Падший — значит, погибший в бою

Город был сер. Высокие однотипные обшарпанные панельки, черные силуэты еще пока голых деревьев, клочки несвежего, спадающего снега с проплешинами земли и бесконечные пейзажи пустого асфальта, тянущиеся до самого горизонта. Антону все равно нравилось. Март и ноябрь всегда были спорными месяцами, но в отличии от осеннего темного слякотного периода, когда впереди было только смирение с тем, что это только начало и дальше будет еще темнее и холоднее, первый весенний месяц кричал о просыпающейся природе, подобно старому матерому медведю, который, отощавший и невзрачный вылезал из берлоги после спячки и отряхивал пыльную, линялую шкуру. Антон представлял, что как только дотают последние упрямые островки снега, на их месте проклюнется короткая сочно-зеленая травка, деревья оденутся и зацветут, тихо шелестя кроной, аккомпанируя чирикающим в ней птицам, и даже унылые панельки в лучах солнца приобретут налет уюта. Он натянул потуже бини, пытаясь хоть как-то защитить уши, поплотнее запахнул затертое зеленое пальто, которое топорщилось грязными свалявшимися иглами искусственного меха и ускорил шаг. У него была важная встреча в парке, на которую он уже опаздывал. В парке было еще холоднее, порывы ветра приносили влажный воздух с озера, будто невзначай кусая голую шею и уши. Почти все лавочки были свободны, мимо проходили неспешные редкие пешеходы. Нужная лавочка располагалась в глубине парка, запрятанная между деревьев, прямо под кроной раскидистого клена. Летом местечко было полностью укромным, запрятанным в темной густой листве, сейчас же лавочка напоминала скорее какую-то причудливую экспозицию, отдаленно напоминающую сказочный трон для какого-нибудь злодея, например Кощея. Голые тонкие ветки устрашающе нависали, переплетаясь и откидывая причудливую тень, словно обнимая лавочку своими костлявыми мертвыми пальцами. По краям от лавочки росла сирень. Антон предвкушал, как не пройдет и пары месяцев и она душисто зацветет, осыпая вокруг кружево лепестков. Может быть, в этот раз ему повезет и он сможет отыскать счастливый пятилистник. Антон отряхнул с лавочки парочку засохших травинок и пыль, потрогал, убеждаясь, что она не сырая, и с удовольствием уселся, вытягивая ноги. Примерно в ту же секунду, словно по сигналу, к лавочке начали слетаться птицы. Сизые голуби, гулко воркуя принялись важно вышагивать по тропинке, запрыгали редкие ныне маленькие воробушки, задорно чирикая. Парочка трясогузок, покачивая хвостиками столпились в общую группку. Переваливаясь с ноги на ногу просеменила маленькая серая утка и громко крякнула. — Я знаю, что задержался, прошу прощения. Вот, все как договаривались, — Антон суетливо достал из небольшого рюкзака, который всюду таскал с собой, пакет птичьего корма с яркой канарейкой на упаковке, (та текстовым облачком заявляла, что теперь в состав входит еще больше сушеных овощей и фруктов), и принялся горстями кидать его под ноги. Птицы принялись жадно есть, отгоняя друг друга крыльями, один наглый воробей даже клюнул особо упитанного голубя. — Будете так себя вести, вообще ничего не получите! — Пригрозил им длинным пальцем Антон. Птицы как будто вняли его угрозе и стали вести себя размеренно и почтительно. Антон досыпал весь корм до конца, выкинул пакет в урну и откинулся спиной на жесткую кованую спинку, созерцая природу и дыша свежим прохладным воздухом. Затылок покалывало, словно за ним внимательно наблюдали. Антон легко игнорировал это чувство, отвлекая себя мыслями о том, что скоро можно будет начать и белок подкармливать, нужно где-то раздобыть семечки. К тому же в прошлом году он мельком видел где-то поблизости ежа. Если удастся наладить с ним контакт, то Антон намерен дать ему имя. Теперь, когда он покормил птиц, ему некуда больше было сегодня спешить, все запланированные дела резко закончились, даже не начавшись. Время шло, а ощущение чужого взгляда не уходило, Антону даже стало любопытно, как долго его наблюдатель сможет составлять ему компанию, ведь у того, в отличие от Антона, должны были быть какие-то другие заботы. Спустя