These Days Will Pass Away

Гарри стоит на коленях перед руинами Годриковой впадины, закрыв глаза в молитве. Разрушенные дома и опустошенные улицы больше не тлеют, но запах разложения, едкий и отвратительный, остался. Среди обломков, тел и пепла стоит дом его семьи. Это единственное строение, которое осталось, его разрушенное состояние навсегда застыло во времени, трагедия детства Гарри сохранилась благодаря магии. Двадцать лет назад Волдеморт прибыл сюда, чтобы убить Джеймса и Лили Поттер. Двадцать лет назад Гарри Поттер был похищен. Он не помнит тех лет. Жизни с Темным Лордом. Северус как-то сказал ему, что Волдеморт никогда не обращал на него внимания, кроме как для того, чтобы сохранить ему жизнь и как следует воспитать. Тогда Гарри не имел для него значения. Теперь он важен. Орден умирает. Гарри держит его на плаву. Он — их сильнейший, но не потому, что заслужил это звание, а потому, что больше некому его оспорить. Это звание — дар, передаваемый из рук умирающего в руки умирающего, — наконец достался мальчику, который должен был умереть все эти годы назад. Волдеморт совершил ошибку, оставив его в живых, и Гарри заставит его платить за каждый прожитый год кровью. Бывают дни, когда он задумывается, не зря ли он продолжает бороться, не зря ли он жертвует столькими жизнями ради лучшего будущего, которое никогда не наступит. Но когда терять остается совсем немного, кажется, что возможно все. Гарри живет на адреналине, руководствуясь инстинктами. Он взрывает склады Пожирателей смерти, не имея ничего, кроме палочки в руке и мантии-невидимки за спиной. Он выслеживает Пожирателей и хладнокровно убивает их, потому что понял: оставлять их в живых добром не кончится. Он больше никого не теряет, потому что слишком слаб, чтобы пережить очередное убийство. И если в этой войне на его руках будет кровь, то это будет кровь врага. Гарри закашлялся и открыл глаза. Его горло саднит, пересохло и содрано от загрязненного воздуха и столкновения со смертью. Гарри вытирает лицо тыльной стороной ладони. Оно мутное, серо-красное, заляпанное грязью и его собственной кровью. Он знает, что должен уйти. Подкрепление Пожирателей смерти вернется в любой момент, а он тут болтается, как последний дурак. — Тебе лучше уйти, — произнес голос за его плечом, озвучивая его собственные невысказанные мысли. У Гарри болит все тело. На левой руке и бедре сочатся открытые участки кожи в тех местах, где огонь разъел ее. Он почти добрался до него, прежде чем этот человек вытащил его, без труда пробив себе путь через несколько тонн разрушенного дерева, камня и бетона. Даже сейчас палочка этого человека покоится в руке, гудя от мощной энергии. Если Гарри не ошибается, древесина акации. Редкая вещь для редкого человека. Гарри уже давно не чувствовал тяжести чьей-то магии поблизости и не испытывал желания сбежать. В наши дни большинство волшебников — не более чем сквибы. Волдеморт заклеймил всех людей своей меткой. Он истощает их, чтобы подпитывать собственные запасы магии. Гарри остается одним из немногих свободолюбивых мятежников с нетронутой и чистой магией. Люди отдали свои жизни, чтобы избавить его от метки, и поэтому он не может сдаться. Гарри поднимается на ноги. Разгибание колен, сведенных судорогой, причиняет боль. Голова кружится, окружающий мир то приближается, то отдаляется. Он вытирает пот со лба грязной рукой и поворачивается к своему собеседнику. Плащ с капюшоном скрывает большую часть лица мужчины, но, насколько Гарри может судить, его спаситель высок, темноволос и бледен. — Ты сильный, — говорит Гарри, сведя брови. Он такой же сильный, как и Гарри, если не сильнее. Губы мужчины растягиваются в улыбке. — Тебе лучше уйти, — повторяет он. Дружелюбно, как будто они близки, а не абсолютные незнакомцы. — Ты мог бы спасти мир, — бессмысленно добавляет Гарри. Он винит в своей дезориентации чрезмерное вдыхание дыма и то, что пробил собой гипсокартон от маломощной Бомбарды Пожирателя смерти. Скорее всего, он потерял много крови и находится на грани сотрясения мозга, если у него его еще нет. Улыбка незнакомца превращается в однобокую ухмылку. — Мог бы. — Тогда сделай это, — требует Гарри, потому что он устал бороться. Он устал видеть, как гаснет свет в глазах людей, как друзей, так и врагов. Он устал вести войну против помешанного на