгляд. Напомнил бы себе: люди так не чувствуют. Люди такого не желают. Матерь говорила — это не его, это проклятие в его теле, и прежде… Прежде. До ощущения пустоты в глазнице. Крови, которая все никак не перестанет течь, тошнотворно плещется о заднюю стенку, стекает на щеку. Знания, что ему осталось не так много. И за всю свою жизнь, он ни разу, никогда — В нем нет ни стыда, ни сожаления, когда он опускается на колени рядом с погасшим. Есть усталость (боль, жар). Есть взбудораженность — змей, которые вьются еще нетерпеливее; их движения отдаются в спине и груди, и Мессмер содрогается оттого, насколько это мучительно. Кровь вытекает из глазницы сильнее прежнего. — Тише, — шепчет он им (себе). Язык заплетается. Не человеческая речь, змеиное шипение. Бессмысленно. Потому что кроме усталости (боли, жара) и взбудораженности есть то, что заставляет змей виться и высовывать языки. Самого его клониться ближе и вдыхать глубже, сглатывать набегающую снова и снова слюну. Голод. Змеи скользят еще ближе к погасшему — и Мессмер тоже, бездумно, словно привороженный. Опирается о влажные от крови ладони, высовывает язык — человеческий, нет, змеиный, сложно уловить разницу. Запах такой тихий. Его собственная кровь слишком громкая, ее слишком много, может быть, если он наклонится еще ближе — Шипение (его или змей?) довольное. Предвкушающее. Теперь хорошо. Теперь правильно. Кончики змеиных языков дотрагиваются кожи. И запах — Запах просто головокружительный. Кровь, обнажившееся в ранах мясо, пронизывающая тело сила, отзвуки золота — дрожь заставляет Мессмера царапать камень пола и собственные ладони. Самым необходимым сейчас кажется наклониться еще немного. И раскрыть пасти. Мессмер не двигается. Желание внутри чудовищное и невыносимое. Слюна течет из раскрытого рта и мешается с кровью; змеи шипят громко и разочарованно, и Мессмер огрызается шипением в ответ. Его разум все еще не угас (разве?). Сначала он должен позаботиться. — Скоро, — обещает (шипит), сглатывая смешанную с кровью слюну (не то, совсем не то; он жаждет совсем другого вкуса, запаха, ощущения). Пальцы так позорно подрагивают, когда он тянется к креплениям чужого доспеха. Металл может ранить. Сделать вкус неправильным. Он не хочет чувствовать обломки доспеха внутри своих змей (себя). Он — как давно он раздевал не себя, а кого-то другого? Мысль заставляет пальцы замереть на мгновение. Мессмер помнит — память, наверное, тоже пожирает пламя. Это не могло быть еще до Теневых земель. Змеям нет дела до его сомнений. Они настойчиво толкаются о его руки — напоминают о действительно важном. Едва дожидаются того, как он откладывает первую пластину — с предплечья. Скользят по ткани, по обнажающейся в прорехах коже. Размазывают кровь, льнут животами к ранам, что остались от копья, окунают в них кончики языков — Мессмер оставляет царапины на наплечнике, который пытается снять. Соленый, металлический вкус, очень полный и очень яркий. Нежное тепло тела, совсем не похожее на его собственное. Дрожь в позвоночнике — он делает глубокий вдох, чтобы хоть немного оттолкнуть змеиные ощущения. Едва ли получается. Они (он) так голодны. Они (он) так давно не ели — прошли годы и годы с того дня, как матерь дала пощечину одной из его змеиных щек и потребовала «никогда больше». Они (он) так очарованы привкусом на языках, живым теплом под животами (пальцами), запинающимся от их прикосновений дыханием. (Больно. Горячо. Нет, он забывает, это кажется таким неважным по сравнению с — со всем этим.) Даже одна из его змей могла бы проглотить погасшего целиком, но Мессмер не видит в этом удовольствия. Даже не уверен, что у него хватит сил. Он сгорает заживо и истекает кровью; ему доводилось видеть трупы змей, истощенных перевариванием слишком большой добычи — Когти снова царапают наплечник. Мессмер заворожен этим образом. Позорная, лишенная славы и чести смерть. Сытая. Теплая. Разделенная с другим существом — погасший ведь будет жив до тех пор, пока его кожа и плоть не сдадутся под напором соков внутри тела Мессмера; матерь говорила, что это великий дар, не быть одному в свои последние мгновения. Смерть