Ты не здесь

      Майский ветер приятно перебирал волосы, пока солнце скрывалось за холмом. Джисон сидел вместе с Минхо на зелёной свежей траве, посматривая на последние лучи солнца и багровые разводы по небу. Джисон про себя подметил, что впервые видел такой красивый закат.       — У тебя разбиты коленки, — тревожным голосом выдаёт Минхо, дотрагиваясь до оголённой коленки с разодранной кожей и капельками засохшей крови.       Джисон смотрит на его руку, на свою коленку. Он и не помнит, где поранил их, потому что для него это было не важно.       — У меня разбита душа, Минхо, это куда больнее.       С таким высказыванием тяжело спорить, так что Минхо отворачивается обратно к закату.       Его рука перемещается обратно на землю рядом с телом и Джисон внимательно за этим следит. На Минхо лёгкая белая рубашка, через которую просвечивается кожа. На шее его излюбленный кулон с натуральным камнем, который тот купил в каком-то переходе у милой бабушки в розовом головном уборе, по его рассказам. Волосы были всё того же оттенка горького шоколада. Они падали небрежно, но одновременно с этим идеально на лицо Минхо.       Джисон мог сказать, что смотреть вот так вблизи на его лицо было прекрасно. Он мог следить за сменяющимися эмоциями и за движением его глаз. Особым видом искусства для Джисона были моменты, когда Минхо прислонял свои идеальные руки к подбородку. Наверное, если бы он был художником, он бы нарисовал это со всех возможных ракурсов и устроил бы выставку, но Джисон не рисовал, зато очень хорошо помнил. Помнил каждую деталь во внешности Минхо и, несмотря на это, всё с таким же заинтересованным видом, как в первый раз, смотрел на это.       Он уже хотел было прикоснуться к лицу Минхо, когда услышал голоса позади себя и обернулся. Толпа людей в чёрной стояла кругом, заслоняя вид своими спинами. Джисон уже и забыл, что находился на похоронах.       Он встал с травы и подошёл к людям, краем глаза увидев, что Минхо последовал за ним.       Гроб был чёрный и лакированный до такой степени, что в крышке отражались кроны деревьев и краешек голубо-розового чистого неба. На крышке были тёмно-алые цветы, будто налитые кровью. Джисон такие любит.       — Можете попрощаться в последний раз, — произнёс мужской голос, Джисон не успел заметить его обладателя.       Женщина, стоящая перед ним, кажется, его тётя по маминой линии, прошла к гробу, он же проследовал за ней. Первое, что заметил Джисон это белую шелковистую обивку и белые бутоны лилии. Второе, что он увидел был парень в костюме. Парень был в костюме со струящейся блузкой за место рубашки и без пиджака, только в жилетке, у Джисона был такой же набор. Он носил его на всякие интеллигентные сборища на работе его мамы.       Джисон перевёл взгляд выше и не совсем поверил в исправность его глаз, ведь парень в гробу был Джисоном. Бледным, как будто у него была тяжелая стадия анемии, и холодным, будто его заперли на пару часов в морозилке.       Джисон обернулся в надежде, что Минхо прошёл за ним, но того не было. Минхо не было ни позади Джисона, ни где-либо ещё среди похорон. Минхо исчез, ведь он был лишь плодом его воображения.       Джисон мёртв, его вены были порезаны так глубоко, что никто бы уже не смог с этим помочь, даже если бы вовремя пришёл на помощь. Джисон вспомнил ту боль, что переполняла его, когда он это делал. Эта боль так сильно разрывала его сердце, что прикосновение лезвий к коже почти не ощущалось. Он попытался вспомнить, что же вызвало эту боль, но воспоминания давались с трудом.       Он вспомнил, как сидел полу в своей комнатке дома над круглосуточным магазином. Слушал непрекращающийся звон колокольчика на двери этого магазина через открытое окно. В его руке был телефон с кажется открытым ТикТоком, где он хотя бы как-то пытался отвлечься. А потом сильная боль, скапывающая кровь и запах метала наполняющий комнату.       — Говорят у него последние месяцы были сильные проблемы со сном и эмоциональным состоянием, — проговорил женский голос где-то неподалёку от Хана, вырывая его из воспоминаний.       