пустышечка

I. Ливень плеткой хлещет по окнам домов, и небо за стеклом поглощено бездонной тьмой. Лера ползает по кафельному полу пустой, погруженной во мрак школы и пытается схватить ёкая — бесформенный сгусток мяса, похожий на ожившую опухоль. У этого существа нет названия: даже высокопоставленное начальство называет их, как это парадоксально не звучало, неназванными. Однако, для Леры, прошедшей увлечение японской культурой в средних классах, неназванные — это екаи. Для Марины они были бесами. Мелкими. Лера ловит скользкую тварь — и она ощущается как подгнивший, смердящий фарш. Такое в руке держать неприятно. Но сейчас предстоит еще более неприятное дело. Запыхавшаяся, с разбитыми коленями и ушибленной скулой, Лера стискивает екая и подносит к лицу. Паразит взирает бессмысленным зрачком на девочку-волшебницу и, возможно, хочет что-то сказать. Попросить о пощаде. Сказать: «Я такое же живое существо, как и ты! пожалуйста, отпусти меня!» Сказать: «Я не виноват в том, что сама природа / сам господь бог / сама вселенная создали меня таким!» У него нет рта, чтобы кричать, но есть единственный глаз. Увы, такие наивные фантазии далеки от реальности: неназванные — это гельминты от магического мира. Аскарида не может сожалеть о своей скоропостижной гибели и неувиденном мире. Бычий цепень не плачет и не испытывает боли, когда умирает. Прикрыв глаза, Лера засовывает в рот сопротивляющуюся опухоль — и жует. Возможно, когда туристы в азиатских странах едят живых осьминогов — они испытывают нечто похожее. Склизкое существо конвульсивно извивается у тебя во рту, влажном, теплом, и гибнет, раздираемое между зубов. И тебе нужно жевать. И жевать. Пока ты не сможешь впустить его внутрь себя. Продавить в пищевод наперекор рвотному рефлексу. Ты будто героиня противного японского порно с моллюсками. Самая отвратительная часть работы. Если крутые волшебные битвы с паранормальными монстрами — это опасно, но интересно, то поедание магических аскарид, вызывающих бедствия и сводящих с ума людей, — это просто тошнотворно. И великая ирония в том, что драки — занятие факультативное, а опухоли на завтрак, обед и ужин — это прямые обязанности. В «Винкс» такого не показывают. Лера проглатывает. Желудок оттягивает дискомфортное чувство тяжести. Можно покидать школу. Ливень хлещет как белый шум, и Лера, встав на дрожащие ноги, прислоняется плечом к холодному окну. II. Отребье. Налет грязи со стен панелек и одноэтажных домов. То, что в Америке называют white trash. Дождь не прекращается, и Леру, промокшую до нитки, ломает пополам на автобусной остановке возле школы. Между колен расстекается черная, как смоль, как нефть, рвота и пропитывает невесомые зефирные юбки платья. Скверна покидает ее тело. Паразит-екай был успешно поглощен и переварен. Владик вырастает из тьмы с бутылкой «Эссы» в руке. Отребье. Налет грязи со стен панелек и одноэтажных домов. Влад пропитан дождевой водой до нитки, но его это, кажется, совсем не заботит. На нем джинсовая куртка, черная футболка Salem, джинсы-шаровары и убитые кроссовки. Губы искусаны до крови, зрачки аномально расширены. От одежды пахнет ливнем, дешевым дезодорантом и химией. Влад прикладывается к бутылке, запрокинув голову, и говорит: — За старое взялась? У Леры сломался один ноготь на безымянном пальце правой руки. Беспальцевые белые перчатки — уже серые от грязи и слякоти. Вся одежда станет как новая после нового перевоплощения в девочку-волшебницу, но Лера не может менять формы, пока не извергнет всю скверну. С шеи свисает платиновый медальон в форме ассиметричной семиконечной звезды, будто сигил. — Влад, отъебись, — умоляет Лера и блюет новой порцией скверны. — Я думал, ты завяжешь после того, как Маришка… — Владик ненадолго замирает и качается. Видимо, он выбирает, какое слово хочет сказать, и, судя по сиюминутно расплывшейся ухмылке, ничего хорошего не будет. — Как Маришка окочурилась, пха. Леру тошнит. — Сдохла. Леру тошнит. — Рипнулась, так уж и быть. Диафрагму сотрясает судорогой, и живот болит, будто пронзенный иглой. — А ты так и осталась