много часов, когда воздух стал сероватым и предсумеречным, Антон решил пожалеть своего личного сталкера. Все же и погода не благоволила, и даже самому Антону стало скучно просто сидеть и играть в эту странную игру без правил. Он встал, отряхнул зад и неспешно направился на выход. Стоило ему только сделать пару шагов за большие медные узорчатые ворота парка, как тут же рядом с ним притормозил большой черный джип. Переднее стекло опустилось, оттуда высунулся водитель. — Ну, что Ангелок, может все же подвезти тебя? Антон вздохнул. — Арсений, сколько можно? Я и в этот раз вынужден ответить отказом. — Пока не созрел, я понял. — Хмыкнул Арсений, продолжая следовать за Антоном на тихом ходе. — Ну ничего, скоро тебе надоест морозить жопу на улице, побирая милостыню. И ты не сможешь вечно прятаться от меня в церквях. — Зачем тебе это? — Устало спросил Антон. — Неужели в мире мало людей, которых нужно совратить? Тебе же это ничего не стоит, нужно только пальцем поманить. Арсений польщено улыбнулся. Голубые глаза довольно и масляно заблестели, став яркими и бездонными, не чета блеклому мартовскому небу. Антон невольно залюбовался. — Какой интерес растрачиваться на людишек? Их грех не так сладок в последнее время, они и без меня отлично справляются с тем, чтобы губить свою душу. Я пресытился. Другое дело ты. Непорочный, вылепленный по облику и подобию самого, — Арсений сделал величественный жест рукой. — Изгнанный и лишенный благословения, — горько закончил за него Антон. — Но не падший. — В глазах Арсения на секунду промелькнула ярко-огненная вспышка. — Давай же пташка, остался последний шаг. Антон промолчал и посмотрел на него снисходительно. — Снова нет, значит. — Сделал вывод Арсений и цокнул языком. Из окна машины, подвинув голову Арсения, высунулась крупная остроухая морда, принюхиваясь. — Привет, Цербер. — Тепло поздоровался Антон с доберманом. Собака посмотрела на него умными черными глазами и раскатисто гавкнула. Арсений рукой затолкал пса обратно в машину. За поворотом показались золотые купола храма, на территории которого обычно обитал Антон, прося милостыню. Внутрь он не заходил, ведь то был дом Божий, а ему, когда изгоняли с небес, ясно, хоть и мягко, дали понять, что для него в нем места нет. — Ладно, Антонио, до следующего раза. Спрошу то же самое, подумай хорошенько. — Арсений надел солнцезащитные очки, поднял стекло и завернул в противоположную сторону. Антон не стал на него оборачиваться. Арсений отъехал во дворы, паркуясь и взглядом проводил Антона до тех пор, пока тот не скрылся за массивным забором огороженной территории храма. Он задумчиво смотрел вслед высокой, немного ссутуленной фигуре, особенно уделив внимание разглядыванию некогда белых, а сейчас пыльно-серых длинных крыльев, что шлейфом тянулись за Антоном, невидимые для простых смертных. Антон никогда их не прятал. Даже сейчас, когда они стали блеклыми, облезлыми и бесполезными, кончики грязных поредевших перьев волочились прямо по земле, кое-где виднелись проплешины. Арсений свои крылья почти всегда складывал и прятал. Они у него были голыми и кожистыми, украшены двумя черными шипами на подъеме и извиты тонкими просвечивающимися сосудами. Арсений их не стеснялся, но считал неудобным лишним аксессуаром. А вот крылья Антона, до того как утратили свой лоск были безумно красивыми. Арсений ему завидовал. Даже в нынешнем состоянии они не потеряли своего величия. Кричали о том, что Антон житель небес, познавший вкус полета. Поэтому-то так и хотелось своими руками толкнуть Антона за черту, самолично наблюдая, как скручиваются и осыпаются его крылья, оставляя лишь потемневшую голую кожу. В отличие от Ангелов, демоны не умели летать, лишь парить на небольшие расстояния, именно поэтому небо всегда принадлежало этим пернатым выскочкам, в то время, как народу Арсения приходилось довольствоваться бренной землей. Но время от времени с небес скидывали неугодных в чем-то Ангелов, подрезая им крылья, чтобы те не могли вернуться обратно. Сломленные и униженные, те и не пытались. Обычно они либо погибали от горя в ближайшее