Орден скомороший

      Холодный пол. Гулкое эхо. Мгла. Ни души вокруг. Лишь чей-то мир, разбитый вдребезги, в центре пустого, нависающего зала. Та, что никогда не должна была погибать так скоро. Так… бесчестно.

***

      Пришлось пробраться сюда, когда Абито и стража ушли. Никого не осталось, и ей не составило труда влезть через окно. Пока расшатывались кандалы, пока тело протискивалось сквозь прутья решётки, пока её тень ускользала от глаз стражи, пока разбитые ладони и ступни упрямо тащили её вверх по стене, боли не было. Лишь тупое, ноющее, пульсирующее нечто сцепилось обручем вокруг ее головы. Она игнорировала его — как игнорировала в то бесконечно далёкое время, когда были падения с трапеции, боевые раны, отравление ядом. Её долг — оставаться рядом с госпожой. Для этого она родилась, для этого научилась не замечать рези вывернутых хрящей, забывать о крови от разорванных шрамов. Всё, что ей нужно, — быть рядом с госпожой, несмотря ни на что. Сцепить зубы, упрямо глядеть вверх. Ползти, раздирая брюхо острыми кирпичами. Забыть о пропасти под собой. Не издать ни звука, не позволить себе и толики внимания для того, от чего простой смертный, вероятно, умер бы — вот зачем она когда-то пришла в этот свет.       Наконец, она толкнула тяжёлое, тусклое стекло и ввалилась в холодный восточный зал. Лёжа на спине, прислушалась на мгновение. Серое небо снаружи разверзлось, и по лицу колко, словно слёзы, били капли пролившегося в окно дождя. Сырой, холодный ветер гулял по залу, выл под сводами колонн, шелестел портьерами. Гулко, надрывно стучало сердце. Ни голосов, ни шагов в коридоре. Ни собственного дыхания. Весь мир будто сузился до этого крошечного пустого зала. Всё вокруг оплакивало утрату. Как и должно. Ведь умерла прекраснейшая из живущих. Боль притупилась, сменилась монотонной гудящей судорогой в венах и мышцах. Она поднялась, не чувствуя ничего. По её ладоням, по лицу и животу бежала тёплая кровь, но ей не было дела. Всё её внимание было сосредоточено на одном.       Шаг. Шаг. И ещё. Словно оглушённая, она приблизилась к постаменту в центре. На постаменте стоял… гроб. Чёрный строгий гроб со свисающей с него красной мантией. К горлу подкатил ком. Дыхание перехватило, нога споткнулась об другую. Нутро замерло в страхе и неверии. Наконец, она увидела розовые кудри, ниспадающие на приставленную крышку. — Госпожа…       Чей-то жалкий, сорванный голос прохрипел в её горле. Она не узнала бы в этом скрежете прошлую себя, но сейчас ей было плевать: в гробу лежала вся её жизнь — в обличии маленькой, почти крошечной девы с розовыми кудрями. В мантии. В королевском мундире. Строго сложенные руки в перчатках, спокойная полуулыбка на белых губах. Бледная, впалая кожа без следа былого румянца. Тонкий нос, чуть сдвинутые брови. Пушистые ресницы на сомкнутых глазах. Уснула. Казалось, что женщина, совсем ещё молодая, такая красивая и чистая, только уснула, забылась в изнеможении под мерный шёпот ливня за окном, и не было смысла в том, что небо, ветер и сами стены замка облачились в траур. Но Ветер выл, колонны чернели, а небо проливало свои слёзы. И Литтера Термине, эта удивительная, отважная, искренняя и добрая красавица, была… — Г-госпожа. Госпожа, госпожа!       Она протянула руку, и с окровавленной ладони сорвалось несколько капель. Они едва задели мрамор траурного ложа. Она отшатнулась: красных пятен оказалось достаточно, чтобы в ужасе одёрнуть себя. Она опустила взгляд и впервые посмотрела. Изрезанные камнем ладони, обезображенные пальцы со стёртыми ногтями. Сломанные указательный и средний. Внезапно она ощутила, как прорезаются глубокие раны на животе, как стёртые до мяса босые ступни купаются в алых следах. Она почувствовала всё: вывих плеча, перелом запястья, пробитое ребро, вывороченную коленную чашечку. Каждую ссадину, каждый след от чужих кулаков. Ноющие осколки зубов и металл во рту. Пульсирущий набат в затылке. Всё это она пережила, но осознала, ощутила лишь сейчас. Ей… стало больно. Не от пережитых пыток, не от увиденного уродства. После всего перенесённого она осталась жива. А перед ней на погребальном шёлке лежала героиня, спасшая мир от дракона. Героиня, которой для смерти хватило удара кинжалом. — Госпожа, как же так? Почему, госпожа?       