Save a horse (ride a cowboy)

      Во всём виновата кола. Идеальный вердикт на похмельное утро после такого количества выпитого бурбона. Просто не надо было смешивать, да, это всё из-за кока-колы. Чимин издаёт продолжительный стон страдания, когда просыпается и чувствует себя как-никогда паршиво. Голова раскалывается, живот неприятно скручивает в спазме тошноты, и события прошедшего вечера начинают всплывать тусклыми обрывками. Уголки губ вяло приподнимаются вверх, пока он вспоминает, как хорошо провёл время со своим новым другом, Тэхёном, думая о том, что обязательно стоит сходить к нему ещё раз. Как вдруг подобие улыбки меркнет в одно мгновение, а всё тело леденеет. «… о, моя лошадка…» Закопайте Пак Чимина в сарае под навозом, пожалуйста. Он резко распахивает глаза и принимает сидячее положение, чего делать не стоило — голову пронзает острая боль, а органы готовы вывалиться наружу, и парень вновь плюхается на мягкую постель, смачно ругнувшись себе под нос. Он ведь правда так сказал. Так назвал этого невыносимого, но такого чертовски привлекательного ковбоя, который мало того, что спас его нос от столкновения с полом, так ещё и отвёл домой, придерживал над унитазом его, прощавшегося с содержимым желудка, и уложил в кровать — воспоминания туманными осколками возвращаются к нему одно за другим. Чимину так стыдно, что он зарывается больше в пуховое одеяло вместе с неразборчивыми звуками страданий, не зная, как теперь вести себя с ним, что сказать и как смотреть ему в глаза. ­— Эй, спящая пьяница, ты проснулся? — вдруг раздаётся громкий мужской голос, на долю секунды пугающий Пака, а после Чонгук заглядывает в его комнату. — Как себя чувствуешь? — Я… жив, — хрипло отвечает Чимин, чувствуя такой подозрительный трепет в груди от мысли, что тот переживает за него, и… — Хорошо. Тогда вставай и иди работать, — как ни в чём не бывало бросает старший и уходит, буквально раскромсав весь трепет, зарождая неприятный червячок раздражения. — Чего? — аж подтормаживает парень, не сразу соображая и промаргиваясь несколько раз. Затем закручивается в плед, прячет ноги в пушистые тапочки и спускается на первый этаж, где живот тут же скручивает и громко урчит от прекрасного сочетания запахов жаренного бекона, яиц и тостов. У него почти что текут слюни, и, точно зомби, он плетётся на кухню, застыв на месте от вида мужчины у плиты, перекладывающего завтрак на тарелку. — О… — только и выдавливает из себя Чимин, сглатывая и причмокивая в желании что-то закинуть в рот. — Садись, — спокойно проговаривает Чон, кивая на стол, где уже стоит кружка с крепким чёрным чаем, запечённые тосты и порезанные помидоры. Пак же с недоверием медленно плетётся к стулу, странно прищурившись и внимательно глядя на него, ожидая подвоха, но перед ним просто ставят ту самую тарелку со свеже жаренным беконом и яйцами. — Если ты считаешь, что я подумаю над тем, чтобы продать тебе ранчо, потому что ты хорошо ко мне относишься… — У тебя очень извращённое понятие о «хорошем отношении» и обычной человеческой доброте, — скептически выгибает бровь тот, ещё раз кивая теперь на еду, опускаясь рядом. — Потому что люди ничего не делают просто так из хороших побуждений или по доброте душевной — им обязательно что-то нужно за это взамен, — парень подозрительно косится на него, больше закручиваясь в плед, но принимаясь завтракать. — Если тебе попадались только подобные люди, то это не значит, что все остальные такие же. К тому же, как я понял, это у вас в столице там отсутствуют нормы морали, раз просто так нельзя помочь человеку и позаботиться о нём. — Нью-Йорк — это