время, лишенные благословения, а потому уязвимые к объятиям смерти, при условии, что добровольно звали ее в свои объятия. Либо становились озлобленными, вкушали все запретные плоды, что до этого были до них под запретом, и тогда их перья чернели и осыпались. Они становились падшими. Не Ангелы и не демоны, лишенные всяких сил, потерянные и неприкаянные, они жили среди людей, влача бесконечное бесцельное существование. Для сверхъестественного существа не было ничего страшнее, чем потерять свою цель, ведь тогда они ничем не отличались от обычных смертных, чьи долговечные жизни хотя бы прерывались до того, как они теряли к ним вкус. Но Антон пока не сдавался, зависнув где-то посередине этих двух исходов, упрямо игнорируя оба, словно следовал своему намеченному пути. Но поначалу они все такие гордые, недолго осталось ему воротить нос. Арсений вынырнул из своих мыслей и погладил между ушей шумно дышащую собаку, сидящую на соседнем переднем сидении. Пес высунул длинный розовый язык и лизнул его ладонь. Если бы он был способен на жалость, он бы даже пожалел изгнанных бедолаг, включая Антона. Демоны вот своих никогда никуда не изгоняли. Арсений даже не мог представить, что такого можно было бы сделать, что бы тебя осудили величайшие отбросы всей Библейской истории. Снять котенка с дерева? Да, пропасти ради, животных любили даже самые отбитые, это был вообще не показатель чистоты души. Перевести старушку через дорогу? Так может, она старая злобная кошелка, что отравляет детям и внукам жизнь. Да и чисто территориально демонов некуда было изгнать. В ад? Он был похож на офис с опенспейсом. Находиться там было то же самое, как на работе, неприятно, но терпимо. На вечное тяжелое наказание точно не тянет, некоторые там и так сидели безвылазно по своей воле, не показываясь на поверхности. Таблички что ли вешать на неугодных, чтобы остальные их избегали? Кое-кто когда-то предложил отрезать крылья, но они отрастали заново. Да и какой смысл, если большинство демонов, как и Арсений их втягивают? Так что на это дело плюнули. Пока он так сидел, на улице уже стемнело. Арсений завел мотор и поехал домой. *** Антон проснулся от сухого шуршания метлы совсем рядом. Обычно он редко спал, еще будучи полноценным Ангелом он считал это скорее приятным баловством, вроде распития кофе у людей. Нездоровая привычка, которая не поощрялось в его окружении, но не была чем-то из рук вон выходящим, так что на это закрывали глаза. Но в последнее время организм стал выматываться от постоянных стрессов и категорически требовал дополнительного отдыха хотя бы на пару часов. Антон сопротивлялся этому желанию практически до рассвета, шатаясь от безделья по пустой территории закрытого на ночь храма, но под утро не выдержал и прикорнул на дальней лавочке среди вечнозеленых кустов. День выдался солнечным и теплым, и Наденька, сухонькая старушка, которая помогала держать храм в чистоте, бодро гоняла по брусчатке весеннюю пыль жесткой метлой из березовых прутьев. Она дошла до кустов, в которые и собиралась смахнуть всю ту кучу земли, что намела, но тут увидела Антона и испугалась. Она взмахнула руками, метла выпала из рук и громко стукнулась об землю. — Что же ты тут делаешь, окаянный! — Неверяще покачала она головой. Антон вылез из кустов, выпрямляясь во весь свой немалый рост, на ходу сворачивая плед, которым он укрывался и сделал виноватые-виноватые глаза. — Теть Надя, не ругайтесь. Ну уснул я опять. Тут так хорошо, благодатно. — Он раскаивающеся мял в широких ладонях свою маленькую шапку и для убедительности даже шаркнул ногой. — Да кто ж ругается-то, — Наденька посмотрела на него с жалостью, — опять что ли за подвалом спрятался когда территорию на ночь закрывали? Антон, ну нельзя же так, что же ты с собой делаешь, молодой еще совсем. Антон слушал чужие причитания, виновато повесив голову. — Да я уйду сейчас. Наденька махнула на него рукой. — Да кто ж тебя гонит-то. Все равно вернешься, как пес приблудный. Ну ты хотя бы в храм иди, погрейся, — предложила она в который раз. — Сейчас утренняя служба начнется, постоишь, помолишься, раз