Быть собой

Столас прислонил ладонь к стеклянным дверям, осторожно осматривая сад. «Он ушел?» Вроде как. Вздохнув, демон-сова открыл дверь и вышел. Если Блиц думает, что его задел этот разговор, то пусть выкусит. Он спокойно усядется снова на шезлонг и продолжит читать, будто ничего и не было. Он… он спокоен. Он полностью владеет собой. Ему… ему все равно. Взгляд зацепился за рукописное приглашение, все еще валяющееся на столике. Столас рассеянно взял его. Отлично, использую как закладку. Присев на шезлонг, он положил книгу рядом с собой, собираясь устроиться поудобнее. Повертел в пальцах приглашение. Совсем не похоже на привычные, которые он получал, когда его звали на приемы. Те были отпечатаны на дорогой дизайнерской бумаге, с золотым обрезом, заполненные шрифтом, имитирующим изящный каллиграфический подчерк, и отличались друг от друга только именами его и супруги, аккуратно вписанным на свободном месте. Строго, сухо, изящно и официально. Это же было самодельное, на альбомном листке, который неровно согнули по сгибу. На первой странице был рисунок, явно накаляканный вручную, и заполнен он был размашистым аляповатым почерком, розовыми блестящими чернилами, словно из детского набора ручек, которыми когда-то писала его совушка. «Поздравляю, Столас! Блиц официально разбил твое чертово сердце!» Грубое издевательство. Вот как он воспринял это, когда в первый раз пробежался взглядом по неровным строчкам. Да, теперь же он официально посмешище для всего ада. Принц Гоэтии, растоптавший свою честь и доброе имя ради интрижки с бесом. Давайте, смейтесь. Потешайтесь. Анти-Блицевская вечеринка. Бред какой. Но вот то, как на это среагировал Блиц… Как будто Веросика, его суккуб — бывшая действительно могла устроить такую вечеринку… всерьез. Интересно, а на что она может быть похожа? Теперь Столас чувствовал себя несколько заинтригованным. Если учесть то, что приглашение было написано вручную, народу должно было быть не то, чтобы очень много. Столас не любил официальные приемы во многом из-за их многолюдной суетливости. Отработанный маршрут — поприветствовать хозяев, а потом позволить жене упорхнуть и фланировать по залу, перелетая от одной группы гостей к другой, делясь сплетнями и обсуждая последние новости, а самому — отловить официанта, забрать бокал и забиться куда-нибудь в угол, тихо надеясь, что на него не наткнется кто-то из коллег, пышущий желанием пообщаться. Если особо не повезет, то его выловит шурин, и тогда вечер совершенно точно превратится в сущий ад. Наверное, они соберутся в гостиной дома Веросики. Будет чаша с пуншем, столик с немудренными закусками — Веросика не походила на типаж человека, особо утруждающего себя чем-то большим, чем вывалить ширпотреб из супермаркета на несколько бумажных тарелок — и, скорее всего, поп-музыка из музыкального центра. Они поприветствуют друг друга. Столас, ожидаемо, будет вытеснен из общего разговора, но он, по крайней мере, сможет послушать, что говорят другие. В конце концов, это был шанс узнать больше о Блице. О той части его жизни, в которой Столаса еще не было. О том, как все это… проходило с другими. И как они справляются с этим злобным и грызущим изнутри чувством, которое не отпускало Столаса с той ночи полнолуния. Он ведь явно сделал что-то не так. Что бы ни орал Блиц, Столас был уверен, что поступил правильно. Это понимание шло изнутри, из самой глубины его души. Нельзя. Просто нельзя привязывать кого-то к себе насильно. Если любишь, то нужно дать свободу выбора быть с