не столица, — хихикнув, Чимин снова повторяет ему то же самое, затем лёгкий румянец накрывает его щёки. — И спасибо тебе. За всё. — Ого, за неделю здесь ты научился говорить «спасибо», — с лёгкой ухмылкой проговаривает Чон, — может, через месяц ещё будешь говорить «пожалуйста» и перестанешь язвить? — Не будь таким противным, а то ты уже начал мне нравиться, — с набитым ртом шутливо усмехается Пак, по-дружески пнув его в плечо. «… не помнишь, как говорил, что выйдешь за него замуж?» — слова Тэхёна сейчас всплывают как-никогда громко и не кстати, заставляя Чимина застыть и чуть не подавиться. Он тут же принимается активнее жевать, уткнувшись в тарелку, чтобы не смотреть на будто никак не отреагировавшего мужчину, в привычном своём безразличном состоянии делающего глоток терпкого кофе. С одной стороны парень рад, что Чонгук не стал никак комментировать данное высказывание в баре по его пьяни, но с другой — какая-то иголка обиды кольнула Чимина, заставляя задаться вопросом: почему же мужчина ведёт себя с ним так, будто не знает его? По словам Тэхёна, Чон присматривал и играл с ним во время его пребывания у тёти, а значит это было довольно часто в те годы, и он не был таким уж маленьким, чтобы не помнить этого, в отличии от Чимина, с которым случилась беда, послужившая потерей памяти. Пребывая в догадках о причине молчания старшего и пытаясь хоть что-то вспомнить из их совместного прошлого, парень не замечает, как съедает всё, даже все тосты и дополнительные закуски, хотя и всегда строго следил за своей диетой, особенно не перебарщивая с мучным. Но сейчас было абсолютно всё равно: ни то по причине куда более важных мыслей, ни то из-за ещё вялого похмельного состояния. — Аппетит есть, это хорошо, — подаёт голос Чонгук и встаёт из-за стола, после чего достаёт из шкафчика собачий корм. — Переоденься и присоединяйся к работе: нужно сегодня успеть заняться огородом и садом. — Что-о-о? ­– жалобно протягивает тот, надувшись. — Но сегодня же суббота! — И? — Выходной ведь! ­— Ты точно изнеженная принцесса, ­– приподнимает уголки губ мужчина, и с хитрецой, или ж с толикой издевательства в глазах глядя на него. — В жизни на ранчо нет выходных. Эта фраза становится ударом по сердцу бывшей модели с плавающим графиком, когда он мог работать только по пару часов три дня в неделю. Покормить кур, сварить картофель и сделать из него «пюре» с дроблённой зерносмесью, чтобы дать свиньям, наполнить абсолютно везде, помимо конюшни, поилки с водой и принесли ведро на холм Тротро. Чимин уже ужасно устал — кажется, ему придётся очень долго привыкать к такому рода работе, к физическому труду. К тому же он всё ещё чувствует себя отвратно после вчерашней попойки, а различные мысли хаотичным потоком так и придавливают к земле. Он плюхается на траву и прислоняется спиной к большому стволу раскидистого дуба, прикрывая глаза и слушая, как забавно хлюпает языком ослик, выпивая принесённую воду. Звуки стихают, и вместо этого ослик издаёт характерный ему ослиный крик, подходя ближе. — Ты вообще понимаешь, как тебе повезло быть обычным очаровательным ослом? — вздыхает Чимин и смотрит на него, протягивая руку к в ответ тянущейся мордочке. — Ни работы, ни забот, ни дурацких мыслей и беспокойств — просто кушаешь себе травку, ходишь туда-сюда и существуешь… Тротро будто бы в согласии испускает тихое ржание, поддаваясь больше к его ладони, что чухает холку и гладит за ушами. — А ещё воняешь, — кривится парень, ощутив «аромат» животного. — Эх, помыть тебя, что ли? Как думаешь, угрюмый ковбой одобрит это? Чимин усмехается и обводит взглядом территорию