Закрывай глаза и летай

Грудная клетка вздымается часто-часто, когда Даня прижимается спиной к обшарпанной кирпичной стене около дверного проема. Дверь здесь была с десяток лет назад, наверняка с табличкой, свидетельствующей о номере кабинета, может, предмете и имени преподавателя, который раньше посвящал добрую часть своей жизни работе в школе, вышагивал по оживленному в будни коридору, здоровался по пути с веселыми детьми в одинаковых брюках и жилетках с эмблемами, но это все уже накрыто куполом времени, разбито обломками, и любой ребяческий возглас сейчас будет не счастливым воспоминанием о той самой столовой перемене, а настоящим ужасом — не хватало тут крохотных призраков вдобавок к какому-то алкашу, что прямо сейчас сидит за стенкой. Клубок из страха распутывается прямо внутри, нити тянутся к конечностям, к глотке, к голосовым связкам, сжимая их так крепко, что и звука вымолвить не получается. Даня еще пару минут назад ходил по этой груде пыли и стекла, изучал фонариком и снимал на камеру все находки, все граффити на стенах, поломанные парты и ящики, где при удаче можно было отыскать старые тетрадки, — если таковыми можно назвать грязно-зеленые огрызки и пожухлые кусочки выцветшей бумаги — разноцветные пластиковые осколки, которые раньше были ручками и линейками тех детей, что сейчас вытянулись, нашли жизненный ориентир, устроились на работу. Кто-то строит карьеру, нянчится с малышами, кто-то спился и скоро сторчится, но никто уже не узнает судьбы всех тех, кто каждым ранним утром исправно ступал за порог этого учреждения, не сплотит их снова вместе. Это Кашину и нравилось в заброшенных зданиях, особенно таких, как детские сады и школы: воспоминания. Он сам выпускник, еще год — и прощай, родные кабинеты, буфет и спортзал. Школу он любил, она подарила ему столько приятных воспоминаний, что не сосчитаешь, она видела его и грустным, и счастливым, гордым, задиристым, совсем маленьким и уже почти взрослым. Поэтому Дане нравятся его мелкие путешествия во времени, нравится представлять, какими историями живут эти стены, грязные и рассыпающиеся на глазах. А приятное можно совмещать с полезным, как всем известно, поэтому его дрожащая рука прямо сейчас и впивается в небольшую камеру, на которую он обычно снимает происходящее в заброшках, накладывает некоторые эффекты, базовые звуки какого-нибудь завывания, тихого мычания, детского смеха и стуков, чтобы потом обязательно включить в название ролика что-то вроде: «В заброшенной больнице оказался призрак сумасшедший пациентки, который преследует меня!» Конечно, он делал бы с радостью обычные обзоры на эти тихие, убитые временем места, чтобы делиться этой атмосферой прошлого, приятного и ушедшего, но тогда весомая доля его аудитории просто растворится в поисках другого похожего контента, где экшена побольше, где привидения шастают по никому не нужным, кроме бомжей и Дани, развалинам. А так он удовлетворяет интересы своих зрителей и рубит с этого свою копеечку, в то же время изучая с интересом заброшки, иногда притаскивая с собой друзей, которые так забавно пугались иногда, пробивая Данилу на громкий смех и сотню подколов, которые прилетали и в момент, и позже, когда они уже возвращались домой после расследований и поисков приключений. С такой же целью Даня забрел в эту школу, пусть и один. Хотел сначала с Денисом, кентом близким и особенно в такие моменты полезным: и камеру подержит, и фонариком посветит, как надо, и чайкой заорет с другого конца этажа, чтобы нагнать жути и избавить рыжего от лишней работы с наложением звуковых эффектов, но тот, падла, не согласился. Припомнил Дане последний поход в августе в обычный нежилой сельский домик, когда большая компания друзей приехала в глухой то ли поселок, то ли деревню, чтобы отдохнуть на чьей-то древней даче, пожарить шашлыки, выпить, отпраздновать счастливое лето, последнее школьное лето. Но Кашину явно ровно и смирно не сиделось, надо было покрутиться и порасспрашивать местных подростков о том, есть ли здесь заброшенные места. Оказалось, что нет ничего, кроме одного дряблого дома, куда иногда эти же подростки и сбегали с банками пива, распивали на крыльце, а потом с писком и визгом рассыпались, сбегались внутрь, стоило пройти любому взрослому мимо сгнившего деревянного забора. Имея такое место жительства, нужно с удвоенной, а то и