Она моя женщина

За столом регистратора нас уместилось трое: Нина Дмитриевна, Сергей Анатольевич и я. Дежурство начиналось лениво — обход мы уже совершили, новых пациентов не поступило, а в ординаторской сидеть в такой вечер было попросту скучно. Вот так мы и оказались в приемном всем скопом. — Геннадий Ильич, вы сколько у нас работаете? — спросила Нина, вычерчивая карандашом геометрические фигуры на чьей-то медицинской карте. — 13 июня пришел, — ответил я без запинки. — То-то я и думаю, что где-то год. Так, а ты, Сережка… — Смотрите-ка, идет! — заговорщически прошептал Куликов, перебивая Нину. — Как всегда, в сопровождении. Медом ему, что ли, намазано тут? Я мгновенно вспыхнул от неудовольствия. На пороге нашего отделения объявился высокий мужчина в дорогом синем костюме и неизменно красном галстуке. Его правая рука обхватывала увесистый букет — тоже красных — роз. Мое сердце ухнуло, кровь прилила к щекам, окрашивая их в пунцовый. Быстро выскочив из-за стола, я бросился наперерез чиновнику. — Здравствуйте! С цветами в хирургию нельзя, — без обиняков начал я, — вам придется оставить их на улице, Анатолий Борисыч. Лицо Аленикова перекосилось от раздражения: он явно не был готов к препятствию в виде меня. — Букет будет стоять в кабинете, а не в операционной. Я не понимаю, в чем проблема. — Боюсь, это невозможно, — я вымученно улыбнулся. — Нина Дмитриевна, ну не придумал же я эти правила, верно? — обернувшись через плечо, я с молящим взором уставился на Дубровскую. По счастью, Нина внимательно следила за нашими препирательствами и оттого убедительно мне подыграла. — Э-э, да… Анатолий Борисович, нам запрещено приносить в отделение букеты. Они могут быть опасны для некоторых больных. Алеников насупился, пока обдумывал услышанное. В конечном итоге слова регистратора возымели эффект на непробиваемого чиновника, и он передал цветы своему помощнику, тут же унесшему их прочь. Во мне пробудилось злорадство, но упивался я им недолго: ровно до следующей реплики Анатолия. — Ирина Алексеевна у себя? Я прикрыл глаза от боли, полоснувшей мое сердце. Этот мерзавец, которого я ненавидел всей душой, направлялся в кабинет самой важной для меня женщины. Женщины, не знавшей о моей любви к ней.

***

К Ирине Павловой я с первого рабочего дня в Склифе — так ласково и гордо мы называли наш институт скорой помощи — относился исключительно положительно. Типичный руководитель, она требовала от нас столько, сколько было необходимо, и немножко больше того. Испытывая к нам благодарность, когда мы перерабатывали, Ирина Алексеевна успешно добивалась премий для всего отделения, помнила о днях рождения своих подчиненных, не пренебрегала совместными корпоративами. Я не имел ни единого конфликта с начальницей и делал все возможное, чтобы ей не было стыдно за мою работу. Спустя девять долгих месяцев нашего сотрудничества, мы вместе оказались на торжестве, посвященном круглой дате Склифа. Ирина Алексеевна, одетая, по обыкновению, со вкусом, сидела за дальним столиком в полном одиночестве, и я решил развлечь ее разговорами. Прежде мы общались только о врачебных делах и мало знали о частной жизни друг друга. Я был поражен, что беседа чуть ли не с первых секунд захлестнула нас с головой, а под конец вечера мы уже практически подружились. После праздника я пригласил Ирину Алексеевну прогуляться по весенней Москве, все еще находясь под впечатлением от глубины ее внутреннего мира. Неизвестно, сколько мы в тот день бродили, но в какой-то момент я стал замечать, что моя начальница буквально ежится от холода. Мысленно обругав себя за подобное допущение, я стянул с себя пальто и укрыл им озябшие плечи Ирины. — А вы как же? — с сомнением уточнила она. — А я не замерз, Ирина Алексеевна. Мне вообще хорошо! И это было правдой: меня согревали тепло общения и принятый на грудь алкоголь. В ту ночь я переспал с мыслью об этой женщине, а утром окончательно понял, что по уши влюбился в Ирину Павлову.