ранчо. Он и подумать не мог ещё месяц назад, когда только занимался переоформлением документов и принятием завещания, что он на самом деле окажется здесь и будет в полной мере ощущать эту деревенскую жизнь, работая каждый день. Скажи он своим коллегам по модельному бизнесу, что он заходит в вонючий сарай со свиньями, топчась по навозу, то те бы посмотрели на него, как на сумасшедшего, и брезгливо отошли бы в сторону. От этой мысли на лице возникает лёгкая улыбка, а внутри возрастает гордость за самого себя. Он продержался больше недели — это уже настоящий повод для гордости. Особенно для Чимина, который готов был сбежать отсюда в первый же день. — Кто бы тебя сейчас чухал, если бы я уехал? — вздыхает он, видя, как доволен Тротро, почти засыпая стоя от удовольствия. — Да и тем более, что мне делать в городе? Кому я там нужен…? Он возвращает тоскливый взгляд на своё ранчо, сразу же находя глазами чинящего крышу гаража мужчину. Тот, как обычно, в какой-то грязной майке и клетчатой рубашке, повязанной на пояс, на голове его ковбойская шляпа, и мускулы на его руках напрягаются с каждым ударом молотка, забивающего гвоздь. Может быть, со стороны Чимина слишком самонадеянно считать, что здесь он нужен тому единственному человеку, который желал бы забрать это ранчо себе, но при этом чувствует, или желает чувствовать, что он не безразличен ему, что Чонгук на самом деле переживает и заботится о нём. Всё же их объединяет покойная тётя, это место и угасшие воспоминания. Но угасли ведь они со стороны одного: Пак искренне не понимает, почему же Чонгук ничего ему не рассказал? Он мог сказать хотя бы о том, что они знакомы, или что в детстве он присматривал за ним, да мог даже съязвить в своём стиле что-то вроде «ты был такой занозой в заднице». Чимин испускает очередной вздох, после чего страдальчески стонет, чувствуя, как сильно пересохло во рту, но ему слишком лень подняться. — Тротро, будь другом, принеси мне водички, я же тебе постоянно приношу, — хнычет, а ослик, как назло, вдруг разворачивается, отходит в сторону и принимается кушать траву, вынуждая парня фыркнуть: — Предатель. Жажда всё же побеждает лень, и Пак ступает обратно домой, опустошая чуть ли не весь кувшин, выпив ещё одну таблетку от головной боли, зарекаясь, что больше никогда в жизни не будет пить. Между тем глаза скользят через окно на крышу гаража, где Чонгук в таком же желании выпить воды, пропотев на палящем солнце, берет бутылку, что оказывается пуста, и он просто кидает её вниз, продолжая работать. Интересно, если бы не это грызущее нутро нечто, под названием «совесть», то жилось бы легче? Или же это его упрямство препятствует лёгкости в жизни? Он мешкает с минуту, не способный уже на бóльшие размышления насчёт минусов и плюсов своего характера, и после достает из кладовой бутылочку. — Эй, ковбой, лови! — выкрикивает Чимин, чуть прищурившись от солнца, задрав голову вверх, и подкидывает ему воду. Вот только он совсем не ожидал такой заторможенной реакции у мужчины, специально даже выдержав паузу после своих слов, чтобы тот успел среагировать. Но Чонгук поворачивается как раз в тот момент, когда бутылка шлепается ему по лицу. Одновременно раздается «упс!» и «чёрт!», но вода всё же оказывается поймана. Благо гараж был не так высок, а метание предметов не было сильной чертой Чимина на физкультуре в школе. — Спасибо, наверное? — болезненно кривится Чон, скептически глядя на него сверху вниз, но вода всё же оказалась спасением. — Отличные рефлексы, — прыскает со смеху парень, находя это весьма забавным. — Зато ты не умрёшь от обезвоживания. — Я бы