утроенной силой фильтровать то, что ты делаешь и говоришь: слухи разлетятся раньше, чем ты успеешь моргнуть, а каждая тетя-прохожая может оказаться той самой женщиной с маминой работы, которая изложит о тебе целую поэму, не упустит ни одной детали, начиная с того, с кем ты был, что делал, заканчивая тем, какие маты себе позволял. В такие моменты хочется сжать покрепче кулаки, выплюнуть фразу о том, что лучше бы за своей жизнью следили, за своим мужем-алкашом, который гуляет целыми днями то по пивнушкам, то по гаражам, за их же детишками, которые ходят и пытаются стрельнуть сигарету у тех, кто постарше. В этом доме не оказалось ничего интересного, а если оно и было раньше, то все уже разнесли, но Дане все равно приспичило проверить чердак, для которого пришлось отыскать стремянку, что тоже заняло немало времени. Денис ходил и бухтел рядом, нес камеру, хотя мог прямо сейчас нести к общему с друзьями столу закуски и тарелки с овощами, которые нарезали девушки. — Ден, да ты заколебал ныть. Раз начал, значит до конца дело доделывай, ну уйдем мы сейчас, а вдруг там че-то интересное? Злостное пыхтение в ответ уже совсем скоро стало оправдано. Конечно, никого и ничего на чердаке они на нашли, кроме каких-то противных насекомых, что заставили их обоих изрядно покричать, попытаться отползти на четвереньках, пугающе скрипя половицами под собой, ведь пространства наверху было совсем мало, чтобы просто уместиться там вдвоем и иметь возможность свободно поворачиваться. Спускаться первым было еще страшнее, ведь стремянку внизу никто не держал, а Денис в ответ на все эмоции испуга в чужом лице хмыкнул нервно и сказал, что вся эта заваруха Дане принадлежит, пусть и рискует теперь, выбирается отсюда первым. Пожалуй, тому только перекреститься оставалось. Но обошлось, остался живым и здоровым, пусть и ненадолго, судя по тому, что за стенкой слышится шорохи, а скоро и глухие шаги, которые крадутся медленно в сторону рыжего. А вдруг у этого бомжа-алкаша с собой ножик какой-нибудь, холодное оружие? Конечно, у него должно быть такое, мало ли кто ведь забредет ночью, нужно иметь возможность хоть себя защитить. Хотя, стоило защищаться раньше, зачем бороться за жизнь, которая уже пропита, которая уже не нужна? Без любви, без работы, без детей, никакой искры радости в глазах, глядя на любимых людей и любимое занятие. Даня никогда не поймет. Но поймет, если его прямо сейчас здесь прикончат. Конечно, он должен был быть к этому готов, не впервые же по заброшкам шарахается — но, поверите или нет, ни разу один на один с бездомными мужиками в таких местах он еще не сталкивался. Везунчик, не иначе. Была лишь однажды ситуация, когда он собирался пробраться впервые в эту школу еще пару месяцев назад, но вовремя завидел в окне темный силуэт, благо, не успел зайти внутрь. Потом сюда пристроили охрану, дежурили, следили за бывшим образовательным учреждением, и только сейчас это помещение окончательно стало никому не нужно, а что это значит? Значит, что надо было без десяти минут в полночь пробраться сюда в кромешной темноте, проясняя путь одним бледным светом фонарика. Даня успевает пожалеть об этом сотню раз, проклинает отчаянно свое странное увлечение, подписчиков, которые просмотрами и лайками только подбивали искать заброшенные здания дальше, больше, страшнее, ведь сейчас он оказался в полной ловушке. Драться на руках ему приходилось всего пару раз, но кто даст гарантию, что у незнакомца «с собой» только руки? Жизнь никогда не дает гарантии. Но, какая бы эта жизнь сейчас у Данилы ни была: трудная, легкая, тяжелая или успешная — хочется за нее стоять. Хочется ощутить, как вырастают за спиной крылья, добить ногой шаткое стекло, что осталось местами на окне напротив, вылететь в него, только бы спастись от надвигающейся опасности. Наверное, в крайнем случае придется прыгнуть, хоть и крылья позади точно не появятся. Здесь третий этаж, самый высокий, как назло, вряд ли он отделается чем-то совсем легким, если все же выпрыгнет. А шаги тем временем все ближе. Сердце скачет, вырывается изнутри, застревает в глотке, не давая сделать и вымученного вдоха. По крайней мере, друзья знают, куда он собрался на ночь глядя, будут знать, где искать его безжизненное тело. В сырой заброшке, что гниет с каждым месяцем в своем скором темпе. Кашин старается взять себя в руки, взять в