Не Они, раз чувствует

Его вытащили из-под завала, а Гармадон наблюдал со стороны, желая посмотреть, сумел ли мальчишка выжить. Чёрное сердце отчего-то забилось чаще, но он не придал этому значения. Первое, что бросилось в глаза — кровь. Нет, это не пугало бы, если бы она не была по всему телу, и если бы зелёное кимоно не сменило бы свой цвет. Гармадон сомкнул верхнюю пару рук, скомканно теребя пальцы с когтями и переминаясь с ноги на ногу, не решаясь ни подойти поближе, ни спросить тех, кто столпился вокруг мальчишки. Но потом Ния заплакала, и ниндзя молний её обнял, хотя сам выглядел точно так же, как девушка в этот миг. Лицо чувствительной машины застыло в одном положении, и процессор, не справляясь с напряжением, перегрелся, что заставило его застыть на месте не двигаясь, с открытым ртом, не понимая и отрицая с ужасом то, что происходит, Коул, только что вернувшийся почти из смертельных объятий тьмы, мелко и часто дышал, паника читалось настолько легко в раскрытых жёлтых глазах, что лорд понял бы, что тот в состоянии шока, даже если бы закрыл глаза и стоял, не видя, лица брюнета. Огненный ниндзя качал головой из стороны в сторону, неслышно шепча одно и тоже слово, и на его глазах тоже были слёзы, которые он и не думал вытирать. Его мысли были слишком далеко отсюда, они вертелись вокруг лежавшего неподвижно младшего брата. Брат Мастера Разрушения застыл в одной позе, понимая всю свою ничтожность в этой ситуации, осознание того, что он не сможет помочь дорогому человеку ударило по старческому сердцу. Голова низко склонилась, хотя у всех из них положение головы точно такое же. Потеря не была для Гармадона чужда, он терял свой статус. Свой трон. Свою дочь Свою свободу. Свои силы. Свою память. Новое лишение было болезненней. Мальчишка глупо погиб, оказавшись задавленным балками и досками, упав без сил после торнадо Созидания, погибая даже не от меча противника, но защищая свой мир. И, защитив его, он заслужил отдых, и теперь, судя по спокойному, хоть и грустном лицу мёртвого, его ничто не побеспокоит. Там, на небесах среди зелёных садов, его будет ждать счастье и покой. Клыки стали видны, но это не был злой оскал или рычание. Скорее, мышцы лица просто отпустили нижнюю челюсть, у людей это называлось «раскрыл рот от удивления», хотя тут удивлением и не пахло. Растерянность. Зрачки сфокусировались на фигуре в зелёном, окружающие его люди будто не существовали больше. Просто труп в зелёном кимоно. Разве это его как-то раняет? Они были чужие друг другу. Ему ведь не должно был дела… или нет? «Ты тоже Они, но только с виду. В твоём сердце я чувствуя неуверенность и сомнение. Ты все еще стремишься понять этих жалких людишек, стать одним из них. Твои надежды делают тебя слабым.» — прошипел в голове голос Омеги. Тогда это ввело в ступор, что позволило врагу его ранить. Мальчишка оттащил его тогда, потом помогая встать на ноги, и являлся опорой, пока он приходил в себя, позволяя бывшему императору опереться своим телом об него. Он беспокоился не только о себе, и это делало его слабым. Но, следуя такой логике, Гармадон тоже слаб. Он беспокоился о зелёном ниндзя, и не хотел, чтобы того поглотила тьма. Но того убило его собственное решение. И теперь, если он уйдёт, этого даже не заметят. Что-то не давало повернуть назад, что-то, что было ранено, хоть на первый взгляд отсутствовало. Захотелось ещё раз взглянуть на, казалось бы, спящего, чей сон теперь будет вечен. Взглянуть поближе. Сердце, покрывшееся бронёй, давно окаменело, но даже сквозь слой железа оно может сломаться, только это останется незамеченным, а значит — этого не будет видно. Потеря Харуми была такой. Его возродительница, верная слуга и ребёнок, что так много сделала для него и его правления. Ллойд его не возрождал. Он только мешал и делал это непозволительно часто, раздражая и выбешивая, с чего бы вдруг ему должно быть больно? С чего бы вдруг он должен подходить к трупу? От того, что он подойдёт, не будет ровным счётом ничего, так в чем смысл? Смысл того, чего ему не понять? Он не понял, в какой момент Кай почти родительски захотел его отпихнуть от тела