Она ненавидела себя за это. За идиотские, бесстыдные вопросы, за трусливое блеянье собственного голоса. Она прекрасно знала, почему. Это была её вина. — Госпожа! Госпожа, я!.. Мне так жаль, госпожа! Я!..       Что-то щёлкнуло: быть может, рассудок спустил курок, быть может, снова выбились колени, когда она упала на них. Но внезапно на неё обрушилось всё. Всё разом: боль, неверие, нежелание принять, страх на грани истерики. И гнев. Казалось, её вот-вот разорвёт на части от удушающей ярости — на себя, не сумевшую уберечь. На госпожу, не сумевшую выжить. На монстра, погубившего прекраснейшую из людей. Горе накрыло её, сдавило со всех сторон, пригвоздило к полу. Всё, что ей осталось, — мять в руках королевскую мантию и целовать кровавыми губами поблекшие розовые кудри. И когда, наконец, пришло осознание, что ничего уже не исправить, она завыла.       По всему восточному крылу дворца пронёсся этот вой — дикий, надрывный, словно рёв раненного в сердце зверя, словно клёкот птицы над опустевшим гнездом. Она выла и выла, и от рыданий её содрогался каменный свод. Она забыла обо всём на свете, о том, что за ней должны были уже выслать стражу. Ей было всё равно. Она потеряла драгоценнейшее из сокровищ. Мир со своим Божеством мог катиться в ад, ибо в нём больше не было её несравненной госпожи.       Они остановились, как только услышали вой. Леди поджала губы и отвернулась, чтобы не показывать слёз. Рыцарь с завязанными глазами сильнее перехватил свой меч, и на его руке побелели костяшки. Скоморох, шедший за ними, закрыл лицо руками и судорожно всхлипнул, что-то невнятно прошептав. Шутиха, стоящая подле, уткнулась в его плечо, скомкав ладонями чёрный траурный сюртук. Они стояли, не в силах ступить и шагу, и слушали, как вой переходит на крики и стон, и каждый едва ли держался, чтобы не вторить ему с той же силой.       А где-то недалеко, в чернеющих стенах восточного зала, рыдала, беснуясь в агонии, та, чей долг был защищать госпожу ценой собственной жизни. Скоморошка императрицы Литтеры Мирто. Шутиха, которую когда-то звали Облепихой.

***

      В одно мгновение его мир рухнул. Пред его глазами разверзлась преисподняя, пожравшая всё, чем он так дорожил: долг и обязанности, верность его подданных, только пробудившееся желание жить. Он потерял смысл. Всё его существо поглотила боль, когда он услышал эти жестокие, безжалостные слова.       «Ее больше нет».       В зверином безумстве он врывается в собственный замок, разбивает двери, мебель, под его кулаками крошатся стены, слуги разбегаются при одном только виде разъярённого хозяина. Он беснуется в кабинете, разбивая в щепки шкафы, разрывая книги. Он кричит. Он воет, плачет, словно зверь, потерявший детёныша, словно волк, чью волчицу подстрелили охотники. Он рычит и ревет, как не ревел ни один из убитых им монстров. Впервые за долгое время его кулаки кровоточат, а лёгкие раздирает от вопля. Он надеялся, что больше никогда не испытает этого. Он надеялся, что эти глупые, такие безнадёжные чувства ослабнут на расстоянии. Как же он ошибался.       Когда силы, наконец, покидают его, когда вместо криков и стонов из горла доносятся хрипы, его плеча касается рука. Он сбрасывает руку и оборачивается, собираясь убить нарушителя. Его шут, Брусника, снявший колпак и стоящий перед ним в смазанном гриме, отшатывается в ужасе. — Господин, я… мы готовы. Я всё подготовил. — Что? — собственный рык доносится глухо, как из-под купола. Ему тяжело смотреть, ему кажется, что мир окрашивается в чёрный и красный. Брусника дрожит, выдыхает. Повторяет чуть твёрже, но срывается на последних словах: — Ваш конь готов, телепортаторы тоже. Господин… поедемте? пожалуйста, господин!       