душа у тебя так тянется. — Не могу. — Упрямо покачал головой Антон. — Нельзя мне, тетя Надя. Не место мне там. — В Доме Божием найдется место для всякого! — Строго сказала Наденька, повысив голос, но почти сразу же смягчилась, — чем же ты так нагрешил-то? Покайся сходи, ну что ты себя мучаешь, нет такого греха, который нельзя было бы отмолить. «Для вас, любимых созданий, может и нет, — подумал про себя Антон, — а с такими, как я все строго. Одна ошибка и ты ошибся.» Вслух Антон ничего говорить не стал, только упрямо помотал головой. — Убил что ли кого? — Продолжала допытываться Наденька. Антон аж вздрогнул от такого предположения и возмущенно посмотрел Наденьке в глаза. Та без слов поняла, что сморозила глупость и дала заднюю. — Ну тогда я уж не знаю, за что ты так себя мучишь. Она вздохнула с жалостью напополам с осуждением, давая понять, что беседа себя исчерпала, и неловко нагнулась, подпирая больную поясницу, чтобы подобрать упавшую метлу. — Тетя Надя, давайте я! — Встрепенулся Антон и кинулся помогать. — Давайте я подмету! Она попыталась было жестами его прогнать, но Антон был настойчивый, так что ему вручили метлу и дали наставлений, куда конкретно мести. Антон принялся неумело, но усердно махать помелом, поднимая в воздух маленькие завитки пыли. Физический труд был для него непривычен, но приятен. Антон добросовестно подмел весь дворик и боковые тропки, и довольный, но вымотанный сел на центральную лавку, обняв метлу и с любопытством разглядывая редких утренних прихожан. Что-то ткнулось в ногу. Антон опустил глаза и увидел Мурлыку, приходскую трехцветную кошку. Та ласково тыкалась в него своей лобастой головой и мурчала, требуя внимания. Антон заворковал и взял ее на руки, принимаясь почесывать за ушами. Настроение резко повысилось. Он продолжал тискаться с кошкой, когда на него упала тень. Над ним возвышался отец Василий, местный настоятель. Он был высоким, даже выше Антона, среднего возраста и крепко сбитым. Длинная, тронутая сединой борода доходила до небольшого, присущего многим попам пуза. Глаза были строгими и спокойными. На груди, прикрытое бородой, виднелось огромное позолоченное распятие из дерева. Антон сразу понял, о чем пойдет разговор и с сожалением выпустил кошку из рук. Сейчас его вежливо попросят покинуть территорию храма и по возможности больше не возвращаться. Что ж, не первый раз, и даже не в последний. Значит, Наденька все же нажаловалась. Отец Василий не спешил начинать разговор. Он, кряхтя, опустился на лавку рядом с Антоном и тоже мимолетно погладил уходящую уже по своим кошачьим делам мурлыку. Затем замер, смотря в ту же сторону, что и Антон до этого, взглядом провожая заходящих в храм людей. — Антон, — наконец начал отец Василий. — Вы здесь, чтобы мягко попросить меня уйти. — Перебил его Антон. — Я понял. Я уйду, не тревожьтесь. Отец Василий задумчиво пожевал ус. — Не совсем об этом я хотел поговорить, но доля правды в твоих словах есть. — Наконец, сказал он. — Нельзя прогонять ищущих защиту и нуждающихся из храма, но и у нас тут не ночлежка, ты пойми. Я и так позволяю тебе просить на территории милостыню, хотя обычно пресекаю подобное, ибо многие, к сожалению, наживаются таким образом на чужой доброте. Но то, что ты спишь на территории, особенно сейчас, когда на улице минус… Я такого не могу позволить ни как настоятель, ни как человек. И в храм ты никогда не заходишь. Давить не буду, дело твое, может, ты пока не готов. Но Антон, если тебе некуда идти, но ты хочешь быть рядом с домом Божием, не думал ли ты податься в монастырь? — Нельзя проживать и работать на территории монастыря, не вознося молитвы. — Ответил Антон. — Я так и думал, что ты ответишь отказом. — Не удивился отец Василий. — Поэтому я к тебе с предложением. Сейчас я дам тебе контакты специального центра для бездомных, ты там устроишься, зарегистрируешься, немного обживешься и тогда снова придешь ко мне. Я дам тебе работу. Будешь Наденьке помогать, а то она не девочка уже. Много платить не буду, но и побираться больше не придется. А там, глядишь, и дальше посмотрим, что