тобой. Это было правильно. В этом он не сомневался. Но все же, почему все пошло не так, как ему воображалось? Как он планировал? Почему Блиц, вместо того, чтобы обрадоваться, накричал на него? Почему он был зол, обижен, и Столас чувствовал себя виноватым, не понимая до конца, в чем же его ошибка? В чем вина? Что он не увидел, что он упустил, что не понял правильно? В чем был корень проблемы? Почему его отношения всегда рушатся? Что он делает не так? Он ведь пытался когда-то наладить отношения со Стеллой. После свадьбы все шло… не слишком гладко, но после того, как у них появилась Октавия, его девочка, его солнышко, его совенок, он твердо решил, что у нее должна быть идеальная семья. А для этого надо все же переступить через себя и поговорить со Стеллой. Он же любил ее. Наверное. Может, не так страстно, как Габриэлла любит Алехандро, по-другому. Глубже. Спокойнее. Он ведь так хорошо ее знал, с самого детства. Они же, в конце концов, росли вместе, были предназначены друг для друга. Их ребенок — был плодом их любви. Потому что такой ребенок точно не может появиться из взаимной ненависти. Значит, надо… Набраться смелости, завести разговор об их отношениях. Ведь, хотя отец и говорил, что с появлением ребенка все само собой наладится, на самом деле все шло с каждым днем все хуже и хуже. — Проблема — не в нас. Проблема в тебе! — Вот что, закатывая глаза, цедила Стелла, когда он попытался вызвать ее на откровенный разговор. Прикурив сигарету, она смерила его ледяным взглядом. — Эта твоя идея с парной терапией у психолога — полное дерьмо. — Безапелляционно отрезала она. — Но это способ на нейтральной территории обсудить наши отношения. Ты сможешь высказать свои чувства, чтобы я понял… — Я не виновата, что у тебя не хватает мозгов, чтобы понять самостоятельно, какая ты тряпка! — Взвилась она. — Чувства! Только этого дерьма мне не хватало. Будь мужчиной, в конце то концов. Мужчина — это про дело. Мужчина решает проблемы. Будь жестче. Злее. Мужчина не стонет и не жалуется, описывая, какие эмоции что-то у него вызывает. Знаешь, Столас, никому не интересно, какие переживания ты там испытываешь. И мне — в последнюю очередь. Мужчина должен быть стойким. Надежным. А не разводить нытье. Если ты хочешь, чтобы я сказала, что тебе делать, то попробуй меня услышать. Изменись, Столас! — Да, Стелла. — Вот и все, что он смог на это ответить. И он пошел к психологу. Чтобы измениться. В конце концов, ведь за это ему и платят, верно? Помочь стать… стать другим. Грешник — кабан был вежлив и профессионален. Половину первой ознакомительной сессии он перечислял какие-то школы и курсы, которые закончил, показывал дипломы, что должно было внушить уверенность в его высоком классе мастерства и оправдать воистину заоблачный гонорар, который он потребовал. Даже для Столаса, который, хвала звездам, не был ограничен в средствах, он был впечатляющ. — Не беспокойтесь. Мы будем продвигаться маленькими шажками, но в конце вы себя не узнаете. Уверенный, спокойный, достигающий своей цели — все это достижимо. Мы разберемся с вашими внутренними конфликтами, и вы откроете в себе совершенно нового себя. Звучало заманчиво. И Столас готов был работать. Первые сессии шли успешно. По крайней мере, Столас думал, что они идут успешно. Если судить по изведенным салфеткам из пачки, которую психолог услужливо пододвигал к нему. Они говорили о его деспотичном и равнодушном отце. О матери, которую он практически не помнил. Разве что, как что-то теплое, доброе и мягкое, в которое он