О винных кубках, древних стенах и опустошающих ветрах

Одри ощущает, как хмурость Фелонии и игривость Давида дополняют друг друга. Почти идеально. Они заполняют её израненную, опустошенную душу. Она молча, своей твердостью, он — громко, своей мягкостью и живностью. К ней хочется приникнуть, как к стене древнего замка, опоенного солнечным светом. Опереться спиной о тёплый пористый камень, провести пальцами по бороздам и в пятне солнечного света сползти на землю, опираясь спиной о камень. Остаться у стены, за стеной, под надежной защитой безымянный крепости, выдержавшей сотни набегов и битв. Когда-то эта крепость охраняла покой людей, и до сих пор способна подарить укрытие тем, кто в нем нуждается. Как же Одри нужна эта стена, глыба под спиной, твердыня у плеча, чтобы привалиться и не упасть. Стена, за которой можно спрятаться от любой опасности. Давид похож на золотой кубок, до краев наполненный холодной живительной влагой. Древний артефакт искусной работы лучшего из мастеров, украшенный драгоценными камнями и замысловатой гравировкой с гроздьями ягод по краю. Кубок этот винный, но вино из него давно выпили, и в колодезной воде остался лишь привкус забродившего винограда. Влага, дарующая жизнь, с каплей безумства. Живительный ледяной напиток, сводящий судорогой горло и пробуждающий прозрение. Вода из недр земли, намного более сладкая и нежная, чем вино. Оно не утолит жажду, лишь затуманит разум, опьяняя тело. Когда-то этот кубок был именно таким, но теперь суть его, как и цель, — иные. Вместо видений о прошлом и будущем, вместо мечтаний и тайн, в нем лишь ясное отражение мира и того, кто из кубка пьет. Они идеально дополняют друг друга и ее саму, всецело это Одри ощущает, когда они вдвоем ведут диалог между собой как бы через нее. Ощущение же настоящей безопасности настигает Одри утром, когда она готовит завтрак на всех, а эти двое появляются на кухне — как луч света, что пробивает утренний сумрак, и хмурая туча, следующая за ним по пятам. Давид проскальзывает в ее личную зону, незаметно накрывая своим ароматом — чем-то древеснам, густым и ярким. К радости нового дня и желанию заботиться добавляется ощущение легкости, которую Давид приносит с собой. Он воркует с ней, нежничает, поддразнивает, заставляет шевелиться и реагировать — все это похоже на настойчивые тычки пушистой лапой в бок. Одаривает комплиментами и заставляет забыть обо всех, кроме себя, сосредоточиться на том, кто она и где она, на моменте сейчас. И этим он будто смягчает Фелонию, которая бьет фактами, как плетью, скидывает самые тяжелые новости наковальней на голову. Но при этом, сама же стоит рядом, готовая под эту наковальню пойти вместе с тобой, держась за руки, сжимает пальцы до боли. В ее глазах столько злой честности и невероятного понимания, будто она просит прощения за то, что должна сделать больно, должна сбить с ног и уткнуть носом в грязь, и может только сказать: «Терпи!». Потому что сама терпит и не знает, как иначе. Как не быть такой. Камень ведь не знает, что он может не быть камнем: что он может стать песком, тягучим и рассыпчатым, способным взмыть в небо с ветром и обратиться бурей. Они — идеальный симбиоз, сплетенный из лиан гамак, держащийся за мощные стволы деревьев, едва отличимые по твердости от скал. Гамак, в который она может прыгнуть с разбегу и утонуть в нем, укрыться и не бояться упасть: лианы будут нежно обхватывать ее тело, а стволы не дадут лианам оборваться и спасут от падения. Еще острее это правильность ощущается, когда Давид в камере для допросов перед сеансом гипноза переходит с дурашливого флиртующего тона на серьезный и тихий, обещая прийти на помощь и защитить ее, когда только это потребуется, а Фелония лишь поддерживает его. Когда