власти диктатора, который кичится неограниченной магической силой и упивается жестокостью. Из-под капюшона сверкнули красные глаза. — Убеди меня. Гарри знает, что означают красные глаза. Занимается темной магией. Берет то, что не должно быть взято. Развращает то, что должно оставаться невинным. И все же он протягивает руку. Ему уже нечего терять. Он научился не судить о книгах по их обложкам, какими бы кровавыми они ни были. Гарри говорит: — Пойдем со мной. Мужчина не двигается с места. Его улыбка остается немного насмешливой, а взгляд прикован к покрытому синяками и сажей лицу Гарри. Затем он делает шаг вперед и крепко сжимает руку Гарри. Гарри аппарирует прочь. Ощущение сдавливания на ранах почти успокаивает, пока они не появляются с хлопком, и давление разом ослабевает. Гарри закусывает губу от боли, чтобы не закричать, и с размаху налетает на своего собеседника, плечом врезаясь в его грудь — худощавую, твердую, теплую, которая вызывает у него совершенно другие болезненные ощущения. — Идиот, — безразлично говорит мужчина. Он поддерживает Гарри одной рукой, затем оглядывается по сторонам. — Где мы? — Пустующее убежище, — говорит Гарри, отшатываясь, словно ужаленный. Он не идиот — знает, что не следует приводить незнакомца в обитаемое убежище. Здесь единственным незащищенным человеком будет он сам. С трудом, прихрамывая, Гарри добирается до двери маленькой хижины. Мужчина следует за ним по пятам. — Я так и не услышал, как тебя зовут. — Гарри. Внутри хижины пусто. Простенькая кухня, потёртый красный ковёр в комнате. Деревянный стол и три деревянных стула. Дальше по коридору, ведущему к черному ходу, спальня и ванная. Гарри раздумывает, не разжечь ли камин, выполненный из камня, но вместо этого направляется к шкафу с припасами. Прежде чем делать что-то еще, следует обработать раны. — Гарри, — повторяет мужчина. — Нежелательное лицо номер один. Гарри оборачивается и видит, что мужчина откинул капюшон, обнажив густые волнистые волосы, свободно перевязанные черной лентой. Безупречная, алебастровая кожа. Тонкий аристократический нос. И эти красные глаза. Когда Гарри понимает, что мужчина обращается не к нему, он хватает набор целителя, лежащий на нижней полке дальнего шкафа, и открывает его. Здесь все в безопасности, знает он, потому что единственный человек, знающий это место, дал Непреложный обет никогда его не раскрывать. — У тебя есть имя? — спрашивает Гарри огрубевшим и хриплым голосом, откупоривая зелье, рассматривая его, а затем опрокидывая внутрь, как стакан огневиски. Ожоги на руке и бедре Гарри начинают заживать, плоть восстанавливается сама собой, натягивая новую, розовую кожу на уродливые раны. Гарри морщится. Он будет чувствовать фантомные покалывания еще несколько недель. — Том, — произносит мужчина. — Том, — повторяет Гарри. Обычное имя. Псевдоним? Он хочет спросить о статусе крови Тома, но это не тот вопрос, который можно просто так задать, не выставив себя придурком. Затем Гарри откупоривает второе зелье, призванное облегчить общие травмы, которые он получил от того, что его швыряли, и выпивает и его. На вкус оно отвратительно, но голова уже не кажется раскалывающейся по швам, а это хороший знак. И наконец, он выпивает кроветворное зелье. Чем скорее он сможет двигаться без ощущения приближающейся смерти, тем лучше. Отложив пустые склянки в сторону, Гарри засовывает набор целителя обратно в дальний шкаф и переходит к следующему. На верхней полке стоит пыльная бутылка огневиски. Гарри создает два самодельных стакана и наливает в них напиток. — Добро пожаловать в Орден Феникса, Том, — говорит он, протягивая один из стаканов. Рука Тома задевает его руку, когда тот забирает стакан у Гарри, и на мгновение ощущается теплое соприкосновение кожи с кожей. — У вас очень формальный процесс посвящения, — говорит Том. Гарри пожимает плечами и жестом обводит хижину. — Не вижу никого, кто мог бы на меня за это накричать, верно? — он делает глоток своего напитка, не задумываясь глотая жидкий огонь, потому что сегодня он чуть не умер, с этим ожогом он справится. Том смеется. Это короткий, резкий звук, который дополняет сильный вкус огневиски во рту Гарри. — Подумать только, что это именно ты доставляешь Темному Лорду столько хлопот, — размышляет Том. — Угу-м, — Гарри произносит звук «м» и причмокивает