эти же руки крупный осколок стекла, что лежал перед носами собственных кед, сжать его, как спасательный круг, к которому кидается утопающий, как к последнему шансу. Темный силуэт в капюшоне выглядывает из дверного проема, и сердце словно падает в обрыв. *** Плотная ткань хоть и прикрывает голову, бросает чернильную тень на верхнюю половину лица, но Даня все равно видит горящие глаза, впивающиеся прямо в глотку. Они царапают, разрывают клыками кожу, откидывают ее кусками во все стороны, не давая ни шанса на спасение. «Никакое окно уже не поможет» — пролетает безнадежно в рыжей макушке, когда он терзает взглядом знакомые, очень по-больному знакомые подбородок и тонкие губы, розовые ниточки, которые Данила безудержно пытался вырвать из потока своего сознания, сжечь в ярком пламени прошлого. Он думал, что получилось, но может ли подтвердить свои мысли сейчас? Осколок стекла намертво впивается в ладонь, но физическая боль сейчас даже приятна, даже нужна — уж она то должна заглушить этот разоренный улей в голове, шатающийся из стороны в сторону, вызывая тошноту. Руслан все понимает, знает, что ему нужно уйти, но все равно возвышается столбом, кривит ухмылку, стягивает капюшон татуированной рукой, позволяя своему дьявольскому образу вновь проявиться в памяти. Конечно, как такое забудешь. Как забудешь своего бывшего одноклассника, чье существование не нарочно игнорировал с пятого класса, когда этот мальчик с большими глазами-бусинами впервые ступил за порог их родной сорок третьей школы, до смешного идеально наряженный, с прилизанными волосами и пышным букетом цветов, что прикрывал всю верхнюю часть его тела. Выглядел он забавно, надо сказать, но быстро влился в ту компанию класса, которую Даня как-то обходил мимо, ставя приоритет на учеников параллели. Дружить с ними было прикольно, а еще полезно, чтобы приносить в класс ответы на грядущие тесты и закидывать в себя пачками чужие жвачки, мармеладки, конфетки, которые даровали с блестящими наивностью глазками, шепотом прося поделиться всеми нюансами проверочной работы. Сквозь года тянулась эта традиция рыжей разведки, ею пользовался и Тушенцов, время от времени подходя к Даниле и интересуясь наличием ответов на те или иные работы. Тому безразлично, кому помогать — подлизам или троечникам, что пытаются пробиться в хорошисты, главное, чтобы не забыли подкормить, оказать услугу. Голова ноет от боли, когда воспоминания ножницами режут ее внутренности. Руслан смотрит внимательно своими зрачками, точно черными икринками, впитывая в себя чужие эмоции. Перемена в тот день была особенно шумная, его кенты носились гоночными автомобилями по просторному коридору, явно забыв о существовании тормозов, но Даня сидел в классе скучающе, наблюдал за троицей девочек, листающих какой-то журнал с громкими комментариями, больше похожими на визги и мышиные писки. Выбора заняться чем-то другим как будто бы и не было: внезапные судороги охватили правую ногу на физкультуре, и икры все еще остро тянуло, но Даня не впервые с этим сталкивается, — эти колючие боли одолевают если не раз в неделю стабильно, то раз в две точно — привык как-то. Доковылял до кабинета истории, уже герой, осталось проплыть по красной ковровой дорожке, сжать золотую статуэтку в пальцах, пожать одни за другими руки восхищающимся им простым смертным, что могут только представить его нечеловеческие усилия в этой дороге с первого этажа на третий. Дверь с противным скрипом распахивается, и в класс влетает пулей Тушенцов, чуть не снося на пути первую парту около входа. Выглядит он, как растрепанный воробушек: волосы торчат во все стороны, глаза бегают туда-сюда, движения резкие, кромсают воздух вокруг на куски. Но одноклассники и не такими с бешеных перемен возвращаются, Кашин по себе знает, каким психом влетаешь в свой класс после перерыва, за который успеваешь и к друзьям на два этажа ниже сбегать, и в столовой мини-пиццу навернуть, и в туалете электронкой побаловаться, пока не услышишь ритмичный стук каблуков снаружи. А шатен тем временем направляется в его сторону, огибая парты одну за другой, становится напротив, жадно пытаясь наполнить легкие кислородом, прежде чем вымолвить хоть слово. — Есть че обсудить, выйдем? Рыжий только хмурит непонимающе брови, неужели проблем нахватался каких? Кажется, не высовывался лишний раз из своего гнездышка