девочкой-волшебницей, — говорит Владик с таким презрением сквозь губы, и словосочетание «девочка-волшебница» в его устах звучит так же грязно, как «блядь», так же вульгарно и колхозно, как «тыкалка». — Махо-седзе — не мефедрон, его нельзя взять и бросить в один момент. У меня есть обязанности, есть начальство, я не могу прекратить, — огрызается Лера. — И тебе бы я посоветовала побольше всего бросить, кстати. — Я сам решу, кого, что и когда мне бросать, пизда тупая. Влад гладит Леру по каштановым волосам и слегка оттягивает назад под конец, превращая нежеланную ласку в прямой жест агрессии. — А вообще я вас всех люблю, Лер. — Владик нагибается, и становятся видны экземы на его правой стороне лица и полностью безумные глаза. — Как минимум, любил. Когда он дышит ртом — его дыхание тяжелое и хрипящее, когда он дышит носом — к прочим звукам прибавляется неприятный присвист. Вероятно, ноздри забитые. Леру тошнит, и черная скверна стекает со рта и подбородка. Влад утирает ей лицо и фыркает: — Рыгаешь как забудылга. Мерзость. — Ты сам такой же. Отстань. Влад отпускает ее, отходит и отпивает пива. Лера, обняв живот, разглядывает лужи нефти у себя между колен и на зефирных юбках платья. Слышится звонкий треск стекла. Влад бросает разбитую бутылку возле остова остановки. — Ты долбоебка, знаешь? Ливень не прекращается, но Влад уходит в него, не оборачиваясь. Леру тошнит последней порцией черной как мгла скверны, и неудачливая девочка-волшебница роняет свое лицо в лужу отравы. III. В шараге Леру после недельного отсутствия никто не ждал. Классрук, Жаба Дмитриевна, спросила, где Лера пропадала и есть ли справка. Справки у Леры не было. Про ее тяжкую работу девочкой-волшебницей никто не знает и никому знать не положено: даже несмотря на отсутствие маски, гражданские просто не могут узнать знакомые лица в волшебницах. Что-то вроде живого блюра на лицо. — Я отработаю пропуски, — лопочет Лера. — Смотри, Стрягина, так и до исключения не далеко! «Ой, а да кому ты пиздишь», — думает Лера, знакомая с порядками провинциальных шараг, но для вида надевает привычное тревожно-расскаивающееся лицо. Обычно это не маска, а настоящее состояние, но Лера за два с половиной года обучения переросла то состояние, когда боишься классуху потому, что она старше и по возрасту, и по званию. Первые две пары проходят так уныло, что Лера физически слышит, как сношаются мухи под потолком. Следующая пара проходит в четырнадцатой аудитории, ее ведет Владимир Дмитриевич — Владмитрич. Кругленький усатый мужичок, похожий на неваляшку. «Махо-седзе — не мефедрон, его нельзя взять и бросить в один момент. У меня есть обязанности, есть начальство, я не могу прекратить», — вспоминает Лера свои же слова, сказанные Владику. Пожалуй, работу девочкой-волшебницей можно сравнить с нарко-бизнесом. Сначала тебя заманивают исполнением всех желаний и непыльной работой, а затем, через пару месяцев паранойи, безумия и труда, ты уже не можешь соскочить, ты по уши в болоте, потому что у работодателя есть вся информация о тебе и, если что, за тобой приедут спортики. Или за твоей семьей. Но, к сожалению, в магическом мире дело обычными спортиками не обойдется — наоборот, пара физических травм и возможное уродство это лучшие последствия за «соскочить». У Леры из семьи осталась только мать, дед по материнской линии да периодически всплывающий дядька по линии покойного отца. В любом случае, есть еще кого терять. Возможно, Лере стоило в шестнадцать лет стать аптечной шлюхой, а не девочкой-волшебницей, но это уже не обернуть. Возможен ли выкуп себя из магического крепостничества? Сколько баллов нужно набрать, чтобы исполнить это желание? Лере так хотелось бы это сделать, но она уже решила, что накопит рейтинга и потратит его не на свою жизнь, а на жизнь другого человека. За последние полгода она не исполнила ни единого своего желания. В то время, как в шестнадцать сливала свои очки рейтинга на максимально приземленные и тупые вещи, вроде десять коробок пиццы или кожа без прыщей. Кстати, даже спустя столько лет заклинание на беспрыщавую