сам спустился за водой. — Зануда, мог бы попросить меня, я бы принес, — деловито складывает руки на груди, любопытнее разглядывая гараж. — Да, я заметил. Принес прямо в лицо, — хмыкнув, Чонгук берёт в руку кисть и принимается закрашивать новые прибитые доски. — Вот чем обычно заканчиваются мои попытки сделать что-то хорошее для кого-то, — вздыхает тот, обходя здание. — Ты хотел сделать что-то хорошее для меня? — недоверчиво выгибая брови, мужчина опускает взгляд, прослеживая за движениями младшего. — Ты что, подсыпал туда что-то? — Какого же ты ужасного мнения обо мне, одноглазый Джо, вынуждаешь вызвать тебя на дуэль, а после пропустить по стаканчику в таверне у старины Стэнли! — в шуточной манере низким баритоном пропевает Чимин и сам же хихикает, получая искреннее удовольствие от данной шутки на тему Дикого Запада, а также от того, что он слышит пару скромных смешков сверху. И парень начинает напевать мотив всеми известной «Cotton Eye Joe», всё ещё обходя здание гаража вокруг, как вдруг застывает, а голос мелодичный обрывается на полуслове, заставляя Чонгука напрячься и посмотреть вниз. Чимин стоит напротив боковой стены, прямо там, где были весьма небрежно, но с чистой детской искренностью нарисованы яркими красками рисунки лошадей и людей. Он рассматривает их и ощущает такое странное чувство дежавю, что даже голова начинает кружиться, а ноги становятся ватными. Он невольно поворачивается к курятнику, где таким же «почерком» изображены другие художества. Чимин точно помнит из всех тех оставшихся воспоминаний, что это он рисовал вместе со своей тётей. Помнит её смех, исходящее от неё благоговейное сияние и тепло её шершавых рук. Но то, что он видит перед собой вызывает ни то тревожное, ни то трепетное чувство, которое оседает на коже дрожью. Его глаза скользят по изображениям, сразу находя точно свои рисунки, и голову пронзает болезненными вспышками обрывков прошлого: вот он маленький стоит в тётиных больших для него ковбойских сапогах, весь испачканный красками, но счастливый и хохочущий, вырисовывающий белую лошадь на старых досках шаткого гаража, а рядом есть кто-то ещё. Кто-то, кто был рядом и рисовал другие изображения. — Всё в порядке? — подкравшись сзади, внезапно спрашивает спустившийся вниз Чонгук, заставляя того вздрогнуть. — Да, просто… я кое-что вспомнил, — сглатывает Чимин, продолжая смотреть на рисунки, к которым подходит ближе и оглаживает пальцами их шершавую поверхность, местами облезлую, трескавшуюся краску. — Я это рисовал. — Да, — не сразу, через несколько секунд молчания, тихо подтверждает его слова старший, затем разворачивается и делает несколько шагов от него, как вдруг останавливается после следующих слов. — И ты тоже? Ты же был со мной, Чонгук? — Ты же знаешь, так зачем спрашиваешь, — через плечо кидает мужчина, хмуро сведя брови к переносице. — И с самого начала ведёшь себя так, будто не знаешь меня. Будто твоё детство здесь для тебя слишком позорно, и из-за твоей модной жизни в городе у тебя даже не было времени навестить тётю. Такое чувство, будто говорит он беспристрастно и холодно, но в его голосе Чимин слышит некую злость и обиду — скрытую дрожь, которую пытаются не проявлять. Вот только слова пропитаны личной горечью, и этого не скрыть. Это сбивает парня с толку, отводит от всех его мыслей, до этого активно лезущих в голову, заставляет прирасти к земле, в то время как Чонгук уже размашистым шагом направляется к конюшне. — А ну стоять, ковбой, — хрипит Пак, вдруг сорвавшись с места, догоняя его и хватая за локоть, разворачивая к себе. — А почему же ты не сказал, что мы