в последнее время, не болтал лишнего, в сплетнях не участвовал. Руслан обычно подходит только перед проверочными у математички, чтобы подкинуть полтинник или мятную жвачку, которые творили настоящие чудеса с чужими рецепторами, а потом развернуться и уйти с ответами таким довольным, как чеширский кот. — У меня нога болит, — Даня кивает на конечность, выглядывающую из-под парты. — давай здесь. Все равно почти нет никого. Или ебало бить мне собрался? Хмыкает, хотя боязно становится. — Не, я с мирными целями, не подумай. Шатен разворачивает наспех стул за партой впереди так, чтобы сесть напротив Кашина лицом, а не крепкой спиной, плюхается на него быстро, понижает децибелы собственного голоса, чтобы не делиться идеей с той немногочисленной частью класса, что проводит перемену в кабинете. — Ты же постоянно ответы нам ищешь, в параллели хорошую репутацию имеешь, тебе задаром такую информацию вываливают, за которую мне придется очко рвать. Не хочешь сработаться и создать общую группу наших восьмых классов, куда будем сливать все, что ты узнал? Вход в нее платный будет, заработаем… — А ты то с чего зарабатывать собрался? Работа вся на мне, ответы ищу я, а ты че делаешь? — А я, это, — лыбится от уха до уха — организатор и инициатор идеи, который заслужил проценты. Тебе со своими связями давно пора на этом хоть какие-то деньги рубить, а ты зачем-то мелочишься, мармеладами этими убогими берешь. Я же тебе как лучше предлагаю, смотреть на тебя больно, все перспективы мимо проходят. Даня задумывается. Конечно, идея неплохая, да и не придется самому заморачиваться с созданием общего чата, связываться с кучей школьников, проверять каждый перевод (хотя, занятие это довольно приятное, никого не обманешь), и Руслан сам вызвался устраивать сие мероприятие, так почему бы не выделить ему небольшую долю, а самому неплохо подзаработать? Странно немного, что Тушенцов так за его упущенные возможности всполошился, но в жизни в целом странностей достаточно, чтобы копаться в каждой. Чаще всего это заканчивается вырытой под себя ямой, значит лопату — в сторону, а руку — к руке шатена. — Идет. И сколько процентов ты хочешь себе забрать? — Двадцать. Даня вскидывает брови, останавливает в неловком ожидании свою ладонь совсем рядом с чужой, чувствуя ее тепло. — А не зажрался ты? — Не. — Задумывается ненадолго, опираясь подбородком на ладонь. — Ладно, восемнадцать. — А восемнадцать высчитывать неудобно. Пятнадцать? Торги проходят в Данину пользу, чему он несказанно рад, разумеется, но немного тяготит новая обязанность каждую раздобытую информацию о тестах формулировать кратко и выписывать однокласснику, так тот еще и назначил на сегодняшний вечер встречу, чтобы обсудить все детали и ход их работы, дабы операция прошла максимально успешно, и все остались в достатке. Поэтому домой плетутся они вместе — Тушенцову вообще в другую сторону, но что ни сделаешь ради своей симпатии денег, когда наконец удалось найти общую точку соприкосновения? Он сжимает вспотевшими от волнения ладонями черные лямки рюкзака, мажет то и дело глубокими зрачками по веснушчатому профилю, обрамленному золотым светом. Как же Дане шла осень, шел фон из красочных листьев в этот редкий денек, когда погода по-настоящему радовала. Или дело не в погоде? Дом Кашина ощущался родным с самого порога, что не могло не удивить, не запасть в душу. Комнаты в нем были небольшие, даже тесноватые: самой просторной была кухня, совмещенная с залом, то есть с таким плюшево-пузатым диваном, сидение на котором ощущалось настоящим полетом в небе, поездкой на нежном облачке, и Руслан опробовал это место чуть ли не в первую минуту нахождения здесь. Но желание увидеть Данину комнату перевалило гирю-диван на другой стороне весов, поэтому он уже скоро запечатывал глазами стеллажи со спортивными грамотами и медалями, учебники и книги, широкий рабочий стол с ПК на нем, мягкое темно-синее кресло на колесиках, на котором уже крутился медленно Даня, подталкивая себя одной ногой на полу. — Смотри, нужно рассказать обо всем нашим друзьям, сказать, чтобы они с другими тоже поделились, надо набрать побольше народу… — Руслан сидел, скрестив ноги на чужой кровати, но мышцы вдруг опасливо напряглись, тело превратилось в одну колючую мурашку, об которую можно сильно пораниться, если прикоснуться подушечками пальцев, стоило рыжему