***

Последующие дни, в которых не присутствовало моей начальницы, расценивались мной, как прожитые зря. Я крутился около нее по любому поводу, пытаясь услужить в меру своих способностей и сил. Если случалось ЧП и нам привозили десятки пострадавших, я всегда бросался на выручку, выполняя каждое поручение Ирины. Помимо помощи в рабочих делах, я старался проявлять галантность. Та сама цвела во мне буйным цветом близ объекта моей любви. Мне было легко и приятно подавать Ирине руку, открывать перед ней дверь, пропускать вперед, угощать кофе и все в этом ключе. Очевидно, и ей нравилось такое отношение, потому как однажды Ирина пошутила: — Если бы я встретила вас в молодости, сразу бы влюбилась в вашу обходительность. Как-то раз, открыв рот, я загляделся на ее фигуру, напрочь забыв о родственниках пациента, которым докладывал о результатах операции. Ирина стремительно мчалась мимо: ее пшеничные волосы стройно взлетали от каждого шага, белый халат пузырился за спиной, открывая моему взору вид на безупречные женские ноги. От представшей картины мое сердце тоскливо и бурно заколотилось, моля сделать хоть что-нибудь. Я мечтал незамедлительно остановить заведующую, прижаться к ней, вдохнуть интригующий аромат светлых локонов… Да много чего еще я желал, связанного с этой не принадлежащей мне женщиной. Так выходило, что она не считалась первой красавицей отделения. О ней как о даме не говорили мои коллеги-мужчины, на нее даже не засматривались. Ирину Павлову на работе либо уважали, либо ненавидели, третьего не предполагалось. А я, наперекор обстоятельствам, будто был рожден улавливать ее особую женскую энергию и шарм, дурманящие меня до кончиков пальцев. Каюсь, грешен — Ирина не являлась моим единственным увлечением. С тем же трепетом я относился и к Склифу. Меня интересовал каждый процесс, происходящий в коридорах института, благодарности пациентов окрыляли, а угрозы и крики возмущения резали ножом, более острым, чем скальпель. Я появлялся на работе в том числе в выходные, и мои коллеги скоро к этому привыкли, хотя на первых порах открыто осуждали, мол: «Для чего? Усталый хирург никому не нужен». Одна Ирина никогда меня не порицала. Что и говорить, она сама пропадала на работе дольше, чем рекомендовал Трудовой кодекс. Легко можно догадаться, что отпуск воспринимался мной как наказание. Не то чтобы я не любил отдыхать, нет. Просто я хотел быть в центре событий, рядом с ней. Когда откладывать отдых стало невозможно, я, скрепя сердце, ушел. Решил проехаться по Золотому кольцу, как давно мечтал. Увы, мое возвращение в Склиф оказалось омрачено наступлением одного из самых скверных периодов моей жизни.

***

Поначалу я не обращал на этого человека никакого внимания. Анатолий Борисович Алеников, рядовой чиновник из Минздрава, еще во время моего отпуска договорился о тестировании дорогостоящего медицинского оборудования в нашем отделении. По воле главврача, Ирине пришлось работать с Алениковым в паре и курировать данный «проект» (при ее-то рабочей нагрузке!). Так или иначе, приборы были исправны, чиновник ненавязчиво заглядывал с инспекциями, наша заведующая была спокойна и я тоже не волновался. Все переменилось внезапно. Как-то по производственной необходимости мне потребовалась срочная подпись начальницы, и я явился в ее кабинет. Анатолий был там. Сперва я даже растерялся от его откровенного, почти неприличного интереса к женщине, которая по всем канонам и законам жанра должна была быть моей. Как он смотрел на Ирину!.. Склонив голову на бок и растянув губы в расслабленной улыбке, Анатолий внимательно наблюдал за каждым движением аккуратной женской руки, выводящей на моем документе фамилию: «Павлова». Затем его сияющие глаза заскользили от стройных икр к обнаженным коленям, выше — к груди Ирины, и поднялись и к золотистым волосам. Я до скрипа стиснул зубы, еле сдерживаясь, чтобы не затянуть потуже красный галстук на шее Аленикова. — Все в порядке? Голос Ирины отрезвил меня, и я, кое-как выдавив из себя улыбку, вынужденно отступил. Уже в коридоре, подперев спиной только что затворенною мной дверь, я попытался успокоиться и собрать мысли воедино. Я и не знал, что у меня был конкурент. Помыслить об этом не мог! Какое-то необъяснимое малоприятное чувство родилось в моей груди и сжало своими щупальцами больное сердце. Лишь спустя время я понял, что это была страшная ревность. Одно радовало — Алеников не баловал посещениями. Около трех раз в месяц он бывал здесь, не упуская шанса увидеться с нашей заведующей. После очередного визита чиновника, когда тот позволил себе поцеловать руку Ирины прямо на моих глазах, я обреченно схватился за голову. Дело принимало серьезные обороты. Казалось бы, ну что трудного сказать Ирине о чувствах? У меня был на это ответ. Прежде всего, я опасался, что она разозлится и навсегда лишит меня своего общения. Или что еще хуже, уволит с концами. И тогда я потерял бы все, чем дорожил. К тому же, Ирина не показывала романтической симпатии ко мне, и я не мог просто так взять и обрушиться на нее с признанием и поцелуем, хотя, боже правый, как же я желал ее близости! — Вы производите впечатление человека, полного отчаяния, — пропела Ирина где-то над моим ухом. Я вздрогнул. Она застала меня, одиноко сгорбившегося на кровати в ординаторской, совершенно врасплох. — Что с вами, Гена? Вы который день сам не свой. Я впервые слышал, чтобы она так по-домашнему меня называла. Опустившись рядом со мной на покрывало, Ирина принялась ласково водить ладонью по моей спине. Я был готов отдать все на свете, лишь бы она не останавливалась, лишь бы наше единение продлилось еще на миг. — Давление. Сейчас пройдет. Не волнуйтесь, — успокоил ее я. Это было две недели назад, а теперь… …а теперь я исподлобья глядел на спину удаляющегося Аленикова, у которого только что беспощадно отбил букет. Нина, незаметно подкравшаяся ко мне, коротко дернула меня за рукав: — Может расскажете, за что вы так его ненавидите? Протяжно выдохнув, я повернулся к регистратору. Наша замечательная Нина терпеливо, но напрасно ожидала моих пояснений. Признаваться одной женщине в слабости к другой было абсолютно не в моем стиле, поэтому я отрицательно замотал головой. — Пора вам, Геннадий Ильич, излить душу. И если не мне, вы сами знаете кому. Разумеется, я знал, и, наконец-то, почувствовал, что готов к этому нелегкому шагу.