ниндзя, защищая или, хотя бы, пытаясь защитить, но на него посмотрел мастер Ву, и тот, явно напрягаясь, замер. Глаза ниндзя были на бывшем завоевателе, а его — на мертвеце. Одна из нижних рук безконтрольно потянулась к жилке на руке Монтгомери, где бился бы пульс, если бы ниндзя был жив, уже прекрасно понимая, что там не будет ничего, но не останавливаясь. Странно. В голове царило безмолвие, но даже оно было пропитано чем-то терпким, противным, печальным. Чем-то живым, что не было похоже на него. Обычно ему наплевать на боль, на смерть, на страдания, но с этим ребенком вечно что-то не так. Раздражало то, что он не мог почувствовать то же, что чувствовали они, понять их, но теперь, он, кажется, посмотрел на мир с сотой долей тех красок, что наполняли их видение, хотя они были обитателями одного и того же царства. Сидя рядом с трупом, он абсолютно растерялся. Неужели он горюет? Неужели он не это способен… Солнечные блики играли на светлых волосах, небрежно распавшихся по камням, которыми был устлан пол монастыря, на некоторых локонах была кровь. Алая-преалая, как лепестки гвоздики, как сигнал бедствия на маячке. Тяжёлый вздох. Верхняя пара рук сняла с белых, будто чистый снег, волос чёрный шлем, обнажая впервые за долгое время голову, на которой были небольшие рога, обычно скрытые предметом, который медленно опустился, сжатый в руках почти до хруста. Мужчина не знал, что делать. Вокруг были плач и всхлипы, отчаяние и боль, и он это чувствовал, впитывая в себя эти потоки грусти, теперь ощущая сам это полностью. Хотелось дать волю слезам, но он бы не позволил себе этого, даже если бы ему отрубили руки. Потому что никогда не умел плакать. Тупая, глухая боль, не вибрируящая, а постоянным медленным потоком вращающаяся в голове, навевая мысли, пропитанные ею. С трудом лорд отвёл глаза от тела, всё еще теряющего кровь, попытался одёрнуть себя, заставив встать с колен и уйти куда подальше, хотя результаты не появились, раздражая его, хотя глубинно он не хотел покидать это место. Не знал, почему так. Просто не желал. Хотелось рушить и ломать, как он это обычно делал, когда жажда выплеснуть эмоции давала о себе знать, и лишь бессилие мешало, удерживая на одном месте, приковывая лорда к запачканной земле. Когда тело отпустила первая волна этой внезапно, никак не связанно с их боем, появившейся усталости, Гармадон встал, на почти самое последнее прощание почти ласково провёв по щеке Ллойда, зелёного ниндзя, героя, умеревшего за свой мир, спасая его. И его, всё-таки… родного сына. Опустошение пришло, пытаясь защитить от горечи, пропитавшей душу, убивая все мысли. Последним, что он сделал на этой земле, запачканной кровью, был удар о землю энергомеча, созданного не для боя и отвязанного теперь, при помощи сложного заклинания, от своего создателя. Потом лорд наткнул на оружие свой шлем, оставляя это кривое сотворение под одиноким деревцом — сакурой, что смогла рацвести на сухой почве горы, радуя обитателей монастыря своими цветами. Шлем на мече остался стоять, а Гармадон медленно пошёл вниз, не зная ни что ему теперь делать, ни как освободиться от своей боли. Никто никогда не учил его этому, для О̀ни это бесполезный навык, потому что они не чувствуют этого. Это значит, что он не О̀ни. Просто жалкое подобие чего-то, изгой обоих миров, не имеющий места нигде. Бывший завоеватель отказался от того, что давало его жизни смысл, он отказался от Разрушения, оставив свой шлем там, в месте, в которое уже никогда не вернётся. Шлем и меч, оставленные с какой — то целью, не сказанной никому, никто не посмел убирать. Что было дальше? Он пропал с радаров, и никто о нём очень долгое время больше не слышал. Ходят слухи, что чёрнокожего мужчину с четырьмя руками видели в одной из глухих деревень Ниндзяго, что этот человек помог небольшому клану справиться с теми, кто нападал на деревню, и что он стал хорошим другом маленькой девчонки. Что кого-то, подозрительно похожего на лорда Гармадона видели на улицах Ниндзяго, грациозно шагающего рука об руку с простым оператором новостей НГТВ, но это уже совсем другая история, и я расскажу её в другой раз.