решить ни с того ни с сего переместиться со своего кресла на постель. Матрас прогнулся под его весом, и Руслан смотрел растерянно на то, как близко уселся высокий хозяин комнаты, как приоткрылись его розовые губы, как мягкий взгляд гуляет по собственному лицу и карим глазам, заставляя кровь хлестать внутри, пузыриться, кипеть и дымить. Руслан чувствует, как плавится маслом, течет по блинчикам. Жаль, что Даня их не съест. Если бы в голову пришла идея измерить свой пульс, то шатен точно побоялся бы столкнуться с такой бешеной скачкой в теле, как будто сердце старается нагнать быстрыми ударами то, что скоро вовсе остановится, отключится, когда нежный чмок в чужие губы растворяется в комнате аккуратным звуком. Данила выглядит ошарашенным, отодвигается резко и отлетает на другой край кровати, тут же проходясь рукавом рубашки по рту, подбородку, стараясь отлепить от себя чужие касания, отклеить их той светлой пленкой, которая остается обычно на пальцах от пва. Стыдно. Можно вернуть время назад, чтобы этого не произошло? Но крепкие костяшки уже врезаются точно в нос, Руслан стукается больно макушкой о стену позади себя, тут же громко шипя от боли. Он дышит рвано, не решаясь дать отпор, по сути, сам виноват, значит терпит, решено. Чужое колено врезается под ребра, и голова кружится, силуэт Дани кружится, пропадает под размытыми ручейками из крови, что прямо сейчас текут из ноздрей, капают на простынь, вызывая у рыжего лишь новую волну агрессии. Он зол, что его тронули без разрешения, что позволили себе такое прямо в его комнате, конечности горят, когда он шепчет в чужое ухо оскорбления и «пидор» через каждое слово, тащит одноклассника в коридор, хватает его кроссовки и швыряет за порог, пытаясь быстрее избавиться от присутствия этого человека в своей квартире. Подъезд вздрагивает, когда дверь хлопает так, словно вулкан, взявшийся откуда-то в их районе, начинает извержение. Пиздец, как грязно. Даня пытается отмыться в ванной, холодными каплями размывая чужую кровь с рук, пытается оттереть мылом губы, чтобы забыть все, что произошло этим вечером, отделиться от своей нынешней оболочки, жалко, что нельзя снять «кожу», как девочки из Тик Тока, сдирающие маску-пленку для лица с шуточной подписью для парней о том, что пора сбрасывать к зиме старую кожу. Тихий чмок раздается в голове набатом, и Даня беспомощно тянет свои рыжие пряди вниз, оттягивает их с болью, пытаясь утонуть в этом чувстве. Руслан справляется с кровотечением из носа дома, оттягивает синюю кожу на ноге с болью, пытаясь утонуть в этом чувстве. Синяков не так много, но они пускают корни так глубоко под дерму, что хочется выть псиной, которую подхватили грубо и швырнули на улицу, оставляя бездомным животным наедине с опасностями, гуляющими между домами и мрачными переулками. На щеке красная отметина, и пальцы проходятся уже с нежностью по ней, оглаживают ласково контур. Даня оставил. Даня прикоснулся. Пока раны от него не зажили, можно смотреть на них с теплотой в груди и думать о том, что именно он стал их причиной, именно ему Тушенцов позволил такую роскошь, как собственную уязвимость. Хочется засмеяться нервно. Какие нездоровые мысли плывут в бурном течении мыслей. Его отпиздили. А дальше — избегания, односторонняя игра гляделки, которая принадлежала то Дане, то Руслану. И если последний просто смотрел с жалостью, любовался безнадежно чужими чертами лица, то Кашин совершенно не мог в себе разобраться: прожигал красными лазерами сквозные дыры в спине, спрятанной за черной тканью толстовки, а затем прокручивал в голове сцену с поцелуем, смущение и чужие громкие стуки в груди, никто не целовал его первым раньше, и Даня не слышал такого оглашающего сердцебиения рядом с собой даже тогда, когда предлагал одной девчонке встречаться. А она говорила, что влюблена в него до беспамятства, или еще какой-то сопливый синоним вроде этого. Лгала, получается? Эти смазанные-милые-приторные слова никогда Кашину не нравились, запускали в нем скрипучими шестеренками механизм отвращения, нос сам по себе морщился, а стыд вставал в горле комком, который не получалось просто сглотнуть. Говорить время от времени просто становилось тяжело, звуки бесполезно крутились на языке, не складываясь в связную речь, когда предстояло обсуждать какие-то проблемы, вставать в защиту кого-то, даже самого себя. Почему