жизнь действует. Как минимум, здесь не наебали, как ребенка… — Стрягина, ты меня слушаешь? Лера поднимает глаза и натыкается на кругленькое усатое лицо Владимитрича, похожее на блин со сгущенными усами. Не сориентировавшись, она молча смотрит и смотрит, пока лицо Владимитрича не покрывается трещинами. Его рот падает, обнажая деревянное лакированное нутро, а конечности начинают трястись, скрипя шарнирами в суставах. — Стрягина, ты вообще с нами?! Стрягина! Стрягина! Сверху нет потолка — лишь бездонная тьма, из которой идут нитки, управляющие телом Владимитрича. Немногочисленные одногруппники с напряженными лицами наблюдают за происходящим. Лера прикрывает глаза: «Ох, боже…» IV. — Алло, мам. Все хорошо. Спасибо, что скинула деньги. Да, кушаю хорошо. Учеба… тяжело немножко, но проблем нет, успеваю. Спасибо. Да так. О-ох, понятно… Ну, а как же. Ну-ну. Хорошо, пока… Люблю. Лера сидит посреди комнаты, заваленной одеждой, книгами, тетрадями, неубранным мусором, и жует глазированный сырок, пока за окном льет дождь. Через два дня нужно вносить оплату за квартиру-студию — и лишь бы собственник не надумал посетить свою подопечную. V. Неизвестно, чья это квартира. Лера выпивает две бутылки пино колады и лежит на мягком, просевшем диване, накрытым одеялом с диснеевскими героями в кислотно-вырвиглазном стиле текстиля девяностых. Под потолком виснет разномастный дым, и воздух сотрясает музыка: что-то про трэп, драги, хоу — птичий язык, положенный на раскатистые басы и стрекот перкуссии. Какая-то странная некрасивая девочка сидит рядом с Лерой и рассказывает про Metal Gear Solid, и Лера, не привыкшая даже к минимальным дозировкам алкоголя, не может расслышать болтовню соседки сквозь толщу спиртовой воды, будто утопленная в собственных мыслях. Лера молча выходит на кухню. Здесь сидят трое пацанов и курят гашиш через бульбулятор из пластиковой бутылки. Встревоженная, Лера ныряет на балкон. Здесь пусто. Балкон крытый, захламленный, и у стены стоит старый самогонный аппарат и лежат плюшевые игрушки. В голове крутятся воспоминания о Марине. Светлое дитя, искреннее, набожное. Зачем же она стала девочкой-волшебницей? Магия противоречит христианству, нарушает каноны православия. Почему? почему? почему? Лера хватается за голову и рычит. Из-за нее. Она была первой, и ведомая Маришка просто не хотела подвести дорогую подругу. Две противоположности: темное и светлое, нигилизм и вера, пустота и свет в груди. У Маришки было яркое солнышко между ребер, и вместо сердца — пламень горсть. Лера после школы заимела только пустоту в месте, где бьется пульс. Легкие еще дышат, желудок еще урчит, когда голоден, но сердце не бьется давно. И силы у них были соответствующие. Маришка била светом, выжигала глаза и плавила тела. Лера же была весьма редкой разновидностью девочки-волшебницы: магом пустоты. Демиургом бездны. После смерти Марины ее пустота стала только гуще. Дверь на балкон открывается. Входит рослая знакомая фигура. — Владик? Влад скалится. На его голове кепка с кадуцеем. — Лер, неужто ради меня сюда пришла? Лера отворачивается. — Отвали. Ты мне не нужен. Меня Катя привела. — Тяжело быть девочкой-волшебницей, да. Не переживай. Твоя тайна останется тайной. — Я не стыжусь того, что я волшебница. — Мы живем в обществе, где не любят мусоров, которые ловят преступников. — Влад подходит ближе и смеется. — Думаешь, люди будят любить каких-то расфуфыренных блядей, способных любого убить с одного взмаха волшебной палочки? которые типа спасают мир от черни? скверны? дерьма всякого? — Вот именно — я могу тебя прихлопнуть одним мановением палочки. — И докажешь, что волшебницы — такие же мусора, только от мира магии. Стоит признать, Владик прав. Ублюдок прав. Лера не хочет смотреть на себя с такого положения, но, да, есть девочки-волшебницы, которые злоупотребляют своим положением, и не то чтобы это особо карается. Глаза Влада как у мертвой рыбы. Кажется, он вновь под чем-то. — Мне тяжело смотреть на то, как мой лучший друг детства заживо гниет, — говорит Лера. — Спаси меня своей магией, шалава. Вылечи от