губами. Его голос стал еще хуже после выпитого алкоголя, но ничего не поделаешь. — Это самое меньшее, что я могу сделать, честно говоря. Чертов ублюдок. Том выдвигает один из скрипучих деревянных стульев и устраивается на нем. Без капюшона, отбрасывающего зловещую тень на лицо, он выглядит скорее по-мальчишески симпатичным, чем опасным. Гарри следует его примеру, усаживается и опирается руками на столешницу. Ему приходится несколько раз прочистить горло, чтобы убедиться в связном звучании своих слов, когда он спрашивает: — Итак, какова же твоя история? Что заставило тебя выступить в защиту ничтожества, которого сжигают заживо Пожиратели смерти? — Мне трудно поверить, — говорит Том размеренным тоном, наклонив голову, — что «ничтожество» способно пережить полную команду Пожирателей смерти в районе, опустошенном Адским пламенем. — Нужна большая удача, это точно, — Гарри отхлебнул остатки напитка и позволил глазам закрыться. Его пустой желудок теперь полон целебных зелий и алкоголя, что составляет отличную смесь, которая служит своей цели — отвлечь его мозг от кожи, отрастающей и срастающейся по всему телу. Глупый, глупый поступок, но… Здесь нет никого, кто мог бы на него за это накричать. Гарри делает медленный, размеренный вдох. Как только зелье сделает свое дело, он очистит себя, переоденется и — когда будет уверен, что сможет сдержаться — поест настоящей еды. — Ты просто катастрофа, — наконец говорит Том. — Спасибо. Раздается звук отодвигаемого стула по паршивому деревянному полу. Гарри думает, что ему, наверное, стоит открыть глаза, но, честно говоря, ему все равно. — Уходишь? — спрашивает Гарри. Он не удивится, если ответ будет утвердительным. Том не отвечает, но и не уходит. Его ботинки глухо стучат по полу. Стул второй раз скребет по полу, двигаясь еще дальше, чем раньше. Проходит минута, прежде чем любопытство Гарри берет верх над ним, и он заставляет себя открыть веки. Том трансфигурировал два стула и потертый ковер в импровизированную раскладушку. — Здесь есть спальня, — ошеломленно говорит Гарри. — Как бы мне ни было приятно видеть тебя в постели, думаю, твои обширные травмы не позволят этого сделать. Так что если ты позволишь мне исцелить тебя… — Ты целитель? — выпалил Гарри. — Я знаю несколько заклинаний. Гарри на мгновение задумался. — Если ты собирался убить меня, у тебя была масса возможностей, — заметил он. Том сверкнул широкой улыбкой, обнажив зубы. — Есть вещи похуже, чем твое убийство, Гарри. — Сам-Знаешь-Кто хочет моей смерти, — сухо произносит Гарри, откидываясь на спинку стула и сжимая челюсти, когда это движение болезненно отдается в груди. Должно быть, там что-то сильно ушиблено, если зелье еще не добралось туда. — Не думаю, что может быть что-нибудь намного хуже этого. Том хмыкнул. — Полагаю, ты прав. Убедившись, что Том не собирается уходить или не решит внезапно его убить, Гарри снова закрывает глаза. От огневиски ему стало хорошо и тепло, как раз так, как он любит. — Я всегда прав. Это называется инстинкт самосохранения. — Конечно, — возражает Том, — именно поэтому я извлек твое искалеченное тело из горящего здания. Инстинкт самосохранения. — Мое тело не искалечено, придурок. Том ничего не отвечает. Молчание раздражает — Гарри решает, что ему больше нравится, чтобы Том раздражал вслух, а не молча. — Ты можешь исцелить меня, — говорит Гарри, — если хочешь, — он вспоминает мимолетное прикосновение пальцев Тома к его пальцам и задается вопросом, как эти руки будут ощущаться на шрамах, старых и новых, покрывающих его тело. — Возможно, я передумал. В конце концов, ты так мило попросил, — в ироничном тоне Тома слышится нотка тепла, которая присоединяется к приятному гулу в голове Гарри. Гарри позволяет себе улыбнуться. — В таком случае, думаю, еще один глоток будет не лишним. — Надеюсь, это шутка. — Я сейчас трезв как стеклышко, — лениво говорит Гарри. — Кристальный, как лед. Холодный, как сиськи Сам-Знаешь-Кого, — он делает непристойный жест рукой в воздухе. — Эта твоя опьяненная версия не такая уж и забавная, как ты думаешь. — Ты прав. Она еще забавнее. Том подходит к нему. Гарри знает об этом, потому что слышит приближающиеся шаги мужчины, и убеждается в этом, когда чувствует, как рука Тома ложится ему на плечо. — Думаю, я все-таки исцелю тебя, — говорит Том. — Не