Чужой голос дрожит, тело трепещет, по лицу пробегается судорога. В маленьком шуте столько же горя, столько тоски, сколько в звере перед ним. Скоморох перебарывает страх и протягивает руку. Всегда рядом с господином, несмотря ни на что. И он принимает. Он встает, опираясь на эту ладонь, рвано выдыхает сквозь зубы, делает первый, неуверенный и шаткий шаг. А дальше… он, кажется, летит. Вот он вскакивает на коня, вот стегает кнутом, вот скачет прочь, навстречу метели. Вот его охватывает свет телепортации. В нём больше нет боли, нет ни одного чувства, кроме тупого и упрямого стремления. Вперед! К ней, к ней! Пожалуйста, пусть это будет только сон! Всего лишь дурной сон, всего лишь кошмар, нереальный, невозможный! Пожалуйста! Пожалуйста.       Пожалуйста… — Это зверь с севера! — Что он тут забыл?! — Великий герцог, приказываю вам оста-!       Он отбрасывает стражников одного за другим и проносится по коридорам. Минует кабинеты и гостиные, сбивает с ног нерасторопных слуг, пугает проходящих фрейлин. Реальность перед ним смазывается в яркие всполохи красного и приторно-грязной слоновой кости, но ему нет дела — он мчится вперёд и вперёд, никого не замечая, пока не оказывается, наконец, в восточном крыле. Тут тихо, пустынно, серо. Будто само забытье впиталось в эти проклятые стены. Он знает, она здесь, уже совсем рядом. Ей здесь не место, это неправильно, и он мчится быстрее, желая как можно скорее увидеть. Обнять. Унести.       Вдруг… он слышит. Вой. Чей-то надрывный, монотонный, скулящий вой, полный боли, агонии. Вой, так похожий на его собственный. Сердце, почему-то до сих пор бьющееся, падает в пропасть. Удар! Двери слетают с петель, и он видит.       Нависающие арки колонн. Открытое окно. Ливень за окном, колышущиеся портьеры. Постамент. Задыхающийся скоморох у подножья. И… — Нет.       Сладкая, одуряющая иллюзия, мечта о сне разбивается вдребезги. Секунда — и он откидывает скомороха прочь. Он — подле гроба.       Она прекрасна. Нежные, ласкающие глаз черты лица, бледные губы, приоткрытые в полуулыбке. Мягкие волосы, подобные сахарному облаку на северной авроре. Ровные плечи, крошечные ладони, сложенные на груди. Маленькая. Маленькая, прекрасная, невозможно милая, всем своим видом не выказывающая ничего, кроме добра и покоя. И она… — Нет, нет-нет-нет, пожалуйста, нет! Ты не можешь, не можешь умереть!       Он падает на колени, дрожащими руками подхватывает тусклые локоны. Утыкается в них, вдыхает. Ничего. Он так много думал, столь часто бесстыдно воображал себе в ночи, как пахнут эти нежные кудри — персиком ли, клубникой, цветочным полем. Но всё, что он вдыхает сейчас, есть лишь затхлая пыль. Будто и не была никогда жива та, по ком он проливает слёзы. Будто бы всегда это кроткое, нежное создание было частью пустых и мёртвых стен.       И вот он кричит. Кричит дико, страшно, будто желая погрузить в свою муку весь мир. Кричит так, как не кричал при гибели родителей, как не вопил даже в собственном замке. И этот крик, этот ужасающий смертный вопль проносится далеко за пределы восточного крыла. Вот она — боль. Вот он снова окутан в неё, и нет в его мире ничего, кроме боли, кроме всепоглощающей, удушающей, дикой тоски. И она заставляет его кричать, бесновато, за гранью рассудка. До тех пор, пока снова не сорвутся лёгкие. До тех пор, пока глотка не разорвётся от хрипов.       