ты знаешь

если жизнь подкидывает тебе лимоны — сделай из них лимонад. если толпа состайников пытается съесть тебя заживо, без остатка, обсмаковав каждую косточку, — залей их глаза желудочным соком и похорони их под тяжестью собственной мизантропии. подсознательно курильщик не желал ничего сильнее перевода в другую группу. но, находясь (почти) в здравом рассудке, он предпочёл бы умереть, нежели оказаться в любом ином месте. и проблема заключалась не только в том, что возникли бы — и наверняка возникнут, если на землю не упадёт огромный метеорит или не наступит конец света, — определённые трудности: никто не захочет видеть фазана, пусть и бывшего, на соседней кровати, за одним обеденным столом или в общей уборной; да и сам курильщик не горел желанием играть по чужим правилам — он вообще не хотел ни во что играть и никем притворяться, если уж начистоту. просто в стае плотоядных — как оказалось — пташек, обожаемых охотниками из детской считалочки, практически все являлись омегами или бетами, а те немногочисленные товарищи, которые были альфами, вряд ли представляли угрозу из-за строгих правил, постоянного надзора и физических ограничений, как бы банально это ни звучало. другие комнаты этим похвастаться не могли. более того, множество альф прекрасно передвигались без помощи костылей и колясок, что само по себе внушало некоторые страхи и опасения, и даже неходячие, если сравнивать с первой, казались слишком уж живчиками… иногда курильщик ненавидел омежью природу и будто бы вшитое при рождении базовое недоверие к миру. хотя, возможно, только благодаря этой особенности и дожил до своих лет.

***

когда лэри сломал ему нос, курильщик был готов расплакаться. в действительности, он и расплакался — стоило только скрыться от глаз посторонних. жалость к себе стекала по щекам, обжигая кожу, оседала вязкостью в ноздрях, мешая дышать и заставляя хлюпать носом. но жалость была ничтожна по сравнению с горькой обидой, сдавливающей горло изнутри каменным комом. «никто не встал на мою защиту». конечно, никто и не обязан был этого делать, хотя наблюдение за равнодушием новоприобретённой стаи оставляло противный осадок. но какая-то часть курильщика — та самая закостенелая часть, являющаяся продуктом гендерной социализации, — продолжала твердить обратное. «я слабее. я нуждаюсь в защите. так нельзя с нами поступать». и под «нами» курильщик, конечно, подразумевал омег в целом, наблюдая за лицом уродца, занятого гнусными размышлениями; тот смотрел на него из зеркала, затравленно вжимаясь в коляску. и всё бы ничего, но курильщик ведь не подумал: «так нельзя поступать со мной». нет ничего страшнее победы коллективного над индивидуальным. а потом в уборной появился сфинкс и начал его пытать морально — как будто физических истязаний новичку не хватило. в результате муторных издевательств курильщик пришёл к нескольким неожиданным выводам: стукачество, о котором он подумал в первую очередь, — далеко не выход; возможно, состайники считали его (практически) равным себе, даже альфы, и именно поэтому никто не ринулся в бой, спасая курильщикову шкуру (из-за чего избитый троп «омеги в беде» не работал); сфинкс что-то задумал, а всё его «утешение» изначально имело другую цель — один только господь бог знал, какую, но курильщик вдаваться в подробности точно не собирался. «если думаешь, что дело в том, что ты омега, ты глубоко ошибаешься, курильщик. будь ты хоть трижды альфой, лэри всё равно цеплялся бы за тебя, если бы ты не давал отпор и не сопротивлялся». вспоминая слова сфинкса, курильщик почему-то испытывал негодование — содержание сказанного в какой-то степени противоречило его картине мира. омега не хотел принимать никакую таблетку: ни синюю, ни красную («матрица» вышла меньше чем полгода назад, но ему удалось ознакомиться лишь с пересказом). ворочаясь в томительной полудрёме после шакальих таблеток, курильщик развлекал себя мыслями о том, что всё объяснялось бы гораздо проще, будь лэри в него хотя бы чуточку влюблён.

***

чем больше курильщик узнавал о жизни вне первой, чем больше погружался и становился её частью, тем сильнее убеждался: ему врали. только, к сожалению, омега никак не мог понять, где именно и в чём заключалась ложь да кому принадлежала. социуму? фазанам? четвёртой и всем остальным? ему хотелось стать частью чего-то большого и целостного, стать своим, но это было так страшно: страшнее, чем врезаться в лорда и потерять зуб, чем сидеть в кабинете акулы, чем содрогаться в ожидании, принимая неизбежность перевода, чем привыкать к новой жизни, начало которой было окрашено побоями. это безрассудное желание походило на медленное самоубийство, и курильщик с радостью растворился бы в нём, принимая собственную участь, если бы не одно «но»… в глубине души он всегда был и будет фазаном. и этого не изменить. слишком нормальный для ненормальных. он навсегда останется одиноким.