хотелось бы думать, что я зря потратил столько сил, спасая твою жизнь. Так, мне придется поднимать тебя или ты сможешь идти самостоятельно? Гарри поднимается на ноги и решительно идет к раскладушке. Он все время следит за тем, куда ступает, и проходит весь путь, не падая и не натыкаясь ни на что. — Видишь? — говорит он. — Я в порядке. Не так уж и плохо. У Тома дергается уголок рта. — Что? — требует Гарри, падая на койку. Она скрипит под его весом, и он сердито смотрит на нее. — Неважно. Просто ложись. — Нет, я знаю, как это работает. Сначала я должен снять мантию, иначе ты ее уничтожишь, — Гарри возится с застежкой спереди, часто моргая. — Твое нынешнее состояние вызывает тревогу, учитывая, что я видел, сколько зелий ты выпил, — Том отталкивает его руки. — Эта мантия испорчена. Нет нужды сохранять. — Я буду раздражен. — Раздражение — наименьшая из твоих забот, — Том расстегивает переднюю часть мантии и левитирует плотный материал, демонстрируя впечатляющую беспалочковую и невербальную магию. — Держу пари, — говорит Гарри, ложась на кровать, подставляя верхнюю часть туловища прохладному воздуху хижины, — ты мог бы поднять меня с помощью одной лишь магии. — Еще как мог. А теперь помолчи. Том водит кончиком палочки туда-сюда, бормоча тихие слова под нос. Розовые, зудящие раны затягиваются, плоть и мышцы под ними слабо горят в ответ на магию Тома. Когда Том добирается до грудной клетки Гарри, он делает какое-то сложное движение своей палочкой, которое почти сразу же снимает напряжение. Это пьянящее ощущение. Гарри уже сто лет не был у настоящего целителя, с тех пор как Поппи и Эрни схватили. Он не привык впускать в свое тело чужую магию. Все инстинкты требуют, чтобы он вытолкнул ее обратно, очистился от непривычного, пока оно не навредило ему. Но магия Тома не вредит. Более того, ее движение по коже Гарри ощущается почти приятно. — Что с тобой случилось? — спрашивает Том, словно не в силах удержаться. — Меня швырнуло сквозь стену, — бормочет Гарри. — Или две. Том, честное Мерлинское, цыкает на него: — Прекрати двигаться. Тебе повезло, что у тебя есть магия, иначе удар мог бы убить тебя. — Но у меня есть магия, — замечает Гарри. — И у тебя тоже есть магия. Том заканчивает заклинание, и брюки Гарри исчезают. Гарри вскрикивает, вскакивая от неловкости. Он с удивлением обнаруживает, что его тело больше не кричит ему остановиться, когда он двигается. — Ляг, — произносит Том. — Нельзя просто так, без спроса, магией снимать с кого-то штаны, — ворчит Гарри, но все равно ложится. — Целебные зелья не исправляют все, — говорит Том, игнорируя замечание Гарри. Он прижимает кончик своей палочки к бедру Гарри. — Если бы ты оставил это без присмотра, плоть со временем разрушилась бы. Мышцы уже никогда не были бы прежними. Ты потерял бы гибкость и периодически испытывал фантомные боли. — Хорошо, что у меня есть ты. Бедро Гарри начинает пульсировать. Он стискивает зубы и слышит, как Том бормочет: «Расслабься», а в рану импульс за импульсом вливается магия, закрывая ее и восстанавливая повреждения. Том произносит: — От старых травм осталось много незаживших повреждений. — Такое случается, когда смертельный враг — бессмертен, а все целители мертвы или захвачены в плен. Глаза Тома, темные и нечитаемые, замерли на лице Гарри. — Я сделаю все, что смогу. Гарри замирает, пока Том работает. Хотя магия Тома чужая, она тонет в нем, как камень, а заклинания омывают его кожу, словно прохладные струи дождя. Гарри испускает тихий, прерывистый вздох, когда его тело ослабевает, расслабляясь на койке. Затем Том отстраняется, и Гарри испытывает желание двинуться за ним, принять в себя еще больше магии Тома. — Готово, — говорит Том, отступая назад. Кажется, у него перехватывает дыхание. Все эти заклинания, должно быть, выжали из него много сил. — Спасибо. Чувствую себя отлично, — говорит Гарри. Усталость настигла его, сделав тело вялым, а разум — свободным от забот. — Как будто я могу летать. — Ты был бы Икаром, — бормочет Том. — А теперь спи. Гарри зевает, его кости будто превратились в желе, он словно растворяется в постельном белье. — Ты не допил свой напиток, — говорит он. — Я допью позже. — Ты не… не станешь членом Ордена, пока не выпьешь. Том призывает из другого конца комнаты свой стакан и делает глоток. — Доволен? — Отлично. Когда