чудовища, а не человека. Матерь проклянет его — он не помнит, как звучит ее голос. Как выглядит ее лицо, когда она гневается, улыбается, гордится им, его победами, его верностью, готовностью быть ненавидимым, презираемым, проклинаемым ради нее. (Она бросила его здесь; спрятала, будто постыдную тайну — он всегда знал, что она стыдилась. В замке было много портретов — Годвин, Микелла, Маления, дети отца от прошлого союза. Но ни одного портрета Мессмера.) Разве он не заслужил — разве он не достоен умереть так, как того желает? И все же Мессмер отгоняет мысль. Око за око. Он сгорит заживо в собственном пламени; погасший будет терять часть за частью, конечность за конечностью. Они оба будут страдать долго и страшно. Как положено чудовищу и лишенному благодати. Копье затерялось где-то там, за пределами запаха и тепла, и Мессмер пробует погрузить в тело когти. Потеря талисмана изменила и их тоже; теперь они острые и длинные, и плоть расходится под ними легче, чем под лезвием. Запах меняется. Кровь смешивается с кровью, и змеи шипят оттого, как это звучит. Мессмер тоже. Невольно сводит лопатки, запрокидывает голову. И давится звуком, когда кровь плещется о заднюю стенку глазницы. (Больно. Горячо. Совсем не важно.) Его тело уже знает, как делать: наклониться вперед, опустить голову — кровь течет по щеке, углу рта, капает куда-то вниз; вдруг резко и остро пахнет горящей плотью. Не его. Запах незнакомый (вкусный, слюна привычно собирается во рту). Погасший выдыхает на грани со звуком, и Мессмер понимает — искры. Опадают из его глазницы. (Больно. Горячо. Но не ему.) Движение одной из змей отдается в груди, там, где их тела становятся одним. Она снова возвращает его внимание туда, где ему положено быть, и Мессмер ведет когтями дальше. Плоть отходит завораживающе легко — словно именно для этого предназначено его тело. Не служить золотому порядку. Не очищать мир от лишенных благодати. Поглощать. Змеиными пастями, человеческим ртом, пламенем. (По крайней мере, пламя уже поглотило большую часть этих земель.) Может быть, не чувствуй он дыхание смерти в глазнице, эта мысль вызывала бы у него большее отторжение. (Может быть, нет.) Плоть с предплечья отделяется от тела погасшего с мягким, влажным звуком. Кровь мешается с кровью; смешавшийся запах становится резче и плотнее, заглушает собственную кровь и гарь Мессмера — змеи высовывают языки (и он им вторит). Он взял не так много: пока что только мясо от запястья до локтя. В мышцах дергает сильнее прежнего — движения змей полны отрывистости и нетерпения. Одна клонится ближе, еще ближе, нёбо сводит запахом свежего мяса, нежной крови — вторая отгоняет ее рывком. Шипит громко и возмущенно, и Мессмер смеется, разбрызгивая кровь и искры. Они — все одно; кому бы ни досталось мясо, они будут сыты. Но каждая его часть стремится получить долю удовольствия первее другой. Мессмер касается воздуха языком (слюна позорно стекает с угла губ). Кровь и плоть, сила и странное, ностальгическое золото, как будто существо перед ним не лишено благодати, не ошибся ли он — какая разница. Любопытно, как должно ощущаться во рту. Змеи хлопают крыльями, поторапливая его, и Мессмер отталкивает наваждение. Он протягивает мясо ближней змее, и другая возмущенно шипит. Несправедливо, Мессмер понимает (разве они не привыкли к этому?). Ведет обиженную змею ближе к себе, словно еще одну руку. Прижимается плоской змеиной головой к своей щеке. Сегодня никто не будет обделен. Они воздадут себе за каждый год праведности и голода на этом маленьком (последнем) пиру. Змея заглатывает мясо с его пальцев. Змея любовно трется о его скулу, размазывая кровь и сажу. Мессмер жмурит оставшийся глаз и глотает воздух — судорожно, рвано, все равно не хватает. Это совсем не похоже на объедки, что им доставались прежде. На случайную мышь (так давно, еще в детстве, когда он не умел себя контролировать). Обгоревшую кость (тогда у башни его пламя бесновалось и змеи вместе с ним). Ампутированную руку (они голодали; болезни начали уносить больше, чем роговесты; они просили подкрепление и припасы, но ответом была лишь тишина). Мессмер