утыкал голову в глубоком детстве, лежа на животе и вытягивая пяточки. О помолвке со Стеллой и какие чувства вызвала девочка при первом с ней знакомстве. Точнее, говорил Столас. Психолог слушал. Кивал. Задавал наводящие вопросы. Но чем дальше, тем больше Столасу начинало казаться, что психолог им не доволен. Он раздраженно вертел в руках ручку, когда Столас рассказывал о нечастых визитах в замок отца, который даже не с первой попытки правильно называл его по имени. Смотрел в окно и поддакивал, когда разговор зашел о том, как травил его перед компанией сверстников будущий шурин, брат Стеллы. А когда Столас поведал, как в день рождения отец купил ему целый день с бесенком — циркачом, которого принц считал своим настоящим другом, и который под предлогом игры обворовал его, кабан откровенно хихикал, пытаясь скрыть улыбку рукой и маскируя это под кашель. И тот взгляд, которым он смерил принца, когда тот сморкался в салфетку, утирая слезы. Презрительно высокомерный. «И это — принц Гоэтии? Высший?» — так и было написано у него на лице. Столас извинился, отложил салфетку и, сославшись на плохое самочувствие, прервал сеанс. Грешник проводил его до двери, держа под локоть и успокоительно вещая, что, мол, ничего-ничего, пусть эмоции выходят, они только освобождают место для новых переживаний. Но Столас, обернувшись на пороге, видел, как тот заводил глаза к потолку и недовольно фыркал. Принц расплатился за сеанс и ушел. Секретарша, принимая чек, равнодушно потянулась к календарю, спрашивая, когда он планирует следующий сеанс. Принц, кашлянув, предложил субботу. Та быстро запечатала что-то на компьютере и с дежурной улыбкой пожелала ему хорошего дня. К психологу он так и не вернулся. Стелла была права. Никого его переживания не волновали. Он только выставлял себя на посмешище. От невеселых мыслей отвлек телефон, бикнув пришедшим сообщением. Столас взял его в руки. Тапнул на оповещение. Блиц скинул в их чат очередную картинку. Мемасик с динозавром и подписью «Нюх-нюх! Гейским духом пахнет!» Столас раздраженно отбросил телефон. Комок обиды подступил к горлу. Понятно. Говорить о своих чувствах — это гейская фигня. Вот что предельно четко высказал Блиц. Столас его раздражал. Точно так же, как раздражал и Стеллу. — Прекрати ныть! — тихо сказал себе принц. — То, что у тебя на душе — никого не волнует. Ты должен быть человеком дела. Настоящий мужчина — решает проблемы. Если ему кто-то не нравится, он не копается в себе, а идет и врезает своему обидчику по яйцам. Снова взял приглашение. Сейчас оно казалось ему таким личным. Написанным именно для него. «Разделить нашу ненависть к этому ублюдку Блицу». Сейчас это звучало заманчиво. Это была настоящая песнь сирены для его израненного сердца. Взывающая к самым скрытым, потаенным инстинктам. К его обиде. Злобе. К мести. Тебе бы это не понравилось, Блиц, если бы я пошел на эту вечеринку. Значит, не буду киснуть, пытаясь отвлечь себя очередной слащавой сентиментальной сказкой. А именно это и сделаю. ====== Сначала Столас подумал, что ошибся адресом. Стоянка перед домом была забита автомобилями. Часть из них даже припарковалась на улице. А вечеринка… действительно была вечеринкой. Разухабистой и бурной. Уже перешедшей из стадии «а что мы тут делаем» в «гуляй, рванина, разнесем здесь все в клочья». Дом весь сиял неоновой подсветкой. На лужайке жарили барбекю, ароматный запах пригорелого мяса заманчиво щекотал ноздри. Сквозь нараспашку открытые двери был виден народ, ритмично двигающийся под жесткий