Том ничего не ответил, Гарри позволил молчанию затянуться и уснул. Через несколько часов он проснулся от рева огня в камине и тяжелого одеяла, накрывающего его тело. В хижине темно, если не считать света камина. Том придвинул третий стул к кровати Гарри и с наслаждением пьет, похоже, новый стакан огневиски. На его лице и стакане отражаются огненные оттенки красного и золотого. Гарри облизнул пересохшие губы и хрипло спросил: — Который час? — он отчасти ожидал, что Том исчезнет в одночасье, как призрак. — Поздно. Ложись спать. Он устал настолько, что мог бы это сделать, если бы захотел. Но Том все еще не спит, и Гарри хочет с ним поговорить. — Разве ты не собираешься спать? — Я дежурю. — Чары Фиделиуса, — говорит Гарри. — Нет необходимости. Том усмехается. — Чары Фиделиуса не являются непогрешимыми. — Они непогрешимы, если соединить их с Непреложным обетом. — Какое благородное дело, — Том ставит свой пустой бокал на каминную полку и оставляет его там. — Некоторые вещи стоят того, чтобы за них умереть, — Гарри садится, стряхивая с себя одеяло, и улыбается, когда глаза Тома сужаются. — Я никуда не иду, — говорит ему Гарри. — Просто разминаюсь. — Прости, если я сомневаюсь в твоем чувстве самосохранения. Я не для того спасал тебе жизнь, чтобы ты от нее отказался. — Забота обо мне — дело благородное, но безнадежное, — соглашается Гарри, медленно спуская ноги за край кровати. Рот Тома искривляется в усмешке. Он переводит взгляд на камин, красный взгляд касается красного пламени. — Можешь улыбаться, — говорит Гарри. — Это тебя не убьет, — он тянется за одеялом и набрасывает его на плечи, как плащ. Его суставы затекли и напрягаются при движении, но они больше не болят, что значительно лучше, чем прежде. — Возможно. Это, конечно же, не стоит того, чтобы из-за него умирать, — говорит Том в ответ. Гарри чувствует, как на его лице появляется глупая, одурманенная улыбка. Прошло чертовски много времени с тех пор, как ему было с кем пошутить вот так, и боже, может быть, это происходит только потому, что Том — совершенно незнакомый человек, который в любой момент может встать и уйти, но Гарри чертовски не хватало этого. Ему не хватало, чтобы люди общались с ним дольше, чем это требуется для распределения заданий и составления планов сражений. — Я не встречал никого за пределами Ордена, кто был бы способен на нечто большее, чем базовое заклинание призыва, — говорит Гарри. — Уже много лет. Ты же владеешь невербальной магией, беспалочковой магией, исцеляющими заклинаниями, — он качает головой. — Черт, да ты, наверное, лучше меня разбираешься в магии. — Том, должно быть, ходил в школу, чтобы научиться всему этому, возможно, за пределами Британии, если он не чистокровный. Том поднимает бровь. — Я не из тех, кто спасает мир. — Никто не из тех, кто спасает мир. — Темный Лорд бессмертен, — терпеливо говорит Том. — Его нельзя победить. — Люди не пытаются спасти мир, потому что думают, что могут это сделать. Они делают это, потому что это правильно. — Потому что есть вещи, за которые стоит умереть? Гарри заставил себя улыбнуться. — Он еще не убил меня. — Восьмое чудо света, несомненно. Гарри хмыкает вместо ответа и поднимается на ноги. — Нам, наверное, пора идти. Том идет за ним к куче одежды на маленьком кухонном столе и наблюдает, как Гарри медленно, мучительно одевается. — Нам? — недоуменно повторяет Том. — Да, — говорит Гарри, постепенно вдевая ноги в брюки. — Потому что ты идешь со мной. — И почему же у тебя сложилось такое впечатление? Гарри не любит использовать пророчество в качестве вспомогательного аргумента, но в прошлом оно покорило нескольких человек. Не мешало бы попробовать и в этом случае. — Существует пророчество, в котором я назван равным Сам-Знаешь-Кому. Ты, должно быть, слышал его. Я могу победить его. Мне просто нужны правильные люди, которые помогут мне. — Пророчество гласило, что Избранный будет отмечен, — взгляд Тома скользит по обнаженному торсу Гарри. — Похоже, Темный Лорд не выбрал тебя в ответ. Гарри чувствует, как к его лицу приливает жар, а к щекам — кровь. — Да? Он, кажется, был достаточно близок к тому, чтобы выбрать, когда пришел в мой дом и убил моих родителей. Том пренебрежительно отворачивается. — Ты не первый, кто потерял близких на войне. — Будь моя воля, — говорит Гарри ровным