Тёплые звёзды.

      Холодные ночи давно наступили. Где-то там, за окном, совсем высоко и далеко прячется за пушистыми серыми облаками небо, усыпанное россыпью звёзд. Редко бывают ночи, когда тучи позволяют взглянуть на небеса. Боятся, наверное, что простудятся. Если так подумать, облака ведь, как мягкий плед, в своих объятиях согревающий от знойной погоды. Как вязаный шарф, который спасает от прохладного ветра. Как бабушкин свитер, в котором не страшны никакие морозы.       Старые батареи не спасали. На столе позабытые опустевшие кружки, а в воздухе до сих пор витают нотки лесных ягод и каких-то цветов. Темнота не пугала совсем, развеянная желтоватым светом ночника, похожего на месяц. Кажется, украли его прямиком с неба, чтобы ему не было так одиноко и холодно. А звёзды скучают, как и небо. И месяц скучает, конечно. А оттого светит тускло, по-искреннему тепло. Но ему совсем не грустно, ведь скоро он снова выглянет на небесах, улыбнётся всем звездам своим чудесным блеском, может даже повидает солнце. Но после этого всё равно вернётся в эту комнату, чтобы никто не боялся темноты. Чтобы двум чудакам не было так одиноко, холодно и печально.       Антонио касается чужого лица так же робко и аккуратно, как когда-то первый раз в своей жизни касался скрипки. Когда в его руках оказалась не просто вещица, а целое произведение искусства, руки его подрагивали от волнения, но держали ловко, чтобы, не дай Бог, не уронить, не сломать такую хрупкую красоту. Сейчас его ладони покоятся на горячо любимом лице, а руки трясутся, как тогда, от волнения. Потому что Эндрю — произведение искусства, которое страшно было уронить и сломать сильнее скрипки. И как когда-то он любовался ею, такой необычной и изящной, теперь он любуется чужим прекрасным лицом. Эндрю хрупок, как тонкий лёд в начале осени. И ладонями касаясь нездорово худощавого лица, скрипач боялся оставить новых шрамов, пока поглаживает старые.       Белые линии соединяют звёзды в созвездия, а оттого Эндрю — целый Млечный Путь, как считал Антонио. Он выводил непонятные линии на его лице, чуть этим щекоча. Он творил, пробуждая всего своего гения от нежности и любви. И хоть он вовсе не художник, и рисует что-то сомнительное и одному ему известное, от этого на лице его расцветала улыбка, и в груди приятно трепетало. Эндрю розовел, как розовеет постепенно закат у неизведанного горизонта, всё расплываясь по ясному небу.       И если бы кто-то задал Антонио вопрос, что он выберет: луну или звёзды, он без сомнений бы ответил — глаза Эндрю. Потому что в них улыбается самое красивое кровавое полнолуние и блестят звёзды, совсем не похожие друг на друга, будто снежинки посыпались с его инеевых ресниц.       Когда Антонио делает паузы, разглядывая свою невидимую картину на любимом лице, в душе его играет самая красивая мелодия на скрипке, какая может выразить его необъятную любовь. Он надеялся, что Эндрю её слышал, и в его душе сейчас трепетно и нежно звучала она же.             Эндрю — точно ангел, сошедший к нему с небес.             Эндрю — просто Эндрю, и сердце от него всего то останавливалось, то колотилось с новой силой, потому что в Антонио бурлили чувства, невозможные описать существующими словами.       Если бы скрипач только мог через ноты передать всю красоту своего ангела: как пижамная рубашка, помятая сто раз, оголяла его острые ключицы, как его белоснежные волосы были похожи на растрёпанное облако, как сияли его глаза от любви и счастья и как была тепла его улыбка, и как тепло было в его объятиях, Антонио бы играл эту мелодию вечность, когда рядом не будет его.       Антонио улыбается, как дурак. А Эндрю очень нравится его счастливая улыбка, а ещё у него точь в точь такая же. Он шепчет совсем тихо, будто спрашивает самый сокровенный секрет:             — Что ты делаешь? —       И Антонио улыбается шире, и его щёки горят от смущения.       — Я рисую самые красивые созвездия, — говорит он, поглаживая белёсый шрам на переносице. —       Эндрю верит. Верит, что в его глазах блестят звёзды, что у него вместо шрамов созвездия. Верит, а сам подмечает, что Антонио похож на небо, и в его совсем чёрных бездонных глазах помещается целый космос.        Эндрю тычется куда-то в чужие ключицы своим носом, ища тепла, словно замёрзший кот, а Антонио прижимает его крепко, будто он сейчас исчезнет, как какое-то сонное видение. Утыкается своим орлиным носом в его мягкие, словно вата, волосы. И Антонио уверен — облака такие же мягкие, и надеется, что небу сейчас так же тепло.             Антонио скользит рукой по чужому позвоночнику так же умело, как скользит он по грифу скрипки.       В объятиях Эндрю уютно, как в объятиях мягкого пледа.       Эндрю обвивает свои руки вокруг чужой шеи, будто тёплый вязаный шарф.       Эндрю согревает своей любовью получше всяких бабушкиных свитеров и старых батарей.       Этой ночью никто не одинок, и никакой холод не страшен.