с тобой делать. Отец Василий закончил свою явно подготовленную речь и выжидающе уставился Антону в лицо. Тот натужено улыбнулся и кивнул, соглашаясь. Отец Василий тут же повеселел, разулыбался в усы и достал из кармана рясы картонную визитку с адресом и написанным от руки телефоном самого отца Василия. — Как устроишься, — дай знать. Телефон-то у тебя есть? Если нет, то ничего, у них там есть бесплатный стационарный. С него и наберешь. — Велел он и встал, на прощание хлопнув Антона по колену, обдав тяжелым запахом ладана и благовоний. В ту же минуту громко и гулко зазвенели колокола, говоря о том, что вот-вот начнется служба. Антон посидел еще с минуту, слушая перезвон, и встал. У самого выхода его подкараулила Наденька. С виновато поджатыми губами она всучила ему теплый бумажный пакет и буркнула: — Это тебе на дорожку. Затем широким жестом его перекрестила и убежала в храм. В пакете оказались румяные пирожки с разными постными начинками, две крупные просфорки и бутылка воды. Антон вынул первый попавшийся пирожок и жадно откусил. Удача сегодня все же не покинула его окончательно, так что пирожок был с картошкой. В принципе, предложение отца Василия было не таким плохим. Раньше его просто просили уйти и не пугать прихожан, так как высокий молодой парень, которого никогда не видели внутри здания храма, но который часто ошивался во дворе, по какой-то причине действовал на людей тревожно. А попросить работу самому Антон никогда сам не додумывался. А так получается, он и у храма ошиваться сможет официально, напитываясь нужной энергией и находясь в безопасности от демонов и соблазнов, под защитой освященной земли, и пользу приносить сможет. Ну и деньги больше выклянчивать не придется, а то Антону с самого начала именно это не давалось просто. Поэтому он старался не злоупотреблять попрошайничеством, следя, чтобы набиралось только на корм для животных, которых он подкармливал в парке и себе на пирожок-другой, просто что бы побаловать себя и жизнь такой тоскливой не казалась. Но с другой стороны, Антона пугала перспектива оказаться в ночлежке. Он бесконечно жалел всех людей, что попадали туда, заблудшие, потерянные души, от которых отвернулись родные и сама жизнь, но правда была в том, что законы улиц быстро выбивали из людей все человеческое, уча выживать. Так что большинство обитателей подобных учреждений были озлобленными хитрыми личностями, познавшие все стадии пороков. Антон не знал, чего боится больше, что, не наученный защищаться, станет жертвой злобы этих людей, либо, окруженный их обществом, со временем возьмет с них пример и превратиться в кого-то на подобии, окончательно потеряв самоуважение и остатки перьев с некогда шикарных крыльев. Взвесив все за и против, Антон все же выудил из кармана визитку, вчитался и направился по указанному адресу. Попробовать стоило, в крайнем случае, он просто больше никогда не появится на территории того храма, и найдет себе новый, вернувшись к привычному жизненному укладу. Ночлежный дом, как гласила синяя государственная табличка на входе, представлял собой немного обшарпанную, но ничем особо не выделяющуюся пятиэтажку. Внутри была стойка, похожая на что-то между ресепшеном, будкой консьержки и советской регистратурой одновременно, за которой сидела усталая дородная женщина раннего пенсионного возраста с короткими, стриженными под машинку, волосами. Антон подошел к ней, теребя в руках визитку и не зная, как начать разговор. — Мне тут дали ваши контакты. — Начал он. — Ты от отца Василия? — Спросила его женщина, разглядев на визитке сделанную от руки надпись. — Я? Да, я от него. — Закивал Антон. Женщина рассеянно потеребила висящий на шее серебряный крестик и спрятала его под блузку. — Вообще сейчас все места заняты, но отец Василий лично за тебя попросил. Вот бланки, заполняй. Паспорт-то хоть у тебя есть? Антон отрицательно покачал головой. Женщина тяжело вздохнула и потерла руками глаза. — Ну и как потом за тебя отвечать? А он еще собирался на работу тебя устраивать. Ладно, вот тут фамилия, имя, дата рождения, а вот это бланки на восстановление