Наконец, он замолкает — резко, так, что тишина оглушает, оседает звоном на каждой поверхности треклятого зала. Он молчит. Он сидит, не дыша, и слёзы сами орошают бурый бархат императорской мантии. Где-то на задворках разума он чувствует, как бедный Брусника падает рядом с другим скоморохом, заходится в тихих рыданиях. Так и сидят они — двое шутов, низких и недостойных, сцепившихся руками и ногами, и он, северный зверь, посмевший полюбить прекраснейшую из людей. Но недолго длится их печальная гармония — в пробитые двери влетает толпа, и высокий, ненавистный голос восклицает: — Это предательница, убившая императрицу! Схватить немедленно!       Он открывает глаза. Невидяще смотрит на свои руки, смявшие розовый локон. Поднимает голову. Поворачивается. Воины и рыцари, испугавшись его взора, окружили тонкую фарфоровую статуэтку с красными глазами — Абито. Их взгляды встречаются. И он чувствует, инстинктивно читает чужую брезгливость, отвращение, подлость. Он ясно видит, как подонок ухмыляется самым уголком губ, только чтобы сжать их и прошипеть повторно: — Чего встали, идиоты? Что сложного в том, чтобы поймать и удержать одну дрянную шутиху?!       Мир, кажется, остановил свой ход. Для него всё замерло, и он медленно оборачивается, впервые действительно видя.       Облепиха. Разве это она? В письмах эта дрянь представлялась радостной, яркой, скачущей тут и там занозой, одной из немногих друзей своей госпожи. Но отродье перед ним — лишь жалкая, рваная тряпичная кукла. Которая смеет не смотреть на него, а лишь бормочет, покачиваясь в руках Брусники.       Он поднимается. Стражники отшатываются, заслоняя Абито, но ему нет дела до своенравного принца. Он тяжёлой поступью надвигается на скоморохов, возвышаясь над ними, заслоняя свет от двери. Перекрывая спасение. — Господин, не надо!.. — Прочь!       Он отметает Бруснику в сторону, словно тот лишь надоедливая псина. Шутиха под ним скрутилась в тугой плачущий ком. Отвратительно. — Это была ты?       Нет ответа. Облепиха только замирает, сжавшись сильнее. Это выводит из себя. — Говори, тварь! — Рявкает он, вздёргивая тело в воздух.       Скоморошка отмирает, дёргается в конвульсиях, ноет сквозь зубы. — Отвечай! Ты убила Литтеру?!       От этого крика под потолком трепещет эхо. Дрянь отмирает. Глядит на него заплывшими воспаленными глазами. Еле раздвигает пенящийся кровью рот. — Я… убила…       Этот сип, этот ненавистный шепот! Секунда — и зал наполняет хруст сминающихся рёбер. Он держит Облепиху крепко, вжимает предплечье в диафрагму. Шутиха хрипит, заходится, пытаясь вдохнуть, проливая кровь на его доспехи. Ему всё равно. Рядом на полу распластался Брусника, умоляя пощадить, умоляя отпустить. И эти мольбы распаляют в груди клокочущую ярость. — Ты поплатишься. — рычит он прямо в избитое лицо, — Я превращу твою смерть в ад на земле. — Ад там… где… — выхаркивает шутиха вместе с кровью и разбитыми зубами, — где нет… госпожи…       Мгновение — он прокручивает ей руку. Он делает это резко, хоть и хочет продлить муки. Слышится влажное чавканье. Глаза напротив распахиваются, лоб покрывается испариной, губы и нос уродливо дрожат, а оторванная рука теперь болтается на коже безвольным куском плоти. Где-то под ногами хнычет Брусника. — Ты убила ее. Ты ударила Литтеру ножом. Как смеешь ты взывать к своей госпоже? — Не я… ножом…       Он останавливается как раз перед тем, чтобы сломить тонкий хребет. — Что? — Не била… не я…       Он ослабляет хватку, позволяя вдохнуть. За спиной зовут, что-то требуют, раздаются команды и лязг оружия. Ему нет дела. Он смотрит в потухшие радужки напротив, в их затхлый взор. Взор человека, потерявшего самое дорогое и ценное. Человека, которому незачем больше дорожить жизнью. Взор, который он недавно видел в отражении. — Кто? — Не смогла… защитить… — Кто, чёрт возьми?! — Он уже… делал ей больно… он не хотел… отпускать… — Отвечай, сволочь! Кто это сделал?! — Аби… то…       Он отступает, и обмякшее тело падает в руки Брусники. Кажется, тот плачет, но это не главное. Необузданная, первородная злоба охватывает его, когда он атакует стражу. Пара ударов, и все эти немощные рыцари развалились по полу, и их сломленные тела больше никогда не поднимутся. Остался лишь один.       