голосом, — я был бы последним. — Ты так готов умереть за свое благородное дело, — Том взмахивает рукой над раскладушкой, которая разлетается на составные части: два стула и потертый коврик. — Ты — полукровка с могущественной родословной. Ты мог бы сделать все, что захочешь. Претендовать на место в Визенгамоте. Путешествовать по миру. Обзавестись семьей. Но ты решил остаться здесь, тратя свою жизнь на войну, в которой не можешь победить. Гарри сжал в кулак плотную ткань своей мантии. — Я предпочитаю отстаивать то, во что верю. — И оно того стоит? — Том спрашивает так тихо, что Гарри почти пропускает эти слова мимо ушей. — Иметь совесть? — Потерять все. Сперва Гарри не находит ответа на этот вопрос. Это правда, не так ли, что он потерял слишком много? Больше, чем он считал возможным. Своих родителей, которых он едва помнит. Многочисленных защитников, которые последовали за ними, все они погибли от рук Волдеморта или Пожирателей смерти. И его друзей. Преданных до последнего, так сильно веривших в него. Каждая из их смертей — черная метка на его душе. — Я не скажу, что оно того стоит, — говорит Гарри, — потому что не уверен, правда ли это, — он обеими руками поднимает свою мантию и сжимает ткань в кулак. — Но все так, как ты сказал. Я потерял все. Мне больше нечего терять, — он смеется, но не искренне. — Так что да. Я готов умереть. Я готов умереть, если это будет означать, что я заберу с собой как можно больше у этого ублюдка, прежде чем уйду. С помощью беспалочковой, невербальной магии Том возвращает стулья и ковер на их законные места. Секунду он смотрит на них, затем переводит взгляд на Гарри. Выражение его лица отражает почти любопытство, когда он спрашивает: — Тебе больше не для чего жить? Правда? — Ты ведешь себя так, будто я этого хотел, — огрызается Гарри. — Нет. Я бы с удовольствием просто… просто ушел. Уехал куда-нибудь и притворился, что ничего этого не было. Но я не могу. Не могу. Люди погибли ради этого, и я не могу… — он не мог допустить, чтобы все это было напрасно. Он не мог закрыть глаза и позволить Волдеморту подчинить себе целую нацию, в то время как он ничего бы не делал, чтобы остановить это. Том в мгновение ока оказывается рядом с ним, его большая теплая ладонь слегка накрывает предплечье Гарри. Гарри не вздрагивает от неожиданного прикосновения, может быть, потому, что привык позволять целителям возиться с ним, но поднимает настороженный взгляд на лицо Тома. — Такой молодой, — тихо выдыхает Том, его рука опускается ниже, чтобы сжать локоть Гарри, — и так много сражаешься. Гарри вздрагивает. В словах Тома, в его глазах чувствуется близость. Это чувство, которому Гарри не позволял себе потакать. Боль от него сильнее, чем от любой затянувшейся раны. Потом Том наклоняется, целует его, и боль разрастается, превращаясь в открытую рану. Гарри отстраняется, не задумываясь, потому что не знает, чего хочет, хочет ли он этого, но Том довольно крепко обхватывает его затылок и целует, избавляя от сомнений. Том ведет их обоих назад, пока спина Гарри не соприкасается с кухонной стойкой. Голова кружится, Гарри цепляется за переднюю часть мантии Тома, чтобы сохранить равновесие. Том нежно сталкивает их носы друг с другом и настойчиво целует слегка приоткрытый рот Гарри. Поцелуи теплее, чем Гарри помнит, а губы Тома слаще, чем он ожидал. Часть Гарри хочет, чтобы Том замедлил темп, чтобы он мог собраться с духом для полноценного поцелуя, но остальная его часть уже устала ждать и терпеть. Прежде чем успевает струсить, Гарри притягивает Тома к себе так, что их лица почти соприкасаются. Так, что их груди оказались в дюймах друг от друга. — Ты бы хотел, чтобы я позаботился о тебе, Гарри? — спрашивает Том, его дыхание согревает щеку Гарри, а кончики пальцев скользят по обнаженному позвоночнику Гарри с самоотдачей опытного виолончелиста. Ему бы этого хотелось. Чтобы о нем заботились. Пальцы Гарри крепче обхватывают перед мантии Тома, сжимаясь в плотной ткани. — Останься со мной, — говорит он, закрывая глаза. — Останься. Это эгоистично — просить о таком. Гарри отказывается покидать эту отвратительную войну, несмотря на то, как сильно она его разрушила. Он отказывается уходить, но все же просит Тома присоединиться к нему. Рука Тома прижимается к спине Гарри, удерживая его на месте. — Боюсь, я не могу