танцевальный ритм, оглушающий даже с улицы. Вечеринка успела выплеснуться во двор. Кто-то уже успел оккупировать бассейн, притащив туда пену и устроив там заплыв на надувных матрасах. Пара ведьм с усердием пихали солому в пиджак и штаны чучела, подозрительно напоминавшего Блица. Над крыльцом дома был натянут транспарант «Блиц — отстой!» Еще одна компания метала ножи в нарисованный плакат с изображением Блица, пытаясь прицельно попасть ему между ног. Команда Веросики бегала вокруг небольшой сцены, настраивая оборудование. Видимо, поп-звезда планировала еще и выступление. И… как же много здесь было народу! Принц захлопнул свой невольно раскрывшийся клюв. Нет, он, конечно, предполагал, что у Блица было много… партнеров. Тот сам не упускал возможности этим прихвастнуть. Но чтобы вот столько… И действительно, всех этих демонов, грешников, бесов и инкубов, которые в жизни бы не пересеклись, объединяло сейчас только одно — обида на Блица. Столас поежился, плотнее запахнув мантию. Вошел в распахнутые ворота. Ему казалось, что стоит переступить порог, как все моментально повернутся к нему. Начнут перешептываться. Тыкать в него пальцами. Надо же, принц. Сюда пришел принц. И он тоже купился? Вот же больной ублюдок. Но никто его, кажется, даже не заметил. Он прошел мимо девушки, нянчившей плюшевую игрушку. Приглядевшись, он увидел, что это была грубо сделанная кукла Блица. И девушка не обнимала ее, как ему показалось сначала, а душила, что-то злобно шипя сквозь стиснутые зубы. А затем, от избытка чувств, впилась зубами ему в рог, пытаясь оторвать голову. Столас поежился и обошел ее по дуге. Что-то хрустнуло под ногой. Он остановился и подобрал скомканный листок бумаги. Расправил. Это было криво написанное стихотворение: Блиц, ты хуесос. Чтоб тебя хватил понос. Чтоб тебя порвал больной бешенством пес. Чтоб у тебя член отсох. Говна ты кусок. Автор явно не дружил с рифмой и ритмом, но, судя по перечеркнутым и заново вписанным строкам, творил вдохновенно. Столас осторожно положил листок на землю и проскользнул в открытую дверь. ======= Внутри веселье было в полном разгаре. Диджей крутил диск, подбадривая компании, двигавшиеся под звуки музыки. На краю сцены валялись футболки, которые можно было взять — все с надписями типа «Блиц, чтоб ты сдох» и «Блиц — отстой», либо с рисунками, похожими на те, что были в его приглашении. Блиц, которому дают пинок под зад. Блиц с взрывающейся головой. Блиц, пытающийся убежать от рвущего его адского гончего. Кто-то оживленно болтал. Кто-то курил самокрутку, развалившись на диване. Кто-то обжимался в углу. Столас двинулся по давно выученному маршруту — найти, где выпивка и налить себе стаканчик, чтобы немного заглушить привычную взвинченность, которая подступала, когда он оказывался в толпе. Столик с бутылками и картонными стаканчиками был в темном углу. Что Столаса сейчас вполне устраивало. — Ну, вот. Единственная ночь в году, когда мы можем свободно ходить среди смертных, а мы тратим ее на такое жалкое времяпрепровождение… — пробурчал он себе под нос, выплескивая из единственного оставшегося стаканчика опивки и наливая в него пивной напиток со вкусом грейпфрута. Пригубил. Дешевое приторное пойло, отдававшее сивухой. — Ты че там вякаешь? — внезапно забыковал на него проходивший мимо инкуб, впившийся в горячую сосиску. — Да, так. Мысли вслух, — замахал рукой Столас, натягивая улыбку. Ну, надо же. Только пришел, и уже нарвался на неприятности. — Круто, чувак. Жестко завидую, — инкуб прошел мимо. Столас влил