***

если честно, больше всего его поразили не столько принятые руководством меры по профилактике домогательств, изнасилований (если информация доходила до начальства, воспитанника запросто могли отчислить, а наружности боялись как огня) и ранних, подростковых беременностей, сколько внезапное их соблюдение остальными группами. нет, не так. пожалуй, среднестатистический фазан не стал бы совершать убийство лишь потому, что это запрещено правилами. а не потому, что он сам посчитал бы убийство чем-то плохим или морально неприемлемым. курильщик не задумывался о том, что может быть по-другому. что к нему могут относиться плохо или хорошо, добросердечно или жестоко, основываясь на его личностных качествах, схожести характеров и взглядов на жизнь, а не потому, что он омега. странно, непривычно, немного пугающе. интригующе. интересно. казалось, он уже почти забыл, каково это — быть человеком. он хотел, чтобы всё было по-другому, но… слепой прирезал помпея. прикончил, умертвил, убил. курильщик не знал, чем руководствовался вожак четвёртой: собственными представлениями о феномене убийства и личности покойного конкретно или какими-то изощрёнными правилами, в разы безумнее тех, что почитались фазанами, — но в тот момент он понял, что у всего есть своя цена и за всё придётся рано или поздно платить. и иметь хоть какое-то отношение к этой грязи омега совершенно не желал.

***

словно вишенка на торте, утро после убийства помпея встретило курильщика внезапно начавшейся течкой. как будто других поводов для беспокойства — своего, личного, и общественного — не хватало. омегу отправили досыпать на кровать македонского, потому что в четыре утра, пережив за пару часов до этого как минимум тяжеленное моральное потрясение, заниматься состоянием «капризного» новичка — курильщик отказался надевать вещи убийцы после того, как его вывернуло наизнанку, — никто бы не смог. или не захотел. натянув одеяло по самые уши, курильщик вертелся из стороны в сторону, считал овец, дышал «по квадрату», но так больше и не уснул. он изнемогал. ему было больно, плохо и противно от самого себя и от всех остальных в том числе. человек умер — нет, человека убили — на его глазах, а он думает о… проклятая физиология. …думает о том, как они пахнут. думает обо всех них. об умнике-сфинксе с его накачанными икрами и твёрдым прессом, об аристократичном профиле лорда и шёлке его волос, даже о забияке-лэри, который, возможно, всё это время дёргал его за метафорическую косичку… о неестественных, длинных пальцах слепого, которые могли бы… курильщик издаёт стон отвращения прямо в подушку, надеясь, что это хоть немного заглушит звук. о нет, нет, нет… его снова тошнит. внутри него всё набухает. …пальцах, которые ничего не могут, кроме как убивать… и среди всего этого мракобесия вдруг появляется его лицо.

***

чёрный пропадал всю ночь чёрт знает где и вернулся в спальню лишь тогда, когда солнце, уже встав, ещё не успело перебудить остальных. — вы совсем чокнулись?! — чёрный решил взять на себя миссию светила. — сначала помпей, теперь курильщик… вы что, не видите, как ему плохо?! одновременно проснувшиеся — и явно этим недовольные — состайники начали возмущаться. табаки так вообще кинулся с нападками на бывшего фазана: не сахарный, мол, не растает, что с ним за пару часов случится. слепого и сфинкса в комнате не было. разъярённый, пошатывающийся, явно нетрезвый, чёрный спешно собирал какие-то вещи в сумку. закончив приготовления, перетащил практически ничего не понимающего курильщика в кресло, вывез того в коридор и покатил к изолятору, по пути заскочив за кем-то из медперсонала. клетки, как их называли местные, были лучшим вариантом, чтобы пережить течку: как для самого омеги, так и для окружающих альф. изолированность помещения не позволяла никому воспользоваться беспомощным состояниям омеги и облегчала симптомы — никакие запахи снаружи не могли просочиться внутрь. в сочетании с лекарствами работало эффективно, практически на сто процентов.

***

курильщик и сам не понял, где оказался и как его вырубило. под телом, на полу, чувствовалась мягкая обивка — такая же, как и на стенах. пространство было небольшим и замкнутым. и внутри практически ничего нельзя было разглядеть. конечно, ему стоило догадаться. это ведь так очевидно — омег из других стай всегда отправляли в клетки во время течки, а он больше не фазан. но вместо этого курильщик закричал, словно в бездну, так, как никогда не кричал ранее. и бездна ответила ему голосом чёрного откуда-то с той, другой, в какой-то степени наружной стороны. как оказалось, чёрный никуда не уходил и спал на полу, прямо под дверью, дожидаясь, пока курильщик придёт в себя. сердце ёкнуло в груди. курильщик взглотнул. это было странно и подозрительно. и почему-то до жути приятно. как будто среди всех ненормальных нормальным был кто-то ещё, кроме него самого. быть может, этого достаточно?