***

От ослепляющих лучей летнего солнца мне пришлось спрятаться под навесом у входа в вестибюль Склифа. Покончив с сигаретой, ничуть не добавившей мне спокойствия, я принялся оттягивать узел своего неброского галстука. Время текло вязко, томительно. Я ждал. Отличающаяся внезапностью маневров, Ирина вихрем вылетела из отделения, и я, не сразу опомнившись, кинулся ей вслед. Заведующая сокращала расстояние с припаркованным поодаль такси и, кажется, именно ее и ожидала машина. Продуманный от и до, мой план признания в любви рушился на глазах, меня охватила паника. — Ирина Алексеевна!.. Определенно, мой голос прозвучал выше, чем обычно. Слово за слово, нелепые фразы, что-то вроде: «У меня к вам важный разговор» или «Прошу вас, это срочно». Она с любопытством смотрела на меня, то и дело опускаясь глазами к галстуку. Мне чудилось, что Ирина едва сдерживает усмешку от моего внешнего вида. Я совсем стушевался, но отступать не смел. — Вы должны знать, — просипел я, поймав ее взгляд, — что я люблю вас. — Что? — Люблю, — я облизал спекшиеся губы. — С того самого дня, как мы гуляли с вами по вечерней Москве, помните? Ее глаза выражали высшую степень потрясения. Любой намек на смех исчез, лицо заметно вытянулось. — Признаюсь, это прозвучало неожиданно, — вцепившись в ручку такси, выронила Ирина. — Вы извините, Геннадий Ильич. Мне ехать нужно, — я наблюдал, как ее пальцы нервно обхватывают пыльный верх уже приоткрытой дверцы. — Это не из-за того, что вы сказали. Просто я очень тороплюсь. — Да-да, я понимаю, — я тут же замахал руками, отступая от нее, хмурясь и глядя себе под ноги. — Простите, — пробормотала она и скрылась в салоне автомобиля. Ирина уехала, а я еще долго стоял на месте, удрученно качая головой. На следующий день она вела себя точно так же, как и всегда. Как следствие моей откровенности между нами возникло легкое напряжение, но Ирина не избегала меня. Это успокаивало, так как оставалась надежда, что у нас в будущем могло что-то получится. Ей необходимо было разобраться в отношении ко мне, и я стоически ждал разрешения своей участи. Между тем близилась плановая проверка нашего отделения. Ирина задерживалась на работе чуть ли не до полуночи, а в восемь утра вновь приводила дела в порядок, запершись в своем кабинете. После ряда оперативных вмешательств, я вызвался ей помочь, и она с энтузиазмом приняла сие предложение, несказанно меня обрадовав. Мы кропотливо трудились, сидя напротив друг друга и изредка цитируя выдержки из отчетов. В 23:10 Ирина мягко толкнула меня в плечо. Я и не заметил, как она поднялась с места. — Уже поздно, поедемте по домам. Я провел пальцами по собственным векам, стараясь отогнать сонливость. — Устали? — прочитал я по ее губам. — О, я чувствую себя прекрасно, доктор! Она так искренне улыбнулась, что у меня перехватило дух. Тем вечером мы снова прогуливались вдвоем, впрочем, на этот раз не бесцельно — мы шли к метро. Интуиция подсказывала мне, что я должен опять заговорить с Ириной о нас двоих. Выяснить, что она чувствует и каковы реальные прогнозы на наши отношения. Набравшись смелости, я остановил мою спутницу и опустил ладони на ее плечи. — Ирина, я ни к чему вас не принуждаю, но… — я сглотнул, подбирая слова. — Скажите, у меня вообще есть шанс? Она, выждав паузу, изможденно выдохнула: — Ген, поцелуй меня уже. Я не поверил своим ушам. Растерянно хлопая глазами, я смотрел на нее секунду, другую, третью… Что-то щелкнуло в мозгу и я наклонился, прикрывая веки. Я целовал эту женщину с такой жаждой, будто она олицетворяла оазис с чистой водой, расположенный посреди пустыни, а я был путником, набредшим на него на исходе последних сил. Уносясь в водоворот этого источника, я потерял счет времени, и Ирина первая разорвала наш контакт. — Если мы не поторопимся, метро закроют, — прерывисто пробормотала она, для верности запечатывая прохладными пальцами мои горячие губы. Я так опьянел от произошедшего, что не помнил, как мы добрались до станции.