не принято действовать молча, ничего не объясняя? Но Руслан готов принять это, когда на вечеринке в десятом классе Даня молча тянет его за собой в туалет, перед этим облизывая пьяным взглядом половину мероприятия, прижимает с жаром к холодной стене, контрастирующей с раскаленными поцелуями как-то нечеловечно. Они жмутся друг к другу все теснее, трутся одеждой и пальцами, пытаясь объяснить то, что не было сказано. Что Руслан все еще тает мороженым под голубыми глазами, а эти глаза бегают за ним на уроках, на прогулках большой компании, где они то и дело пересекаются. Пересекались два года, и Даня не мог смотреть ни на кого другого, постепенно заполняя всю рыжую макушку разными силуэтами одного и того же человека. Они не поговорили и после, когда блестящая ниточка слюны соединяла их губы, пусть они уже и отстранились друг друга. Хотелось снова прижаться ближе, но Даня просто испарился, впуская одиночество в ванную комнату противным холодком. И они не поговорили до сих пор. Тушенцов в школе появляется через раз, а выглядит всегда как ненужная, потрепанная жизнью плюшевая игрушка, как из того стихотворения: «Зайку бросила хозяйка» — вот это про него. В курилке его видишь чаще, чем на уроках, с неизменной сигаретой между пальцами. Руслан курил вкусно, Даня залипал. Этот запах и струи дыма мешались в какой-то интимный коктейль, личный Данилы алкоголь, который он залпом поглощал, наблюдая на расстоянии за высокими силуэтом. Они не могли поговорить, много воды утекло с их первого поцелуя, со второго, они оба уже должны были найти себе отношения, отпустить пьяные и не очень недоразумения между ними, но все равно стоят прямо сейчас друг напротив друга и молчат. Молчат, молчат, молчат, вместе они могут молчать бесконечно, только вот это всегда делало лишь хуже. Но правила здоровых взаимоотношений созданы для того, чтобы их нарушать, жизнь создана для того, чтобы ее разрушить. — Кашин. Не ожидал тебя здесь увидеть. Покурим? Он кивает, отпускает вниз кусок стекла, что все это время вжимал в собственную ладонь, старается прикрыть рукавом небольшую камеру, дабы избежать лишних вопросов, пусть он и знает, что Тушенцов больше ничего не спросит. Вопросы будут задавать его мать, когда он прогуливает несколько учебных дней подряд, друзья, которым он иногда отказывает в совместных посиделках, девушка, которая видит на вечеринке зацелованные губы своего парня и красные пятнышки на шее. Они все спросят что-то лишнее, ненужное, но только не Руслан, который терпит каждый раз отчаянно любое отношение к себе, какое Даня решит проявить. Поэтому он не напрягает голосовые связки и тогда, когда Тушенцова ведут на крышу, когда они опускаются на самый ее край, а Данила беззаботно свешивает вниз ноги. Они передают друг другу тонкую никотиновую палочку, делают едкие, долгие затяжки, разделяя кольца дыма друг с другом. Наверное, есть что-то личное в том, чтобы разделять свою зависимость с тем, кто стал еще одной твоей зависимостью. Хочется бежать, но некуда — они все равно встретятся на неделе в кабинете, и что с того? Нет ничего страшного в том, чтобы встретиться с глазками-пуговками, со впалыми щеками и серыми кругами под глазами, по крайней мере Даня уверяет себя в этом каждый раз, пока фотографирует нагло этого парня своими зрачками. Пока скользит взглядом по прямому носу, бледным губам, целовавшим сигарету. Слабый свет фонаря внизу совсем не помогает в том, чтобы разобрать лучше притягивающий к себе профиль шатена, остается только надеяться, что луна прожектором ослепит крышу, что звезды соберутся в гирлянду и осядут пеплом на их тела. Даня тянет завороженно пальцы к чужому подбородку, оглаживает мягко линию челюсти, так трепетно и невесомо, что становится щекотно. Руслан улыбается слабо, ластится котом к родной ладони, пытаясь получить от нее больше тепла. — Руслан, я… — Тихо. Не говори ничего. У тебя никогда хорошо не получалось. Даня знает, что правда, знает, что шатену уже давно не нужны слова и оправдания. А что нужно ему самому? Нужно одно смазанное касание губ, второе, долгое и утягивающее в свой плен, бесконечное, не такое молчаливое, как Кашин привык: тяжелое дыхание выступает дуэтом с тихими чмоками, и они играются с губами друг друга, нежатся так, что Руслан совсем скоро прижимается руками к Дане, как к любимой детской игрушке, сжимает его