чувствует вкус на языке — такой яркий. Прекраснее, чем вес копья в руке. Первые победы. Поцелуй придворной дамы на удачу и крики подыхающих в муках роговестов. Прекраснее, чем благословение матери. Мясо нежное и свежее. Полное крови. Силы, что поставила его на колени, заставила в отчаянной решимости вырвать себе глаз. Отзвука благодати, которую он почти перестал чувствовать в себе. Оно скользит дальше, и Мессмер безвольно опирается ладонями об пол. Кажется, слюны течет даже больше, чем крови. Он чувствует это мясо внутри змеиного (своего) горла. Как оно растягивает его изнутри. Давит на чувствительные, нежные стенки. Обещает сытость, силу, безопасность. Мессмер слепо тянется ладонью к змеиной голове. Скользит подушечками — и вот она. Явная, ощутимая выпуклость. Место, где плоть погасшего растягивает змеиное (его, он так ярко это чувствует) горло изнутри — хорошо. Именно так, как и должно ощущаться то, что он принимает в своем теле другого человека. Он расправляет пальцы, пытаясь обхватить растянутое горло — не может. Их изменило, но даже их новой длины не хватает, и эта ничтожная мелочь выкручивает позвоночник дрожью. Вызывает странный трепет за грудиной. Желание попробовать поглотить еще больше; сколь много способно вместить его змеиное горло. Где та грань, когда приятное чувство наполненности сменится болью. Вторая змея настойчиво толкается ему в щеку. Хочет свою долю, и Мессмер не смеет заставлять ее ждать еще дольше. В этот раз он выбирает плечо. Рвет быстро, неаккуратно, даже не пытаясь прогнать дрожь из пальцев. Пытается взять слишком большой кусок, бессмысленно, он может навредить себе — Ощущение от настолько большой части должны быть еще сильнее. Горло растянется еще больше, даже у обеих рук не будет шанса обхватить. Он будет чувствовать вкус и тепло в каждой из своих змеиных частей; обещание сытости. Его смерть может быть сколь угодно позорной и чудовищной, об этом некому сложить песен, история Мессмера Колосажателя так и останется здесь, в краю теней. Матерь может быть спокойна. Он не запятнает грязными слухами золотой род — никогда больше. Он отдает сочащееся кровью мясо змее. Захлебывается вкусом — еще сильнее, чем прежде, теперь на каждом языке, в каждом горле. Задыхается от ощущения растянутости — так несправедливо, что чудовищность несет в себе столько удовольствия. За эти часы в сгорающем, изувеченном теле, он получил больше, чем за — месяцы? Годы? Сколько времени прошло с тех самых пор, как он ступил на эти земли. Жаль, что погасший уже не расскажет, что изменилось с ухода Мессмера. Насколько далеко теперь простирается Лейнделл. Как высоки башни Карии, и достроили ли ту библиотеку, о которой грезила Ранни. До сих пор ли праздники Каэлида посвящены урожаям и цветению, благодарности земле, что плодоносит круглый год, в его времена это было зрелище — Может быть, и расскажет. Их переплетенные страдания продлятся не один день. Во время этого бесконечного крестового похода Мессмер научился заставлять говорить. Змеи ощущаются непривычно расслабленными. Льнут к его телу: одна обвивает ногу, вторая укладывается кольцами вокруг руки. Их кожа влажная от крови и умиротворяюще теплая; Мессмер вздрагивает, когда те самые, растянутые чужой плотью места трутся о лодыжку и предплечье. Смутная мысль все еще цепляется за его разум: странно. Змеи никогда не укладывались вместе, одна всегда бодрствовала; обе, если дремал он. Неужели сытость способна так повлиять — или, может, они тоже понимают, что им осталось недолго. Нет больше смысла беречь себя-его. Мессмер завороженно очерчивает пальцами растянувшуюся змеиную кожу. Как же прекрасно. Он слышал крики агонии роговестов. Видел будоражащие мысли силуэты обнажающихся дев, намек на светлую, нетронутую солнцем кожу. Ощущал благословение матери, золотом бегущее по венам. Но ни что прежде не вызывало в нем такой жар. Такой — это чувство слишком сильно напоминает голод. Плоть погасшего распирает изнутри оба его змеиных горла, но Мессмер по-прежнему чувствует. Что-то скручивается и сжимается у него за грудиной. Оседает дрожью в пальцах и позвоночнике. Заставляет