этого сделать. Справедливый ответ, хотя слышать его все равно больно. Гарри испускает дрожащий выдох и опускает лоб на плечо Тома, оставляя его там на мгновение. Затем, когда он считает, что у него достаточно сил, чтобы отстраниться, он делает это. Или пытается это сделать. Руки Тома не дают ему уйти слишком далеко. — Том? — жалобно спрашивает Гарри, начиная вопрос, который он, кажется, не может сформулировать. Он открывает глаза и поднимает взгляд. Том улыбается, словно знает что-то, чего не знает Гарри. Его рука поднимается и касается лица, ладонь шероховатая от постоянного трения о волшебную палочку. Гарри вздрагивает. Прикосновение Тома ему знакомо — не по ощущениям, а по тому, как оно будоражит какие-то забытые глубины его души. — Я останусь до восхода солнца, — Том проводит кончиками пальцев по волосам Гарри, заправляя их за ухо. — Будет достаточно времени, чтобы дать то, что тебе нужно. Небо снаружи темное и холодное, но внутри хижина освещена огнем камина. Силуэт Тома очерчен этим же светом. Он похож на ангела мести, его темные глаза и красивые черты лица слишком прекрасны, чтобы быть реальными. Гарри хочется хоть на мгновение поверить, что Том может спасти его. Спасти его от самого себя. И он делает это. Он позволяет себе поверить в это. Он втягивает Тома в еще один поцелуй, и еще, и еще. Когда Том тянется к поясу брюк, Гарри скользит руками к длинному ряду пуговиц, скрепляющих мантию Тома, и начинает расстегивать их. Они оказываются распростертыми на потертом ковре у камина. Когда Том склоняется над ним, окружает его, Гарри чувствует себя в безопасности, словно ему все это время не хватало какой-то части себя, и он нашел ее в объятиях Тома. Он чувствует себя так, словно наконец-то вернулся домой. После Гарри лежит, положив голову на грудь Тома, пот остывает на их телах, плащ Тома накинут на его плечи. Том выводит узоры на руке Гарри — огромные, петляющие узоры, которые заставляют Гарри ежиться. — Ты бы когда-нибудь подумал о том, чтобы, — начинает Том тихим голосом, который проносится над головой Гарри, как легкий ветерок, — оставить все это позади? Если бы я пообещал тебе безопасность рядом со мной… — его рука скользит по изгибу талии Гарри и властно обхватывает ее. Не существует реальности, в которой подобное обещание было бы выполнено, но Гарри может убедить себя в том, что это так, он может цепляться за иллюзию, что может быть освобожден и может жить нормальной жизнью. — В мире без войны, — тихо говорит Гарри, — я бы сказал «да». Он начинает представлять себе это. Жизнь с твердыми руками Тома и его изысканной манерой говорить. Просыпаться каждое утро вот так, тесно прижавшись друг к другу, два незнакомца, которые превратились в двух безумно влюбленных в друг друга людей. Том крепче прижимает его к себе. — Пророчества бессмысленны. Гарри закрывает глаза и гадает, сколько времени осталось до того, как солнце уронит свои лучи сквозь окно на пыльный пол хижины. Он не знает Тома. Совсем. Но он хочет этого, и от этого становится еще хуже. Знать, что все, о чем он может мечтать, всегда будет недоступно. — Так и есть, — соглашается Гарри. — Тогда уходи со мной. Гарри молчит и прикладывает ухо к сердцу Тома. Этот нежный момент словно украден у другого Гарри. У Гарри, который живет в лучшем, более добром мире, чем этот. Не пророчество удерживает Гарри на месте. Не так-то просто уйти с первым же симпатичным незнакомцем, пришедшим на помощь. Гарри в последний раз открывает глаза и окидывает лицо Тома голодным взглядом. Пытается запомнить, как свет камина играет на его носу и изгибе рта. Как тени ложатся под подбородком и между ключицами. — Не буди меня, когда будешь уходить, — тихо говорит Гарри. Он закрывает глаза и опускает голову обратно, прижимаясь к телу Тома, словно он смог бы принадлежать ему, если бы он очень постарался. Том ничего не отвечает, и это хорошо. Подтверждение было бы больнее. Когда Гарри целует Тома в щеку, желая ему спокойной ночи, он произносит это словно прощание. Когда Гарри просыпается несколько часов спустя, оцепеневший и одинокий, с плащом Тома, обмотанным вокруг его уставшего тела, он не плачет. Он не плачет, потому что если бы он плакал каждый раз, когда ненавидел себя, то никогда бы не переставал плакать, и что бы это ему дало? Гарри поднимается на ноги и быстро