в себя стакан и прислонился к стене. Обжимавшаяся рядом парочка, хихикая и держась за руки, прошла мимо. — Вот. А ты чего ожидал? Принц уставился на неоновую паутину, в которой висел в коконе очередной Блиц. Абсолютно идиотская была идея. Может, стоило вместо этого позвонить Октавии? Предложить ей побродить по праздничному людскому миру. И потом, когда они налюбуются на украшения, перепробуют все конфеты-тыковки на прилавках ярмарки и надивятся ряжеными, попробовать поговорить с ней о разводе. Она ведь, наверняка, переживает, хотя и пытается не показывать это, скрывая под показным подростковым цинизмом. Но… Ей ведь тоже не нужны все эти разговоры. Она уже достаточно взрослая, чтобы отмечать праздник в своей компании. И излияния отца — последнее, что ей сейчас нужно. Да и вообще. Пусть лучше повеселится. А он, как всегда, будет жаться в углу, глядя, как развлекаются другие. Это, по крайней мере, ему привычно. Кукла Блица повернулась в паутине, слепо уставившаяся на него глазами-пуговицами. Его Блиц. Столас горько усмехнулся. Вот, получается, вовсе не его. Снова пригубил стакан, разглядывая толпу. Он теперь даже самому себе не может сказать, что он — что-то особенное в его жизни. Он просто… один из тех, что стоял к нему в очереди. В очень большой очереди. Просто так получилось, что он оказался последним. Сейчас — последним. А те, с кем порвал тот раньше — вот. Живут. Веселятся. Оживленно болтают. Заводят новые отношения. Самая лучшая иллюстрация того, что жизнь идет своим чередом и берет свое. И если сейчас тебе кажется, что мир кончился, это только иллюзия. Только от этого не становилось легче. Скребущее чувство в груди только усиливалось. Ревность? А он ревновал к ним? Столас попытался замереть, прислушиваясь к своим чувствам. Они были такими разными. Хипующие раздолбайки и накаченные фитнес-няшки. Томные красавицы и девчонки-черлидерши. Роковые инкубы и разухабистые парни с разноцветными волосами. Может, Столасу стало бы легче, если бы он уловил какой-то определенный типаж во всей этой бурлящей толпе. Но она была такой пестрой, такой разношерстной. Похоже, Блиц не искал кого-то особенного. Он брал тех, до кого только мог легко дотянуться. Вот что задевало сильнее всего. Он был просто случайностью. И для Блица значил не больше чем все эти люди, которых объединяло тут только одно — Блиц когда-то ранил их чувства, и они до сих пор это не забыли. Один из толпы. — Привет, свежая брошенка! Эй, Столас! Как ты, детка? Пока справляешься? Хозяйка вечера подлетела к нему и, чмокнув в щеку, приобняла. Язык Веросики слегка заплетался. Видимо, она уже успела пропустить пару бутылочек того пойла, что стояло на столах. Это, скорее всего, и объясняло ее развязное радушие. Столас опешил. Смутился. — Да, все… нормально. ======= Столас уставился на обезглавленный торт-Блица. Его передернуло от неожиданного ощущения, чего-то среднего между растерянностью, любопытством и мрачным удовлетворением. — Веселись, детка. Здесь все свои. И, поверь, здесь все тебя понимают. — Но я… Я не знаю… — Столас развел руками. — Это все же как-то неправильно… Он кивнул на торт. — Пойдем. Веросика схватила его за руку и повлекла за собой. Столас, спотыкаясь, принялся лавировать в толпе, пытаясь успеть за быстрыми шагами суккуба. Та, не смотря на то, что была в явном подпитии и на каблуках, двигалась уверенно и быстро, как ледоход рассекая толпу и таща Столаса за собой. Доведя до диванчика, она махнула бесу, пристроившемуся на нем с бонгом. — Эй, дружок, сдристни