снова и снова пробовать воздух кончиком языка — Ему недостаточно. Змеи одобрительно шелестят. Их кольца сжимаются плотнее, подталкивая быть решительнее; забрать причитающее по праву рождения, положенное природой. Но он мешкает, и следом за кольцами сжимаются мышцы змеиного горла. Сначала одного, и это выбивает весь воздух у него из груди, заставляет бессильно и глупо раскрывать рот. Потом второго — Великая Воля, как это может быть настолько хорошо, — и Мессмер корчится, словно его пронзили копьем насквозь. Плоть погасшего жмется к чувствительным внутренним стенкам. Давит и растягивает еще больше, одаривает чудесным — чудовищным — ощущением заполненности. Мессмер едва может это выносить. Жар внутри навевает о лихорадке. О близости смерти — как можно ощущать такой и не обратиться в пепел за часы. Он безвольно — словно в благоговении перед божественным (чудовищным) — запрокидывает голову, и кровь плещется о заднюю стенку глазницы. Пальцы тянутся к шее. Мессмер еще не потерял разум — не полностью, по крайней мере. Знает, что его горло не растянется настолько же сильно, как змеиное. Это будет по-другому. Люди поглощают совсем иначе, это едва ли мгновения удовольствия, у него получится принять разве что небольшие куски — Слюны так много, что горло начинает саднить. Мысли не трезвят его. Только больше распаляют. Мессмер чувствует вкус — металлический, сладкий, полный жизни. И сможет чувствовать еще сильнее, еще ярче — на своем собственном языке, а не на змеиных — выдох получается подрагивающим и жалким, на грани со звуком. Пальцы сами, совсем безвольно, вжимаются в горло, и отчего-то это простое прикосновение распаляет сильнее, чем полное интимности. Кольца одобрительно сжимаются и разжимаются. Безмолвно говорят: он чувствует правильно. Столько лет в бессмысленном и болезненном воздержании — и какова награда? Он заслужил лучшей участи. Ему нужно есть. Оба змеиных горла вновь сжимаются вокруг нежной плоти. Мессмер задыхается (шипит?) и безвольно царапает шею. Его сдерживает тонкая, подобная волосу матери, нить. Даже не мысль. Ощущение черты. Змеи — это не он (почему же так сложно верить). Пусть они делят тело, пусть Мессмер может управлять ими, словно конечностями, но — Они не он. Они чувствуют по-другому, желают по-другому. Они лишены всякого намека на благодать. Такова их природа — чудовищ, не лучше роговестов (змеи обиженно шипят ответом на эту мысль) — пожирать и уничтожать. Испытывать влечение к разложенному перед ними телу. Мессмер, может быть, и чудовище, но иного рода. Он сжигал заживо, насаживал на копья, убивал раненых, больных, еще не вставших на лапы детей, готовых разродиться женщин. Но он никогда не ел себе подобных. Разве ему недостаточно мяса в змеиных пастях. Разве смерть оправдывает потерю достоинства. Разве нет прелести в том, чтобы умереть человеком, — после всех этих лет, что держался, он обещал матери, как может подвести — Мессмер бездумно высовывает кончик языка. Больно. Горячо. По крайней мере, чудовище не помнит об этом. Чудовище умирает со сладостной дрожью и нежным привкусом на языках. С удовольствием, настолько ярким и всеобъемлющим, что навевает о божественном. Он трогает языком клыки, тоже изменившиеся, теперь длиннее и острее — так странно ощущаются во рту. Можно выбрать любое место. Грудь. Бедро. Шея — он сумеет вырвать мясо откуда угодно. И все же выбирает плечо. Должно быть удобнее — не нужно изгибаться и пытаться ухватить клыками, достаточно лишь наклониться. Можно притвориться, что это не пожирание подобного себе, а всего лишь извращенная любовная игра. Его толкает прижаться раскрытым ртом к коже не голод, а похоть — Эта мысль отзывается в нем сладкой, приятной дрожью. И жаром. Если бы мать узнала, то прокляла бы дважды — какой позор, не смыть ни словами раскаяния, ни кровью. Возлечь с лишенным золота, после всего, что Мессмер творил, в чем клялся. Он потворствует слабости. Неожиданному образу — не пожирание, а похоть. Ведет языком по коже. Растирает по нёбу привкус, странный, солоновато-терпкий, словно — наверное, так и должна ощущаться человеческая кожа. Прошло столько