***

Анатолия Аленикова я увидел спустя пять дней. Наученный горьким опытом, он явился в отделение без цветов, и я высоко оценил его способность к работе над ошибками. Чиновник выглядел напряженным, даже немного больным, судя по нездоровому оттенку его кожи. Но он не числился моим пациентом, следовательно, меня не тревожило его состояние. — Анатолий Борисыч, есть разговор. — У меня встреча с Ириной Алексеевной, — грубо заметил он. Или же мне только казалось, что вежливость не была ему свойственна? Я допускал, что мог быть необъективным по отношению к этому человеку. — Она все равно сейчас оперирует. — Ладно, что там у вас? — снизошел Анатолий. — Прогуляемся? Я повел посетителя в больничный дворик, подальше от любопытных глаз. Мы встали у импровизированной баскетбольной площадки, образовавшейся когда-то по инициативе моих коллег. Неспешно выудив из кармана брюк пачку сигарет, я предложил Аленикову закурить. Тот отказался. — Вы приехали к Ирине Алексеевне не по деловому вопросу, — уверенно произнес я, выпуская дым. — Она вам симпатична, и вы ищите повод, чтобы лишний раз с ней увидеться. Я прав? — Что вы несете, Геннадий Ильич? — усмехнулся чиновник. — Сами себя слышите или прокурили мозги уже? — он отчего-то сочувственно похлопал меня по плечу. Однако упрямства мне было не занимать. — Она моя женщина, Анатолий Борисыч. — Да что вы говорите… — его серые глаза, неизменно напоминающие мне стальной клинок, изучающе прошлись по моему облику. Несомненно, ему трудно было поверить, чтобы такой седеющий, полноватый простак, вроде меня, мог завоевать эффектную, красивую женщину. Какой я ему соперник? Я прекрасно осознавал, что мне просто повезло понравиться Ирине первым. Хотя с другой стороны, разве я недостаточно над этим работал? Ведь именно мое стремление окружить ее поддержкой и заботой, мое желание выделять только ее среди всех женщин, наконец, моя искренняя любовь к ней сделали свое дело. — Мы теперь вместе. Я очень люблю ее и не позволю вам между нами встать. — Вот как, — протянул Алеников, желваки которого заходили ходуном. Я не знал, чего от него ожидать. Откровенно говоря, в глубине души я все же рассчитывал на благоразумие Анатолия. Министерским работникам не пристало лезть в драку: репутация и должность для них дороже золота, таким не разбрасываются. Словно прочитав мои мысли, Анатолий Борисыч молча развернулся и пошел прочь. Я же, внутренне ликуя, медленно двинулся по его следу, желая лично убедиться в его окончательном уходе с территории Склифа. Вероятно, судьба хотела еще потрепать мои нервы, так как не пройдя и сотни шагов, Алеников вдруг замер, будто вспомнил о чем-то важном. Продолжая свой путь, я видел, как чиновник извлекает нечто бестелесное из недр своего пиджака. Я настороженно остановился в паре метров от Анатолия, снова наполняясь беспокойством. — Передайте это Ирине Алексеевне, — Алеников протянул мне глянцевую визитную карточку, и я с любопытством всмотрелся в нее. — Скажите ей, что я… уезжаю. По любым вопросам, связанным с нашим проектом, она может позвонить моему коллеге, номер там указан, — я кивнул, подтверждая, что все понял. — Ну а с вами, Геннадий Ильич, мы еще встретимся. Уж будьте уверены, — многозначительно добавил он, махнув указательным пальцем почти у самого моего носа. Позже я выяснил, что Анатолий Борисыч улетел вместе с сыном в Швейцарию, чтобы устроить того в университет. Его возвращение наверняка обернется для меня ворохом проблем, так как подобные Аленикову люди в целом не имеют привычки прощать другим резкость слов и чрезмерную дерзость. Ну и плевать. Мне некогда об этом думать. Моя женщина была со мной, а значит, я все сделал правильно.