отсюда, будь добр. Тут девочкам надо поболтать. Тот, как ни странно, не начал возникать, а тут же, подхватив бонг, поднялся. — Давай, садись. — Веросика слегка толкнула возвышавшегося над ней демона. Столас сел, аккуратно сложив руки на коленях. — Вот, держи. Она перегнулась через спинку дивана, пошарила там и извлекла набивную игрушку Блица, почти в полный рост. — Вот он, наш ублюдок. Хорош, да? Тупая ухмыляющаяся морда. Так и лучится от самодовольства. А внутри — ни черта нет. Только набивка. Прям как живой. Айн момент! Она полезла в лифчик. Столас, поймав себя на том, что смотрит, как она там шарится, смущенно отвел глаза и покраснел. — Эй, стесняшка, давай, держи и засунь это себе в свой красивый клювик! — Веросика протягивала ему небольшой пакетик, в которым бледно-лиловым цветом переливалась таблетка. — Что это? — Это поможет тебе расслабиться. И выпустить наружу то, что ты так тщательно скрываешь. Давай, не ломайся. Они недолго действуют, несколько минут — и тебя отпустит, обещаю. Ну, зайка, что это за вечеринка, если ты не оторвался от души? Столас покачал головой. — Благодарю за заботу, но я не буду. Веросика, это был отличный вечер… — начал подниматься он, но суккуб вцепилась в его руку и с неожиданной силой дернула, заставляя сесть на место. — Столас. Слушай, ты же принимаешь каждый день антидепрессанты, и не считаешь это таким уж важным делом, верно? Это — то, что тебе помогает. Так вот. Я тоже хочу тебе помочь. Как ты думаешь, для чего я закатываю каждый год эту вечеринку? Повеселиться, это да. Но не только. Я помогаю тем, кому нужно, справиться. А тебе нужна помощь. Если бы не была нужна, ты бы просто выбросил мое приглашение в корзинку для мусора и пошел бы заниматься своими демоническими делами, верно? Веросика поднесла руку к его подбородку, заставив поднять голову и посмотреть себе в глаза. — Тебе станет лучше. Я покажу. А пока — давай, проглоти. Она поднесла руку к его клюву. Между указательным и большим пальцем мерцала таблетка. «Мужчина-действует.» — Хорошо. — Столас кивнул, послушно раскрывая клюв. Веросика быстро закинула ему на язык таблетку и тут же сжала его пальцами. — Глотай! — приказала она. Столас послушно сглотнул. Веросика поманила рукой проходящую мимо бесовку и указала ей на столик, разведя два пальца. Та кивнула, быстро подхватила две бутылки пива и сунула их девушке. Залихватски подцепив пробку когтем, она вскрыла одну бутылку и сунула ее Столасу. — Запей, — приказала она. Пиво было уже теплым, но все равно на удивление приятно проскользнуло по глотке, смывая химический привкус. — А теперь смотри…. — Веросика взяла куклу и усадила ее Столасу на колени. Плюшевая подделка под Блица в кожаном плаще, потертых джинсах и ярко-красной сорочке тупо пялилась на Столаса. Тот наклонил набок голову, пытаясь понять, что от него ждут. Кукла смотрела на него в ответ. А потом сморгнула. Столас заполошенно чирикнул и вжался в спинку дивана. Кукла полетела на пол, развалившись с широко раскинутыми руками и ногами. Веросика небрежно подхватила куклу-Блица за рог и водрузила себе на колени. — Вот ТЕПЕРЬ он действительно как живой, верно? — Оскалилась она. Добыв из кармана сигарету с зажигалкой, она затеплила ее и выпустила дым прямо в лицо кукле. Блиц поморщился и даже слегка дернулся. Столасу показалось, что он попытался поднять руку, чтобы отогнать вонючий дым. — Ненавижу. — Она потянулась кончиком сигареты к кукле. Уголек замер прямо над глазом. Блиц скорчился, попытался сжаться. Веросика расхохоталась, а