паспорта, заполни, что сможешь, завтра участковый придет, я ему отдам, он посмотрит, что можно сделать. И подпись, что со внутренним порядком ознакомлен, в двух экземплярах. Она протянула ему ворох бумаг и пухлую ручку с надписью «Аптеки столички». Антон взял все это подрагивающими руками и отошел в сторону, чтобы заполнить. Никаких документов у него отродясь не было, невинные, совершенно логичные вопросы ввели его в ступор и вызвали панику. Хотелось тут же все бросить и убежать куда-нибудь подальше, в парк, на любимую лавочку, спрятаться ото всех за раскидистой кленовой кроной. Он наспех вписал в нужные графы все, что смог и отдал обратно. Женщина расфасовала бумаги в каком-то одной ей известном порядке, что-то скрепила степлером, где-то расписалась сама, один листок протянула обратно Антону. — Один экземпляр остается у себя. В заведении запрещено шуметь, курить, проносить оружие, животных и распивать алкогольные напитки. Принимать пищу в жилых комнатах тоже нельзя, только на территории столовой, а то тараканов только вывели. Со вшами осторожнее, от них никуда, видимо не деться. Комендантский час — девять вечера. Придешь позже — не пустят. Получишь тогда отметку о неявке в личное дело. Пять таких отметок и можешь не возвращаться, твою койку мы отдадим кому-нибудь другому, желающие имеются. Если год продержишься, то тебя рассмотрят по программе гос поощрений, все документы бесплатно восстановят, комнату в общежитии дадут и, может, на биржу труда на учет поставят. — Монотонно зачитала она заученный текст. — Слушаешь? Антон с готовностью кивнул. Затем она порылась в тумбочке, достала оттуда большую тонкую папку, выудила из ее недр какой-то листок, вдоль и поперек сплошь в мелких отрывных дырочках, наподобие почтовых марок, аккуратно оторвала четыре билетика и отдала их Антону. — Купоны на пользование душевой, — пояснила она, — положено четыре в месяц. Душевая у нас в соседнем корпусе, там охранник сидит, Максим Ренатыч, ему талончик отдашь, он тебя пропустит. На питание в столовой дадут, я предупрежу. Кормим раз в день, в обед, суп, горячее, компот. Новые талоны выдаем в начале каждого месяца до седьмого числа. Все ясно? Антон рассеянно повел головой. В целом, к водным процедурам он относился, как ко сну, по факту не нуждался, но внешние обстоятельства требовали смыть с себя уличную пыль и грязь. А тут четыре раза в месяц, кайф. Еще и компот. Вся эта затея перестала казаться насквозь провальной, появились позитивные моменты. — Пошли, провожу тебя до твоей койки. По дороге Антон вспомнил о просьбе отца Василия и спросил откуда можно позвонить. Женщина указала ему на дешевый стационарный телефон, висящий на стене в коридоре, чей треснутый корпус и массивную трубку соединял черный кольцеобразный провод. Очереди к телефону никакой не было. Людям, обитавшим здесь, обычно некуда было звонить. Комнаты были маленькими и тесными. В той, которая досталась Антону, по периметру стояло три двухъярусные кровати, занимая почти все пространство и шесть крохотных тумбочек для личных вещей. Рядом с дверью из стены торчали крючки для одежды, на которых грудились грязные куртки разной степени тепла, от дутых, засаленных пуховиков, до легких мятых ветровок. Из пяти Антоновых соседей на месте присутствовали только двое. Оба были налысо обриты и спали, распространяя запах перегара и немытого тела. Антону досталась верхняя койка. Он ловко забрался наверх, и сел, свесив ноги, но выпрямиться не получилось, так как голова уперлась в потолок, заставляя согнуть шею. Антон, как был, прямо в пальто и обуви, лег поверх застеленной тонким покрывалом койки, с плоскими матрасом и подушкой и обнял свой рюкзак. Поерзал, укладываясь так, чтобы не давить на крылья. Было страшно и тревожно, но он принялся убеждать себя в том, что никто насильно его тут не держит. Напротив пьяно всхрапнул сосед, переворачиваясь на другой бок, напугав Антона, отчего он вздрогнул. Нужно продержаться всего лишь год. Что за ничтожный отрезок времени, по сравнению с вечностью, которую проживали бессмертные существа, наподобие Антона?