Рассудок покидает его, а с ним уходит всё: тоска, гнев, отчаяние, даже сама боль. Его словно накрывает снежным бураном, и не остаётся ничего. Ничего, кроме гула крови в ушах, тупого зуда костяшек, едва слышимого голоса на фоне. И вида словно со стороны.       Герцог наступает неумолимо. Его плащ, подбитый грубым мехом, его потусторонне-бледное лицо, кровавые пылающие глаза заставляют забыть о том, что перед принцем человек, и аура чудовища заполняет крошечный зал. Ничтожное отродье, некогда наследник могущественной империи, пытается бежать, но поздно — огромная лапа хватает его, заставляя упасть, тащит стальной хваткой. Принц цепляется за пол, орёт, изрыгает проклятья, но рык зверя над ним заставляет замереть в ужасе. — Ты причинил ей столько страданий и забрал ее последний вздох. За это ты поплатишься, Абито Летум. Ты омоешь кровью ее гроб.       Удар. Ещё. Ещё удар. Герцог бьёт хаотично, но не даёт увернуться. Сначала проламывается грудная клетка. Следом, от одного точного попадания кулака, разбивается бедро. Ужасно. Отвратительно. С громким скрипом от ударов вскрывается плоть, множатся переломы ног, вспарывают кожу кости. Вот размозжена левая рука. Вот вырван правый плечевой сустав. С пустыми, безжизненными глазами северный зверь дробит чужое тело, превращает его в мешок разбитых костей. Принц не кричит — он не может, ему не дали этой возможности, пробив лёгкое осколками рёбер. Принц не хрипит - ведь он давно потерял сознание от боли. Принц не дышит — Феррус Термине убивает его, проломив череп. Он вжимает кулак так глубоко, что сминает кости лица. И продолжает бить. До разорванного мяса. До лопнувших глазных яблок. До тех пор, пока голова бывшего принца не становится уродливым фаршем из кожи, крови и комка волос. Герцог продолжает, и продолжает, и продолжает, до тех пор, пока его запястье не перехватывают. — Господин, он мёртв. Всё кончено.       Феррус поднимает голову. Перед ним его верный Брусника, бедный шут, чей грим стёрся со слезами. В лице шута — тоска и скорбь, в грозовых глазах — боль и сожаление. Он упрямо тянет хозяина за собой, и герцог, словно лошадь на бойне, покорно встаёт, устало бредёт следом. Брусника усаживает его на полу рядом с гробом. — Господин, мне надо отойти. Пожалуйста, оставайтесь здесь. Я скоро вернусь.       Он с участием и тревогой заглядывает в чужие глаза. Феррус не реагирует, смотрит в одну точку. Брусника поджимает губы, выпрямляется и исчезает. Кажется, со стороны какой-то шум. Если бы Феррус Термине был в состоянии мыслить, то понял бы, что ещё с избиения Абито за ним наблюдают леди, её рыцарь и два других скомороха. Брусника ушёл к ним, чтобы объяснить всё, чтобы нарушить шутовской обет и заговорить с чужаками без дозволения господина. Зал наполняется суетой — причитают горничные, стонут выжившие рыцари, какие-то вельможи пытаются навести порядок. Ему нет дела. Всё, что он может, это недвижимо пялиться в окно, пока ливень в нём переходит в полноправную грозу. Он не думает. Он мог бы думать о том, что мир несправедлив. Он мог бы утешаться тем, что его любимая отомщена. Он мог бы рыдать от того, что никакая месть не вернёт её к жизни. Нет. Вместо этого он с безразличием наблюдает, как разваливается мир. Кажется, его сердце окончательно перестаёт биться, когда в руку сбоку тяжело и немощно утыкается Облепиха. — Почему она?       Этот надрывный, отчаянный шёпот заставляет сжаться. Он сгребает тщедушное, искорёженное тельце в охапку, зарывается лицом в окровавленный шутовской наряд. Облепиха стонет, вжимаясь носом в его плечо. Она продолжает шептать, повторяет свой глупый вопрос. Феррус не знает ответа. Феррус умирает, забывая последние чувства.       Литтера Мирто погибла. Там, где её нет, жизнь не имеет смысла.