потом неожиданно с силой притушила сигарету о разбитое сердечко, заменяющее привычную метку у него на лбу. Блиц вздрогнул, пасть разошлась в немом крике. — О… Теперь нормально… — Хихикнула Веросика. — Видишь? Понимаешь, для чего? Столас смотрел на это округлившимися глазами. — Немного магии… И игрушки оживают! — захлопала в ладоши Веросика. — Держи. Она пихнула Блица на колени Столаса. Тот замер. Кукла смотрела на него… как Блиц. Он ощущал его вес у себя на коленях. И даже, кажется, чувствовал исходящее от нее тепло. Будто от настоящего живого тела. Веросика подползла к Столасу, приобняла его рукой и, привстав, зашептала ему в ухо: — Ты можешь сделать с ним теперь все, что угодно. И увидеть, как он корчится. Как умоляет тебя прекратить. Как ему больно… Давай. Давай, детка. Выпусти это. Выпусти всю свою боль. Всю свою ярость. И он это почувствует. Столас поднял руку. Поднес к плечу куклы. Сжал ладонь. Когти вонзились в набивку… … в плоть… …. и Блиц дернулся, открыв рот в немом крике. — Вот так, детка. Вот так. — Веросика мурчала как довольная кошка, учащая своего котенка загонять мышь. — Ты же хочешь этого. Хочешь, чтобы он страдал. — Страдал… — Слово было таким объемным. Таким сладким. Будто раскусил во рту виноградину и сглотнул приторно сладкий сок. — Да, Столас. Блиц не понимает другого языка. Ему безразлично, что ты чувствуешь. Он пустой внутри. Он бесчувственная дрянь. И не способен испытывать душевную боль. Но вполне может испытать боль физическую. Ты же хочешь его наказать. За все, что он заставил тебя пережить. Так, вот. Вот он — твой шанс. Отомсти. За себя. Отведи душу. Тебе станет легче. Проверено. Столас сглотнул и, чуть отстранившись, посмотрел на Веросику. Та перехватила его взгляд и улыбаясь, кивнула. Поднесла сигарету к губам. Затянулась. — Отомсти. За все… Столас снова перевел взгляд на Блица. Руки потянулись к шее Блица. Ладони сомкнулись на ней. Он почувствовал, как Блиц заполошенно сглотнул, и под пальцами дернулось адамово яблоко. Сжать. Медленно. По чуть-чуть… Выдавливать из него жизнь, точно так же, как он выдавливал ее из него. Перья на загривке приподнялись. Глаза полыхнули алым. — Тебе же этого хочется. — Ухмылялась Веросика. Да. Да. Ему это хотелось. Боль — за боль. Это было правильно. Это было справедливо. Ты не желаешь со мной говорить? Ну, тогда я буду общаться с тобой на том языке, который тебе доступен. Должно говорить тело? О, так оно заговорит. Мужчина не рассуждает. Мужчина — делает. Твои слова ранили меня, словно когти, вырывающие сердце из груди. А теперь ты поймешь, что чувствовал я. Я заставлю тебя страдать. «Заставь его страдать.» — Покажи ему, как ты его ненавидишь…. — Веросика затянулась сигаретой. «Как же я его ненавижу». Столас сморгнул. Боль неожиданно прошила левое плечо, как будто кто-то провернул в нем райский кинжал. «Этот тупой, холодный ублюдок. Предатель. Ему все равно. Мой муж — бесчувственная дрянь. С ним бесполезно говорить. Пусть он страдает. Заставь его страдать. Я хочу, чтобы ему было больно. Чтобы он прочувствовал всю боль, которую мне причинил. Я не хочу, чтобы он ушел легко. Пусть это будет медленно. Пытай его. Заставь кричать мое имя.» Это доносилось из телефона, который, морщась, прижимал головой к плечу Страйкер. Истеричные злобные вопли Стеллы. Ненавидящей его Стеллы. И она растерзала бы его сама. Если бы могла дотянуться. О, как бы она отвела душу. Изящная девушка-лебедь стояла бы, перепачканная в черной крови над его телом и хохотала бы. Пальцы