одевается. Он надеется, что больше не увидит Тома. Он надеется, что Том никогда не вернется к нему, даже чтобы вступить в Орден, потому что он не сможет любить и терять кого-то еще. Он не сможет этого сделать. Когда Гарри схватили несколько месяцев спустя, связали и бросили к ногам Волдеморта, он был готов к тому, что все закончится. Он готов умереть, если это означает, что все закончится и он снова сможет быть со своими близкими. На его глазах повязка, скрывающая похитителей, а каменный пол под ним холодный и неумолимый. Каждый раз, когда меняет положение, он чувствует, что его дискомфорт усиливается. Но он молчит. Если ему суждено умереть, он умрет достойно. — Тот самый? — спрашивает Волдеморт в неподвижный воздух. Он звучит сдержано-радостно. В его голосе слышатся шипящие нотки, от которых у Гарри по позвоночнику пробегает дрожь. Гарри не знает, с кем разговаривает Волдеморт. Затем чья-то рука опускается на шею Гарри, пальцы нащупывают веревку, привязанную к ней. — Я позабочусь о нем, — обещает второй голос. Шипящие те же, но как-то приятнее для слуха. Волдеморт отвечает отрывисто и четко. — Очень хорошо. Гарри стискивает челюсти, готовясь к смертельному удару, который не наступает. Шаги удаляются. Гарри весь дрожит, но не от нервов, а от напряжения, и ему хочется закричать, чтобы тот, кто бы это ни был, уже сделал это… Кто-то снимает повязку с его глаз. Комната тускло освещена, что позволяет Гарри безболезненно перестроить зрение. — Гарри. Рука скользит ему под челюсть и откидывает голову назад. Гарри поднимает взгляд. Красные глаза сверкают, и у Гарри отвисает челюсть. — Том? — спрашивает он, недоумевая. Том обхватывает лицо Гарри обеими руками, как будто Гарри ему дорог. — Я обещал тебе безопасность, — говорит он, улыбаясь. Гарри борется с веревками, связывающими его руки и ноги. Он быстро качает головой из стороны в сторону. — Нет, — задыхается он, паника поднимается в его груди так, словно прорвало плотину, — нет, Том, не так… — его спокойное принятие смерти давно исчезло, сменившись новым, свежим страхом перед другим адом. Том успокаивает его, опуская поцелуй на его лоб. — Я не для того спасал тебе жизнь, чтобы ты ей разбрасывался. Гарри испускает истерический всхлип. Его запястья болят от попыток вырваться, и ему кажется, что его сейчас вырвет. — Теперь все в порядке, — мягко говорит Том. Он притягивает Гарри к себе и гладит его по голове. — Война закончилась. Больше не стоит бороться. Гарри не может жить в мире, где это правда. Он не может этого понять. — Добро пожаловать в новую эру, любовь моя. В мир, где ты можешь получить все, что пожелает твое сердце. Все, кроме свободы. — Больше никакой боли, никаких страданий, — Том вздыхает и прислоняется щекой к макушке Гарри. — Со временем ты поблагодаришь меня за это. Ты поблагодаришь меня за то, что я лишил тебя выбора. Гарри был готов умереть. Он хотел умереть. А теперь… Теперь он оказался пойман в ловушку объятий человека, который когда-то занимался с ним любовью в заброшенной хижине. Человека, который, как верил Гарри, может спасти мир. — Я хотел никогда не видеть тебя снова, — наконец говорит Гарри. — Я хотел никогда не видеть тебя снова. — Я знаю. Гарри дрожит, глаза слезятся. Он опускает голову и, сделав последний, судорожный выдох, отпускает это. Он прекращает борьбу и позволяет своему телу расслабиться в объятиях Тома. — Вот так, — хвалит Том. Он начинает развязывать веревки, стягивающие запястья Гарри. — Я позабочусь о тебе, как и обещал. Гарри кивает. Он верит в это. Когда веревки спадут, он не будет пытаться убежать. Это не добрый мир. В этом мире война. Но это также и мир, в котором у Гарри есть шанс каждое утро просыпаться с кем-то рядом, если он всего лишь сдастся. И он сдается. Том помогает ему подняться на ноги. Растирает руки, чтобы улучшить кровообращение. Целует Гарри в щеку, словно в награду. — Нужно будет еще раз тебя осмотреть, — говорит Том, окидывая взглядом лицо и тело Гарри. — Без сомнения, с тех пор как я видел тебя в последний раз, у тебя накопилась дюжина новых травм. Гарри тускло улыбается. — Я уверен, что ты прав. Том улыбается в ответ, шире, чем Гарри когда-либо видел. — Идем, — приказывает он. Протягивает руку ладонью вверх, призывая пальцами. Гарри крепко сжимает руку Тома и позволяет ему аппарировать.