были знакомы с детства, раз тебя так это задело? — Во-первых, — хмурится ещё больше тот, с силой вырывая руку, — меня это не задело. Во-вторых, зачем мне что-либо говорить тебе, когда тебя это так стыдит и ты стал такой столичной «дивой» и изнеженной принцессой? — Стыдит… Стыдит? — медленно вскипает изнутри Чимин, сжимая кулаки и насупившись. — Да, может быть я изнеженная принцесса, как ты говоришь, может быть я столичная дива не из столицы, и из-за моей модной жизни у меня не было время ни на что, даже на такого близкого мне человека, но, чёрт возьми, я никогда в этой чёртовой жизни не стыдился ни своего детства, ни своей тёти! Это никогда не было для меня позорным!— он уже повышает голос, а на глазах выступают слишком острые слёзы не высказанных чувств. — Ты не представляешь, как мне жаль! Как чертовски жаль, что я не навещал Маргарет, как я безумно виню себя в том, что я был таким эгоистом и не мог уделить время, чтобы приехать к ней, как мне ужасно больно от того, что я не мог справиться со своей травмой и страхом глубоко из детства, который каждый раз одолевал мною, стоило мне подумать о том, чтобы приехать сюда! Ему плевать, что по щекам скатываются эти некрасивые, жгучие слёзы, которые он прятал от всего мира на протяжении стольких лет, иногда даже от самого себя. Но сейчас его в который раз разрывает от нахлынувших эмоций, что он сдерживал в себе цепями, не позволяя им прорваться наружу. Сейчас он всхлипывает и вздрагивает от этой самой жалости, вины и боли, выливая всё на человека, с которым меньше всего хотелось бы делиться своими такими искренними чувствами, своими демонами из самых укромных уголков души. — И я загружал себя делами и работой — отговорками, чтобы отложить приезд, — продолжает Пак, глядя куда-угодно, лишь бы не на него. — А потом не заметил, как пучина такой жизни поглотила меня, подталкивая к краю. К… к самому краю, Чонгук… И не смей обвинять меня — я сам «прекрасно» с этим справляюсь! Он с громкой затяжкой делает судорожный вдох и, так и не решившись поднять на него взгляд, быстро разворачивается на пятках и срывается с места. Чимин не знает, куда бежит, но чувствует, как сильно колотится сердце в груди, как отказывают ноги, ослабевая от усталости, как постепенно бушующие эмоции откатывают назад, а глаза слипаются от того, насколько опухли. Резкое торможение чуть не служит падением на ровном месте, и парень закрывает лицо руками, протирая глаза и восстанавливая сбитое дыхание. Дурак. Какой же он дурак, что выплеснул столько всего на Чонгука, даже не сказав ему самого главного о том, что он почти ничего, а его в том числе, не помнит из своего детства. Но сдержанность и терпеливость никогда не были сильными чертами Пака, а вот в эмоциональности ему не занимать — наверное, поэтому он и стал такой успешной моделью. И то это в прошлом. Чимин продолжает идти куда-то вперёд, наслаждаясь невероятно красивыми видами, от которых перехватывает дыхание. И всё вокруг перестаёт иметь значение кроме момента здесь и сейчас. Это позволяет наконец расслабиться, вздохнуть полной грудью, подставляя лицо под последние золотые лучи закатного солнца. Чимин не заметил конец очередного дня. Лес, горы и степи укрывает покрывалом пастельных тонов заката, толкая солнце за горизонт. Невольно вспоминается та поездка верхом вместе с Чонгуком, когда по другую сторону деревни и холмистого перевала всё было окрашено нежно-розовым, поселяя в его душе долгожданный покой, настолько умиротворяя разум, что даже старая травма заглушилась и забылась на время. И сейчас Пак позволяет этому состоянию окутать себя, отдаваясь