Фелония сдерживает свой гнев при виде неприятной незнакомки, потому что знает, что иное расстроит Одри. Когда они оба реагируют раньше, чем Одри успевает осознать происходящее. То, как жестоко действует обычно мягкий и тягучий Давид, угрожающе клонится, повышает голос и давит, запугивает. Как Фелония, осознанно причиняет боль неслучившемуся убийце Одри, буквально секунду назад прострелив ему грудину, давит ботинком на рану. Как Давид злится, становится опаснее и будто нечеловечнее, и почему-то Одри кажется, что это не просто из-за работы... а, возможно, отчасти из-за нее. Они оба будто немного звереют из-за того, что над ней нависла опасность. То, как Давид каждый раз, что в клубе, что в доме Итана замечает, что она бледнеет, и предлагает не смотреть, выйти. От запаха крови и пороха мутит, и Одри уходит. Теперь она понимает, чем пахнет Фелония — морозным одиночеством, тоскливой стужей и горечью пороха. То же самое — не смотреть — ей предлагает и детектив. Она печально отводит глаза, прекрасно понимая, что гражданские, не соприкасающиеся с ужасами человеческих душ и смертью постоянно, не привычны к такому зрелищу. Еще более хмурое лицо у Фел, когда она отвечает о Давиде. В подвале. Под нами. Не только она. «У Итана были другие жертвы, не только Лили,» — понимает с полуслова Одри. И от этого осознания ее изнутри разрывает, ведь она не смогла сделать что-то большее. Никто не смог, не пригляделся, не докопался, не спас. Остались только выжившие птицы, черные вороны с темными глазами-бусинами, что рвутся на волю, и Одри хочет свободы для них. Спасти хоть кого-то, хоть так попытаться загладить вину. Фел соглашается, и они одну за другой выносят клетки из гаража, выпуская воронов. Кажется, что в этих тревожных громких птицах — души женщин, что навсегда телами останутся в подвале под домом. И они улетают на свободу, куда-то вверх, к свету и ветру, чтобы раствориться в небесной сини и никогда больше не коснуться жестокой земной тверди, принесшей им только мучительную смерть. У Фелонии звонит телефон, она отходит на короткий разговор, и снова с той стороны звонка дышит смерть. Оскар повесился в камере. Фел щедро делит вину за смерть парнишки между ними тремя, но Одри прекрасное знает — это только она одна. Оскар мертв, и это ее вина. Устами Фелонии мир доносит до Одри одну простую вещь: она никого не спасла. Она попросту не способна на это. Снова и снова она ошибается, и людям это стоит жизней: Оскару, не виновному в безумии брата, и его подруге Лили, в чьей смерти не было смысла. И загладить вину перед этими двумя, как и перед девушкой, убитой в клубе, Одри не сможет уже никогда. Одно к одному, нити и кусочки событий, казалось бы, не связанные между собой, складываются в картину: некий голос жаждет ее смерти и приказывает другим ее убить. Мысли об этом приводят к некой необъяснимой общей причине, касающейся Одри напрямую. Давид заказывает им такси, а Фелония стоит в стороне, пытаясь кому-то дописаться и дозвониться. Темное каре закрывает ее смуглое лицо и горящие угли глаз, делая детектива похожей на безликий девичий призрак из японского кошмара. Одри выдыхает. Цепь, которую они трое представляли из себя, разорвана. Ей невыносимо тяжело, хочется вновь схватить Фелонию за руку, переплести с ней пальцы и прижаться к Давиду в объятиях, чтобы они оба были рядом, чтобы защитили, чтобы окутали собой и не исчезали. Давид мягко подталкивает ее в сторону такси, Одри бросает последний взгляд на прямую сильную спину, перетянутую ремнями кобуры, и садится в машину. Они трое еще соберутся вместе. Слишком проницательный Давид кладет ей ладонь на плечо и мягко улыбается. Он поддержит Одри сейчас, а Фел... сама поймет, когда настанет нужное время.

(июнь '24)