времени. В последний раз он — Мессмер отпускает мысль и ведет языком снова. Жар внутри вспыхивает так сильно, что на мгновение перекрывает пламя. И не только внутри него самого — Мессмер замирает, прижавшись тлеющей щекой к плечу погасшего. Змеи смыкают и размыкают кольца, неритмично, взбудораженно. Словно они способны — Мессмер представляет: трение кожи о кожу, язык, непристойно вылизывающий его рот (и глазницу, по самой кости и глубоко внутри). Чужую плоть в своем теле — теперь не мясо, а член; разве это не такое же поглощение, только иного вида. Представляет ощущение растянутости, пусть и не такое сильное, как в змеином горле; трение о сокрытые внутри места, чувствительные и уязвимые — Мессмер чувствует. Взбудораженное и приятное напряжение в их (его змеиных) телах. Они никогда прежде не проявляли подобного интереса. Он позволяет мысли скользить дальше. Им (ему) должно нравиться ощущение сплетения — и Мессмер представляет, как руки скользят и обвиваются вокруг тела погасшего. Им (ему) должно нравиться завершение — и Мессмер представляет ощущение семени внутри их общего тела. Им (ему) должно нравиться — Мессмер не знает, как продолжить мысль, и они подсказывают: свежее мясо в каждом горле, чувство сытости. Истекающий кровью партнер, который добровольно кормит их (его) собой; змеиные любовные ритуалы длятся долго; погасший должен заплатить за то, что избран достойным оставить часть себя в его теле. Змеи содрогаются от удовольствия. Мессмер содрогается вместе с ними. Может быть, матерь была права, запирая его здесь. Он снова ведет языком по плечу, словно бы проявляя перекрученную заботу. И вонзает клыки. Тело погасшего под ним содрогается — и только лишь, видимо, кто-то из внешних богов милостив к нему, раз он так и не приходит в себя. Мессмер не против; у них будет достаточно времени напитаться страданиями друг друга — мысль появляется и исчезает. Как можно обращать внимание на что-то кроме этого вкуса. Этого ощущения. Кровь наполняет рот — пряная, металлическая, яркая. Мясо не получается вырвать сразу; он еще не умеет, не знает, как правильно, выходит только на третий рывок. Змеи подбадривают ласковым смыканием колец. Вот так. В следующий раз выйдет лучше. Не держи во рту, глотай, пускай проскользнет дальше, в горло — Мессмер вжимается языком в вырванный кусок мяса. Неловко потирает — шершаво, много бороздок. Крови тоже много. Она мешается со слюной, и он чуть запрокидывает голову, чтобы помочь стечь в горло. Вкус такой яркий. Настолько полный жизни. Ему кажется, что он действительно голодал — годы и годы, с той самой мыши, попавшей в его змеиную пасть в детстве. Ничто не сравнится. Он смутно, но все же помнит вкус летнего вина, сладостей лавочников, пойманной на охоте дичи — Пепел. Все это пепел по сравнению с тем, что сейчас на языке. В мясе, которое Мессмер рвет зубами, ощущается жизнь — горькая, полная испытаний, так похожая на его собственную. Сила и золото, и — теперь он различает больше, что-то похожее на карианскую луну, кровь бесформенной матери, драконью гордость. Он глотает мясо и вылакивает кровь из раны, словно зверь. Начинает понимать, отчего змеи так расслаблены — сытость коварна. Она отзывает иллюзией безопасности. Теплом и тяжестью в теле, в каждой конечности. Желанием обвиться вокруг распростертого на полу тела и погрузиться в темноту. И змеи — вяло смыкают кольца. Тянут вниз. На пол. К теплому телу. Это глупо; насколько раньше бы закончился его поход, если бы он позволял себе такую беспечность. Его стража мертва, он может полагаться только на себя, змеи спят, значит, пришло время ему стеречь, это долг — (Больно. Горячо. Пока что не столь мучительно — пока что). Тело погасшего полно живого, умиротворяющего тепла. Мессмер льнет к нему, словно нет никакой змеиной и человеческой половины, лишь одно тело. Обвивает руками, зацепляется лодыжками, обнимает змеями. Будто сплетает их брачный клубок. Если что-то случится — Умереть в таком положении будет позором для воина. Сына Великой Марики. Для чудовища — змеи довольно шелестят, и Мессмер вторит им усталой усмешкой. Для чудовища в самый раз.