тело и одежду, словно пытаясь не потерять с закрытыми глазами его образ, не забыться, не дать ему вновь уйти, рассыпаться песком между пальцами. Рыжие пряди лезут в лицо, но никому это не мешает, потому что язык скользит по ключице, очерчивает ее контур. Руслан вытянулся, похудел с момента их последней такой встречи, и то, как отчетливо Кашин ощущает изменения в чужом теле, распаляет вовсе не в шутку. Он усыпает шею звездами, словно раскидывает собственные веснушки губами по бледной коже, делится частичками себя с каждым новым прикосновением. Шатен трубочкой высасывает из него все безразличие и равнодушие, осушая этот бокал, добираясь до сладкого осадка на дне, до истинных чувств и спрятанных эмоций. Даня рядом с ним расцветает, раскидывается, отпускает в стороны тонкие лепестки, потому что знает, что Руслан их не сорвет, он будет только поливать и ухаживать, чтобы его возлюбленный жил, а не выживал. Даже если придется идти к нему под палящим солнцем, даже если нести к нему сквозь километры тяжелую лейку с водой, он придет, закинув свою боль куда-то на соседский участок. Он и сейчас кладет болты на свои чувства, царапаясь чужими поцелуями, острыми, но приятными. Его взгляд мечется то по родным рукам, волосам, то выглядывает вниз, где растения и кустики теперь кажутся вдвое меньше, чем они есть на самом деле, и животный страх бурлит внутри, тянется по венам, заставляя вцепиться в Даню крепче, теснее. Тот мажет непонимающе по испуганным зрачкам, склоняет слегка голову, разбавляя молчание своим теплым шепотом: — Ты меня боишься? Говорит так аккуратно, так бережно, явно страшится получить утвердительный ответ. — Я высоты боюсь. — Руслан кусает губу стыдливо, отводит в сторону взгляд, только бы не на землю. Посмотришь на нее, и кажется тут же, что ты вот-вот сорвешься, полетишь в бездну, крыша кажется такой шаткой и неустойчивой, готовой проломиться в любой момент. — Высоты? Даня распахивает глаза удивленно, а спустя пару секунд уголки губ тянутся медленно вверх. — Тогда закрывай глаза и чувствуй меня так. Руки шаловливо ползут вниз по изгибам талии, сходятся на ширинке джинсов, и Тушенцов мычит то ли от своего беспомощного положения, то ли от ожогов, отпечатков длинных пальцах внизу. Если бы он хотел переместиться в другое место, если бы хотел остановиться и уехать к кому-нибудь домой, он бы сказал. Он молчит. — Ты в безопасности. Руслан дрожит, но кивает утвердительно, отползая от края хоть немного. Его темные ресницы тоже подрагивают мелко, и Даня залипает на это жалкие секунды, оттягивая момент оттягивания чужих джинсов вниз. Это их окончательно убьет, это — грань, которую еще никто не переходил, но совсем скоро сотрет, не такая жирная и яркая она была, чтобы остановить сейчас движения пальцев. Так, размытая детская акварель, которую почти не видно в мраке этой ночи. Руслан дышит громко, подтверждает рваными вдохами-выдохами удовольствие, которое приносит ему Даня своим теплом, своим жаром, своим присутствием. Собачка на молнии тянется вниз с характерным звуком, выбивает у рыжего довольную улыбку — настоящий кот, объевшийся сметаны. Еще один короткий взгляд на напряженное лицо сверху, но Данила знает, как расслабить, как приоткрыть эти тонкие губы, чтобы смущенный стон слетел с них ярким светлячком, скрасил темноту вокруг, которая вот-вот поглотит их обоих, спрячет непотребства от чужих глаз. На Руслана нельзя смотреть кому-то другому, потому что этот момент — для Кашина, для него выпуклость в чужом белье с мокрым пятнышком возбуждения, для него изгибы, прочерченные настоящим художником, скульптором, вносящим в мир искусство. Руся — искусство, фарфоровая статуэтка, которая боится высоты и уроков физики, боится быть брошенной Даней, потерять их связь, что читается между строк уже несколько лет. Никто ее не увидит, будет водить взглядом по буквам, искать смысл в словах. Очнитесь, смысл не в словах. Смысл в чувствах. Смысл в шатене, прижимающемся спиной к какой-то железке, пока длинные пальцы обхватывают его член, дразнят движениями вверх-вниз, а вторая рука гладит все, до чего только может добраться: внутреннюю сторону бедер, ляжки, низ живота, вздымающегося бешено от волнения и крепкого, морского узла возбуждения, которым можно задушить намертво. Даня уже душит, даже не касаясь шеи, не теряет возможности убить, погубить самым