разжались. Столас оглянулся. Повешенный Блиц качался под потолком, свесив язык и закатив глаза. Он это заслужил. Пара суккубов радостно раздирали Блица пополам. Одна из них, запустив когти ему в живот, копошилась внутри, разбрызгивая кровь. Пусть страдает. Милая, домашняя девушка с гладкой прической тыкала в Блица ножом. Только такой язык он понимает. Блиц был прикован к стене, и компания, хохоча, метала в него дротики, а он корчился и закатывал глаза. Пусть ему будет так же больно, как и тебе. Девушка-гончая грызла ему руку, выплевывая прямо на пол куски мяса. Они пытали его. И Блицу было больно. Больно. Больно! — НЕТ! — Столас столкнул куклу с колен, закрывая руками все свои четыре глаза. Он хватал клювом воздух. — Нет. Так нельзя. Так… неправильно. — Скажи еще, что он это не заслужил, — раздался голос Веросики. — Я — не такой. — Ты так не можешь? — хихикнула она. — Я так НЕ ХОЧУ! Он отвел руки от глаз и повернулся к ней. Та, невозмутимо пожав плечом, подняла игрушку с пола. Куклу. Просто — куклу. Обычную набивную куклу. — Как знаешь. — Она встала, подхватив свою бутылку с пивом. — Ну, мне пора. Сейчас я буду выступать во дворе. Столас виновато посмотрел ей в спину. Вот. Еще один человек, которого он разочаровал. Слабак. Размазня. Даже у Стеллы больше мужественности, чем у него. Ему было стыдно. Обжигающе, невыносимо стыдно за то, что он такой, какой он есть. Что он не может мстить Блицу. Что ему не становится лучше, когда он представляет, что ему — плохо. И что он не может через это переступить. Веросика, будто почувствовав его взгляд, обернулась. Она… улыбалась ему. И в ее взгляде не было ни толики осуждения. — Значит, тебе, чтобы почувствовать себя лучше, нужно кое-что другое. Пошли. Тебя ждет сюрприз. ======= — Пора дать слово нашему особому гостю, почтившему нас присутствием. Столасу! Поднимайся, скажи пару слов! Нет. Нет-нет-нет! Это было как оказаться в кошмаре. Он попытался попятиться, но чьи-то руки уже выталкивали его, и он сам не понял, как уже стоял на сцене, под прожекторами. Никогда толпа не казалась ему такой огромной. — Расскажи нам о своих отношениях с Блицо. С этим ублюдком! Давай, детка, говори от сердца, нам всем знакомы твои чувства. Он стоял перед толпой. Смотрел на нее. И на него смотрели в ответ. Смотрели с сочувствием. Молча. Не хохоча, не потешаясь, не тыкая пальцем. Они действительно хотели услышать. Хотели услышать то, что было у него на душе. Они готовы были выслушать. Все, что он им скажет. «Да всем плевать! Кому есть дело до того, что ты чувствуешь.» Нет, Стелла. Не всем плевать. И нет, Блиц, это не гейская хуйня. Столас смотрел на них и видел, как они ожидают. В их глазах была печаль. Тревога. Гнев. Но не было равнодушия. На эти несколько минут он станет их больной душой. Их сорванным от плача и крика голосом. Он споет свою историю, но эта история, как в десятках магических кристаллах, преломится в их душах и зажжет их сердца. Потому что музыка — это именно то, что помогает душам общаться друг с другом так сильно и так ярко. И на несколько минут они станут единым. Будут надеяться и ошибаться, метаться, взлетать и падать, сгорать и осыпаться пеплом. Все вместе. Сказанные и выпущенные чувства больше не будут лежать камнем на сердце. Да, будет больно. Но это то, что должно быть сказано. Слова лечат. А Столас, как никто, был очень хорош во всем, что касается слов. И именно здесь, сейчас, он был на своем месте. И всем им он был нужен именно таким, каким он был. Столас откашлялся. И взял микрофон.