моменту, растворяясь в нём, а не в своих проблемах прошлого. Ведь это именно оно всё ещё давит на него, то состояние отчаяния и безысходности, видимо, так и не отпустило его, напоминая о себе через такие вот эмоциональные всплески. — Пора бы взрослеть, — тоскливо шепчет Чимин самому себе, обхватив себя руками. Истина, которую сложно принять каждому, но которую каждый должен преодолеть. Бродя ещё какое-то время до темноты, парень чувствует, как холодает, и решает вернуться домой, пока он ещё ориентируется на местности и помнит путь назад. Вот только тогда, когда до ранчо остаётся рукой подать, со стороны холмов к нему скачет верхом встревоженный Чонгук, заставляя Чимина застопориться. — Прежде, чем ты начнёшь… — проговаривает было тот, как его резко обрывают одной тревожной вестью. — Тротро пропал. И это обрывает всё внутри Пака, ледяной дрожью покрывая всё тело. После этих слов, казалось, все старые проблемы кажутся таким пустяком, что хочется вновь плакать и кричать от безысходности. Но кричит Чимин имя ослика в горящей надежде того, что он придёт на его голос, откликнется, покажется. Он даже без лишних слов сам протягивает мужчине на коне руку, без опаски вскакивая наверх, чтобы вместе с ним проехать быстрее большую территорию, чем пешком. Ощущение времени исчезает, и, казалось, проходит целая вечность, когда на тёмном небосклоне уже появляется россыпь звёзд и нарастающая луна слабо освещает холодную землю. От мысли, что где-то в неизвестности сейчас бродит маленький бедняжка Тротро, наверняка сильно напуганный и потерянный, боящийся темноты, у Чимина сердце кровью обливается. — Это моя вина, — горько хрипит Пак, когда они уже пешком обходят ближайшую к ранчо лесополосу. — Я должен был проверить его верёвку, когда приносил воду и гладил его. — Нет, это я его плохо завязал, не вини себя, — тихо отвечает Чонгук, лицо которого было непроницательным, но взгляд печальным и виноватым. — И после того, как ты убежал, я поехал за тобой, чтобы убедиться, что ты в порядке. Я… кхм, немного издалека наблюдал за тобой, хотел подъехать и извиниться, но в итоге решил дать тебе время. Вместо того, чтобы вернуться на ранчо, я поехал к себе, не заметив, что уже стемнело. Так что… прости меня, пожалуйста. За те слова, я не должен был так говорить. — Извинения приняты, — с лёгким смешком отвечает Чимин, слабо приподняв уголки губ, глядя на него. — И ты меня прости, я не должен был так остро реагировать и так эмоционально отвечать. — Извинения приняты, — повторяя за ним, так же усмехается и Чонгук, встречаясь с ним взглядом. И что-то такое мягкое, но в то же время сильное кольнуло в грудь Пака, точно лопая шарик с краской, который заливает его щёки. Он отворачивается, прочищает горло и вновь принимается звать ослика, надеясь увидеть серую шерстку среди стволов деревьев, освещая их мощными фонариками, или услышать ослиный крик. Но чем больше они ходят вокруг, тем быстрее ускользает сквозь пальцы, как песок, надежда. — Хватит себя мучить, сегодня мы сделали всё, что смогли, — мрачно проговаривает Чон, останавливаясь. — Нет, — твёрдо же заявляет Чимин, сжимая челюсти. — Я обязан найти и вернуть его домой. — Ничего с ним не станется и никуда он не денется… — Можешь идти, если так хочешь, — фырчит Пак, гордо вздёрнув подбородок. — Я не оставлю его одного в темноте ночи. — А я не оставлю тебя одного, — хмурится мужчина, так же упрямо стиснувший челюсти, подойдя ближе. — Пф, да я и сам без тебя спра-а-а-а-а! Его слово растягивается в крик, когда он поскальзывается на грязи и листьях, а внизу оказывается небольшой обрыв. И, конечно, вместо