зависимостей, сделай богатым, сделай счастливым, подари любящую семью и жену. Ты же волшебница. Давай, епта. — Извини, но нет. Я не могу. У меня цель… — Ну и заткнись, пизда сострадающая. Сегодня блевать не будешь? Булимичка ебучая. Криво усмехнувшись с явным чувством превосходства, Влад достает из кармана грязных джинсов мятую пачку сигарет, вытягивает одну штучку, затем кремниевую зажигалку и невыносимо медленно закуривает. Кремниевое колесико чиркает, сверкая искрами в полутьме балкона. Загорается огонек сигареты. В воздухе начинает виться табачное зловоние. Лера сжимает губы и, оттолкнув Влада, покидает балкон. Квартира усеяна безвольными телами людей, похожих на брошенных бумажных человечков. VI. Марина молилась за здоровье и за покой души: и за себя, и за Леру. Милая девушка — пшеничные длинные волосы, заколотые в сдвоенные хвостики, как Хатсуне Мику, и грустные серо-голубые глазки, будто блюдца, будто пепельницы. Солнечный одуванчик, выросший в полусельском городке Мясоломня, с дедушкой и бабушкой, людьми странными, на грани хардкорного староверства с двумя перстами, старыми книгами Священного писания, в которых даже не исправлены многовековые ошибки и опечатки, потому что это Слово Божие, исправишь — исказишь Слово Его, посеешь мысль иретицескую, хвилосовскую, аристотельскую, и будешь человек плохой, гнилой, как дурманом отравленный. Мама, закончив свое блядко-турне, забрала Марину в возрасте двенадцати лет в город, отослала в обычную районную школу, и в этой школе, как внезапно, училась Лера. И Владик. Тихий асоциальный мальчик с длиннорукавым свитером и растянутыми в коленях штанами. Если честно, в семье Марины происходил полный хардкор: были и сектанты, и зеки, и полоумевшие джеффовые торчки с энцефалопатиями, и мент, и даже нишевый региональный писатель с книжками об изумрудных полях Краснодарского края. Марина многое о них знала и рассказывала. Лера про свою семью за пределами нуклеарной ячейки мама-папа-кошка-я знала мало. И слушала так, будто ей рассказывали про ее семью. Владик пришел позже. Он был странненький, но миленький. Светло-карие глаза, как грязные лужи. Кажется, ему нравилась Марина как девушка до класса девятого. После он пошел учится в колледж, кинул первую палку, кинул первое колесо и — личностные метаморфозы пошли полным ходом. Шестнадцать лет у него прошли весело, праздновал он долго, года два, три, и почти ничего из того, что он праздновал, не помнит. Изо рта льется струйка бутирата, из носа высыпается тертый кристалл. Лера к тому времени была 1) закомплексованная дура, 2) рппшница, 3) студентка туристического дела в колледже, затем стала 4) девочкой-волшебницей. Марина, оставшаяся в школе, в перерывах между подготовкой то к духовной семинарии, то к филфаку втянулась тоже. Появилась такая серая темка — махо-седзе. Лучше бы они раскидывали закладки. Лучше бы они обналичивали соскамленные карты. Лучше бы они брали в рот за «Чикен Тар-тар». Только это не так красиво, не волшебно… Слово за слово, день за днем — и Лера остается абсолютно одна в большом страшном мире. И магия ей особо не помогает. VII. Повторяем еженедельное упражнение: падаем на колени — и блюем черной, как мгла, нефтью. Кушать екаи (лакейское слово «кушать»!) — не так приятно, как чизбургеры на фудкорте. Но это обязательное условие работы. Сегодняшний «паразит недели» особенно жирненький — такой шмат гнилого сала, изваленный в гное и чернилах. Мерзость. Девочке-волшебнице не привыкать. Такая упитанная личинка выросла на плодородной почве заветшалой поликлиники в спальном районе: скольким людям жизнь перетравила — не счесть. Екаи регулярно появляются в таких локациях, как прыщи. Нужно патрулировать, обеззараживать, но не всегда есть время самой все делать. Чем занимаются другие девочки-волшебницы? Вопрос хороший. Вопрос хороший. VIII. Из правоведов. Леша. Широкоплечий, нескладносложенный мальчик: есть и копна кудрявых волос, как у куста, и глаза Бэмби. Телосложение — размах. Наверно, сильный, но не особо осознает это. Эталонный Алеша, Лешенька, такой вот пастух, дояр: дамы, поберегите молочные железы. Это вам не тощий наркоман Владик. Правда? — Мне посоветовали с тобой пообщаться, — говорит Леша. — Сказали, что ты тихая, спокойная. То, что нужно. И лицо у тебя симпатичное… глаза только усталые. Мало спишь? — Не очень красиво называть женщину «усталой». Я знаю, что я заморыш, утешаюсь, что мои синяки — это поцелуй луны, а одутловатое лицо героиновой торчихи — готика. — Извини. Я вообще не об этом. Мне хочется общаться с тобой. — Почему ты не написал мне? Чего так крипово меня в метре от женского туалета ловить? — Мне сказали, что ты никому не отвечаешь. — Да. Я хикка-чмоня. — Это что-то из аниме? Это типа альт? — Оно самое. Леру рубит на ходу, и она, сделав неловкий шаг, будто подстреленная в коленях, падает. Леша ее ловит и прижимает к своей широкой и теплой груди. Сердце его бьется медленно, слишком медленно, как у слона. Наш слон. — Тебя, может, до дома проводить? — спрашивает Алеша. — Выглядишь очень сонной. А давай. XIX. Будь Леша — Владиком, а Лера — некоей Палексией Матюшевской, то такой жест заботы окончился бы весьма влажным и грязным кримпаем, приготовленным с разбитой яичной скорлупой, слюной-комплиментом от шеф-повара и двумя видами стафилококка. Однако, это Лера и некий Леша. И проходит все не так, как в дурной порнухе для намефедроненных эджлордов школьной курилки. Леша разогревает замороженные чебуреки в микроволновке, пока Лера рассказывает о Марине. Марина. Свет очей моих, звон ушей моих, кровь артерий и символ веры. Чудесный колосок, самая прекрасная женщина в жизни Леры. Марины больше нет. Микроволновка издает капризный писк, и Леша берет раскаленную керамическую тарелку и обжигается. Обоженные пальцы сразу сует в рот, как ребенок. Кухню заполняет аромат мяса механической обвалки, дешевых ароматизаторов. — Что с ней стало? — спрашивает Леша, хватает случайную тряпку со стола и вытаскивает пышущую жаром тарелку. — Она умерла. — В смысле? Насовсем? — Я так не думаю, но это зависит от моих стараний. Леша ставит тарелку перед Лерой. Уродливые, похожие на куски кожи с сильным пост-акне чебуреки окружены каемочкой из прекрасных полевых цветов. Выглядит блюдо не очень привлекательно, но это почти все, что было в холодильнике Леры. — Может, стоило пожарить на сковородке? — спрашивает Леша. — Нет… я привыкла есть из микроволновки. Это величайшее изобретение человечества. Лера молчит некоторое время и говорит скороговоркой: — У Марины в деревне даже микроволновки не было когда я с ней познакомилась она не умела ею пользоваться мама не научила было лень сама включала знаешь Марина боялась звуков микроволновки как она гудит грозно осатанело как писк издает в конце когда все готово представляешь это гу-у-у как будто призрак воет и Марина боялась я ее учила понимаешь я ее учила микроволновкой пользоваться а она меня молиться. — Клево. Вы были подруги? — Да. Лучшие и единственные. Больше у меня никого не было. — А что с ней стало? — Она умерла. Леша говорит: а. Это все еще та Марина. — Было бы очень цинично со стороны жизни, если бы у меня умерло сразу две Марины. Я бы себе бошку нахуй прострелила, если бы это произошло дважды. — Ты материшься? — Да. Иногда. Прости, наверно. — Эм, ну, я вообще не то чтобы какой-то зашоренный… я считаю, что девушки могут иметь собственное мнение или материться… просто меня дергает каждый раз, не знаю. Стоило в колледже привыкнуть. — Клево. Чебуреки остывают. Леша говорит: — Угощайся. — Спасибо. Лера впивается в горячий чебурек с остервением львицы, впивающейся в падаль. По пальцам струится обжигающий мясной сок, между зубов вязнет резиновая плоть неопределенного животного-уродца, сотканного из свиных хрящей, куриных лап, коровьих жил в единый фарш третьей категории механической обвалки. Из всего этого торжества вкуса самое тошнотворное — дешевый лук. Даже не доев пищу настоящих сильных женщин, Лера решает твердо проблеваться по окончанию трапезы — успеть до того, как желудок переварит. — Ты классная, — невпопад говорит Леша. — У тебя нет никаких зависимостей? — спрашивает Лера. — Нет… я