Он снова огляделся и увидел своего друга Феликса, в захлёб плачущего на плече их администратора из кафешки, где они вместе работали.       — Я же говорил ему обратиться за помощью, — периодически всхлипывая, говорил Феликс, — Почему он продолжил закрываться в себе?       Джисону хотелось подойти и обнять того. Мимолетное желание, растёкшееся по нему, но он не смог даже прикоснуться до руки друга, не то, что обнять. Но, к его счастью, их администратор, Банчан, обнял того и прижал к себе крепче, и, чтобы успокоить, произнёс:       — Он ведь улыбался нам всем и почти также складно, как и раньше, обслуживал людей. Мы не можем винить его за то, что он не мог открыться.       Джисон вспомнил. Он работал, общался с людьми, всё было привычно. Было только одно но: внутри него образовалась пустота, внутри него будто закончился свет, производящий энергию. Джисон делал всё на автомате, на автомате улыбался, на автомате ходил на работу. Но пустота росла, сердце предательски болело, так будто вырви он его сейчас рукой — ему бы стало легче.       Возможно, его последней отдушиной стал Ли Минхо, с которым он переписывался периодически. Его островок здравости и тёплых чувств. Ли Минхо был мил, был добр. Он был прекрасен, если говорить кратко. И в жизни такого прекрасного Ли Минхо, к сожалению, Джисон себя не видел. Он бы запачкал чёрной краской все белые простыни Минхо, если тот его впустил. Джисон устал от своих запачканных до такой степени, что пятна уже стали одним цветом, он не хотел кому-то такого же.       И несмотря на это в его душе была капелька надежды, что Минхо примет его и позволит запачкать простыни. Он надеялся, что тот и правда позволит, ведь Минхо, кажется, проявлял какие-то неоднозначные знаки. Он говорил Джисону какой он красивый, он гулял с ним после своей работы, покупал кашу, когда тот болел. Джисону показалось на мгновение, что у Минхо к нему искрение сильные чувства. Минхо будто весь требовал внимания Джисона, он весь восторгался им и весь скучал по нему.       И Джисону, кажется, лишь показалось. Минхо начал пропадать, перестал гулять с ним после своей работы. Он даже не объяснялся. Он просто пропал.       В ту ночь Джисон написал ему в надежде разобраться. Минхо снова накормил его очередными завтраками и сказал, что просто очень занят. Джисон даже не понял почему не поверил. Всё было очень не вовремя, всё смешалось, всё сложилось невовремя.       В комнате запахло железом, так сильно, что даже захотелось стошнить, но у Джисона уже не было сил идти куда-то. Он завалился на правый бок, теряя опору в виде комода. Его взгляд был направлен на единственный источник света — включенный экран телефона.       Последнее, что увидел Джисон, когда закрывал глаза, уведомление на телефон гласящее «Ты мне кажется нравишься, бельчонок».       Наверное, он бы порадовался при другом раскладе, но в этом — его глаза уже почти закрылись к тому моменту, как Минхо написал. Да и веры в то, что тот говорил правду уже не было. Сил на веру не осталось.       Раздавался громкий звук ударов земли о деревянный гроб. Джисон ещё раз огляделся в надежде увидеть Минхо, но того там не было.       Вот так Минхо всегда хотел увидеть его. Джисон знал, что это всегда была лож, лишь бы он не обижался, но было больно подтвердить это. Если бы Джисону сказали, что даже после смерти он почувствует боль, он бы, наверное, не умирал. Хотя ему однозначно нравилось стоят среди толпы и одновременно с этим не стоят в ней вовсе. Никто не мог увидеть, как у него потекли слёзы, никто не мог увидеть, как он судорожно оборачивался, лишь бы найти знакомое лицо в толпе. Никто не мог увидеть, как низко он пал в своей вере в искренность человека.       Джисон оглядел каждого человека, каждую тень за деревьями, каждую проезжающую мимо машину. Он даже сейчас не терял надежды, но Минхо не пришёл. Минхо не пришёл даже на его похороны.       Боль, пронзающая его сердце вновь ощутилась в его теле и Джисон упал на колени. Те самые, что уже где-то ранее содрал. Стало побаливать от удара о землю, но больнее было видеть, как гроб закидали всей землёй, что была, а люди начали расходиться.       Джисон мёртв, но боль всё ещё жива. Она уже никогда не умрёт.