того, чтобы полететь вниз одному, он хватается за испугавшегося Чонгука, потянув его следом за собой. Будь у Чимина чуть больше времени для того, чтобы думать, он бы точно сопоставил это падение со сценой из мультфильма «Король Лев», где Симба романтично кружится в падении вместе с Налой. Вот только нет ничего романтичного в том, что два взрослых «мужика» кубарем, практически в обнимку, катятся по влажной листве, пачкаясь в грязи, царапаясь о мелкие ветви и ударясь о грубые выступающие корни. Единственным намёком на романтику оказывается их финальное падение, когда Чимин ощущает под собой пологую поверхность земли, сверху — тяжесть чужого тела, а на своём лице — горячее дыхание. Каждый замирает в это мгновение, осознав, насколько близко находятся их почти соприкасающиеся лица, а тела плотно прижаты друг к другу. Их расширенные глаза смотрят друг на друга близко и глубоко, пронзая до лёгкой дрожи на поверхности кожи, до такого опасного, но нежного трепета в груди, переходящего чуть ниже в живот. Это приятное, такое ласковое чувство часто путают с тревожными «бабочками в животе». Но нет — это была именно та самая волнительная трель сердца, которая предупреждает о том, чего Чимин втайне боялся и опасался. «Только не это» — сглатывает он, мысленно дав себе пощёчину. — Ты раздавишь меня, — выпаливает же вслух, смутившись, и отворачивает от него голову, уперевшись руками в его грудь. — То же мне ковбой: сам весишь, как лошадь. — То же мне модель: под ноги не смотришь и спотыкаешься на ровном месте, — ворчит и Чонгук, тут же поднимаясь и одним рывком поднимая и парня, буквально поставив его на ноги. — Модели не только всегда ходят по подиуму, — закатывает глаза младший, принимаясь отряхиваться от грязи и листвы. А сердце его продолжает колотиться в бешеном ритме, и хорошо, что в темноте не видно его пылающих щёк. Он пытается откинуть от себя то возникшее трепещущее чувство под рёбрами, убеждая себя, что это было лишь наваждением из-за близости, неоспоримого фактора привлекательности мужчины и отсутствия личной жизни. Но это «наваждение» было чертовски опасным. — Ты не поранился? — спрашивает вдруг Чон с беспокойством. — Наверное только пару царапин и синяков, не смертельно, а ты? — Тоже, — кратко бросает он, хотя Пак успевает заметить глубокую рану и полоску крови на его предплечье прежде, чем тот спрятал руку, опуская ниже порванный рукав рубашки. — Идём, иначе до рассвета застрянем… — Так дело не пойдёт, — сводит брови к переносице Чимин, быстро обойдя его и нагло взяв за руку. — У тебя кровь. — Не смертельно, — вновь повторяет за ним Чонгук, невольно кривясь, когда его рану рассматривают поближе. — Уж больно смелый? — с ворчанием спрашивает тот, и вдруг приподнимает свой свитер, под которым от майки Dior безжалостно отрывает приличный кусок ткани. На вопросительный взгляд мужчины Пак шикает и плотно перевязывает его рану, чтобы остановить кровь. — Если ты потеряешь сознание, то я выберу нести на себе Тротро, а не тебя. — Как мило с твоей стороны, — тихо ухмыляется тот, — и почему я даже не сомневался в этом? Они смотрят друг на друга, ни то фыркают, ни то усмехаются, а после отправляются на поиски дальше. И, наконец, удача улыбнулась им таким долгожданным, облегчающим душу жалобным воем ослика, который спрятался от темноты холодной ночи в огромном дупле расколотого дерева. — Тротро! Малыш! — чуть ли не в слезах выкрикивает радостный Чимин, подбегая к нему и принимаясь ласкать его и сюсюкать. — Ты понимаешь, что это осёл? — Чонгук выразительно изгибает бровь, стараясь сохранять наигранную серьёзность