даже шампанское не пью. — У меня друг наркоман. Я вот и спрашиваю. Интересно стало. — Наркоман? И что он делает? — Наркоманит. Не без удовольствия. — А… как? — В основном нюхает или пьет. У них есть слово смешное — «паппать». Это от английского to pop. Означает выдавливать таблетки из блистера и принимать внутрь. Паппает всякие лекарства, я не разбираюсь. Смешное слово. Созвучно с «попа». — Он не лечится? — А зачем? — Ну… это неправильно — употреблять наркотики. Лера жует чебурек, проглатывает и говорит: — Не знаю. Как по мне, ему идет. Но, естественно, она осуждает. Ее так клонит в сон. Надо бы проводить Лешу, проблеваться и уснуть. X. Это была их разница: Марина вставала на колени ради молитвы, просьбы, раскаяния, артикулируя онемевшими губами и выдыхая переливы еле слышимых звуков. Под ее коленями всегда была мозаика церкви, настоящая или образная. Лера вставала на колени, чтобы проблеваться. Каждый раз. XI. Нужно проспаться. XII. Музыка бьет гулкими раскатами за кафельными стенами туалета. Влад сидит в кабинке, на грязном унитазе, но с сидушкой. Пространство вокруг заливает фиолетовый полусвет. Где-то сбоку звучат невнятные разговоры, бубнят какие-то люди-тени, может, друзья, может, чужие. Может, им надо руку пожать, а может, по лицу въебать. Неизвестно. Влад сидит и в неадекватном состоянии режет себе руки канцелярским ножом. Грязная, черная в фиолетовом полусвете кровь стекает на зассанный кафель. В голове Владика сейчас происходят такие сложные процессы, что он сам понять не может, но швыряет его между эйфорией и демонстративным селфхармом. «Какое же я чмо», — думает Влад. Селфхарм — это совершенно бабье дело, но он сейчас в таком размотанном состоянии, будто спутавшиеся проводные наушники. Когда Влад выходит из кабинки, то встречает своего друга Пэйна, длинноволосого шатена пятнадцати лет, по-подростковому субтильного, по-наркомански судорожного и резкого. Его косматая голова елозит лицом по раковине. Можно различить характерный звук вдыхания: носиком шмыгает, наверно, заболел. Влад спускает рукава кофты так, чтобы не было видно свежие порезы. В голове уже крутится карусель эндорфинов — последствие самоповреждения. Пэйн поднимает голову и замечает в отражении зеркала вытянутую фигуру Влада. Оборачивается и скалится, уткнув кисти в край раковины. — Влад, Владик, вот ты где-е! Мы тебя потеряли. Че дел? — Ссал, — отвечает Влад и показательно дергает «собачку» на ширинке вверх. За спиной Пэйна виднеется черный экранчик телефон, положенный на раковину и испачканный в белой пудре. Между пальцев торчит скрученная купюра в пять рублей. — Иди сюда, — говорит мелкий и сам же лезет к Владу, обхватывая руками контур лица. — А-ам! Он проводит языком по скуле Владика, затем впивается в кожу зубами. Влад ругается матом и толкает обнюханного школьника: — Долбоеб, что за пидарасня? — Владик, я так сейчас хочу человечи-ины. Влад, я хочу съесть человека. Интересно, какие люди на вкус! — Я в твои пятнадцать книжки читал. В них и вычитал, что человек на вкус — это длинная свинина. Вопрос закрыт. Мне неприятны каннибалистические домогательства со стороны пятнадцатилетнего патлатого нефора, сечешь? — Влад, какие домогательства? Я просто соскучился по тебе. — Уебывай. И Влад сам же покидает туалет, ныряя обратно в аквариумное пространство клуба. Громкая музыка. Приглушенный синеватый свет. Незнакомые люди — не особо много, это четверг. За угловым столиком сидят двое друзей Влада. Один — длинноволосый жгучий брюнет Дамир, расплавленный наркотиками по столу, второй — лысый плечистый Рома, Ромчик, в белом худаке, белых штанах и белых кроссовках, как привидение, и лицо у него какого-то побитого скинхеда — черты лица монументальные, холодные, но сам по себе человек самый добрый из компании. Оба в состоянии полудремы, и окружает их неоновый полусумрак. Влад садится с краю дивана и свешивает руки. Из-под длинных рукавов капает черная, как нефть, кровь и расплывается по грязному полу клуба. XIII. Это своеобразный кровавый спорт с тотализатором. И ставки понижать никто не планирует.