изощренным способом — своими прикосновениями. Он не издает ни единого звука до того момента, пока горячий рот не опускается, открываясь, к чужой эрекции, и мягкие губы почти сливаются со светлой кожей, они гуляют где-то рядом, не решаются кануть в эту бездну. Голубые глаза поднимаются к Руслану, а того мажет. Как по-блядски смотрится Даня, когда высовывает язык только для того, чтобы облизать размашисто его член, показать, как же он любит, как любит прямо сейчас Тушенцова на крыше заброшки. Знали бы былые ученики этой школы, пока сидели на уроках математики и труда, что где-то сверху Даня будет отсасывать тому «пидору», которого выкинул за шкирку со своего дома. Он тащится по этому щенячьему взгляду карих глаз так, что можно лезть на стену, орать в голосину и вызывать экзорцистов, которые не смогут вытащить этого беса из Дани самыми огромными щипцами и кровавыми обрядами. Даня сам, добровольно нарисовал себе пентаграмму и лег на нее, когда взял в рот головку, слизав с нее предварительно капли смазки, когда стал насаживаться потихоньку глубже, время от времени отстраняясь, сталкиваясь со рвотным рефлексом. Но эти маленькие перерывы только позволяли любоваться парнем перед собой, плавящимся под лунным светом, словно на небе было жаркое солнце, а не белое кольцо. Он скулил, извивался, заставляя Данины уши гореть от таких пошлых звуков и сбитого дыхания, изолирующего от всех остальных раздражителей, что пытались пробраться в уши, ударить по барабанным перепонкам. Ни у кого не выйдет, пока Руся надрывает свой голосок, теряется в пространстве, пытаясь найти себя хваткой за рыжие пряди. Кашин не против, когда их оттягивают с силой, он мычит, пуская вибрацию по члену, насаживается на него ртом, начиная помогать себе правой рукой: и это сумасшедшее комбо из дрочки и теплого рта вызывает у шатена дрожь и полный туман в голове, влажность в мыслях, влажность внизу, влажность на языке, вылизывающего его так, словно Даня пытался добраться до той самой деревянной палочки в эскимо, которая всегда оказывалась вкуснее самого мороженого и тонкого слоя шоколада. Никакой шоколад не будет так плавиться за щекой, плавиться перед рыжим, запуская крепче пальчики в волосы. — Даня, Дань, прошу тебя… Руслан не сдерживается, толкается бедрами в чужой рот, тут же сталкиваясь в кашлем внизу и холодком на коже, потому что Кашину пришлось отстраниться. Шатен смотрит виновато, но тут же захлебывается в новом вздохе, потому что рот вернулся обратно, позволил трахать себя так, как Тушенцову хочется. А ему хочется без остатка, без конца, без этого чувства одиночества, что преследовало призраком эти годы. Не привидения мертвых пациенток в психбольницах нужно бояться (конечно, Руслан смотрел видео Дани), а этого щемящего чувства в груди, что сейчас заполнялось лавой, любовью, жаром, искрой, бурей, которая сносила все это здание на глазах. Карие глаза распахиваются резко, бросаются вниз, на землю, и ведро страха окатывает ледяными каплями прямо в тот момент, когда Даня берет глубже всего. Наверное, Тушенцов уже готов упасть, готов потерять крышу из-под ног и лететь вниз, только бы этот рот не перестал насаживаться внизу, только бы свеча чувств не погасла. — Я уже скоро… — скулит жалобно, заставляя Кашина отстраниться слегка и вытереть рукой слюну, текущую по подбородку. Он все понимает, кивает, теряется в том, где он находится, зачем и почему, когда додрачивает член перед собой, впиваясь глубже в чужое лицо, расплывшееся лужицей удовольствия в предверии оргазма. — Давай, Руся, быстрее, — выдыхает жарко, двигает рукой в каком-то бешеном темпе, а перед глазами плывут звезды, водят хоровод пузырьки, летят кометы и взрываются планеты. Белая жидкость течет по его пальцам, и он обтирает о край своей футболки окончание сегодняшней ночи. С Русланом такое не противно. С Русланом невозможно, с ним употреблять не надо, чтобы стать ебаным наркоманом. Тот пытается отдышаться, а Даня чувствует, как внизу тесно. Он улыбается, плывет, когда шатен целует его макушку сверху. — Кончай высоты бояться, глупо это все. Они точно поговорят о том, что произошло, раскрошив свои принципы в осколки стекла, разбросанные по полу в этом здании, подарившем не только знания о теореме Пифагора и дворцовых переворотах, но и что-то большее. Что-то высокое. Высокие чувства, которых они вместе боятся.