на лице, но губы сами собой растягиваются в мягкой улыбке. — Просто осёл, а не ребёнок, или… — Да как ты можешь! — в сердцах охает парень, а после недовольно щурится. — Как хорошо, что он не понимает тебя, ты бы обидел его. ­— Это осёл, — повторяет мужчина, на этот раз улыбаясь так широко и очаровательно, что Чимин замирает в ступоре, думая, что ему это чудится. Потому что такая улыбка Чонгука по-настоящему была чудом. Как бы ни хотелось того признавать, но именно так она и ощущалась. Чимину приходится одернуть самого себя, чтобы отмереть и всё своё внимание вернуть к Тротро, на шею которого уже натягивает повод. — Не бойся, нам пора возвращаться домой. На обратном пути настроение было куда лучше, и что Пак, что ослик чуть ли не вприпрыжку спешат в сторону ранчо. Парень думает лишь о том, как было бы чудесно согреться и отмыться в его джакузи в квартире Нью-Йорка, зажечь ароматные свечи и выпить бокальчик просекко с клубникой. Но в реальности его ждёт старый поломанный душ или маленькая тесная ванна, где вода нагревается в бойлере, и максимум пиво с сушёной рыбой. В приподнятом расположении духа Чимин хихикает сам себе от этого, не чувствуя ни угнетений, ни ущемлений себя и своего комфорта. Эта жизнь не кажется ему дикой, чужой, или брезгливой — совсем наоборот. Он чувствует себя живым. — «… I'd been married long time ago», — снова напевает одну из самых узнаваемых песен, пока они приближаются к ранчо. — «Where did you come from, where did you go? Where did you come from, Cotton-Eye Joe?»... — Ты и в детстве всегда возился с Тротро и пел разные песни, — вдруг проговаривает Чонгук, о тихом присутствии которого Пак почти что забыл. — О… правда? — неловко мнётся тот, потому что сразу же вспомнил о том, на какой ноте они закончили их последний разговор о прошлом. Сейчас или никогда. Здесь нет ничего постыдного, Чимин должен признаться. — На самом деле… — и с судорожным вздохом он резко останавливается, остановив и бедного ослика за собой, которому уже не терпится оказаться в своём стойле. И почему-то сейчас это кажется сложным. Пак практически не рассказывал никому, особенно чужим, о том, что из-за несчастного случая провёл в больнице столько времени, больше года проходил реабилитацию, чтобы снова нормально ходить, разговаривать, жить, и потерял почти все воспоминания о детстве. Но Чон Чонгук не чужой. Этот мужчина кажется ему кем-то более близким, чем все его так называемые «друзья», ни разу не спросившие, в каком вообще состоянии он находится. Этот человек вселяет доверие и поддержку, протягивает каждый раз ему руку помощи, даже если младший того не ждёт. Он даже не торопит его в этот момент, просто стоит в своей привычной расслабленной позе с нечитаемым выражением лица. — На самом деле, я совсем не помню тебя, Чонгук, — на одном дыхании выпаливает Чимин, в этот момент подняв на него глаза, крепче впиваясь в повод от ослика, как в свою опору. — И не только тебя: почти всё своё детство. Остались некоторые тёплые воспоминания о тёте Маргарет, о доме на ранчо, и всё. Чимин впервые видит Чона таким обескураженным и потерянным, впервые видит эту растерянность на его лице и то, как ему нечего даже сказать. — Это случилось после какого-то несчастного случая, — продолжает Пак, чтобы заполнить неловкое молчание. — И, собственно, поэтому я не приезжал после. Родители и тётя не рассказывали, что случилось, да и я сам уже после не спрашивал, чтобы не травмировать мозг. Ребёнку-то подробности было знать не обязательно, а сейчас уже это ничего не изменит. После этого и у меня появился страх перед животными, какое-то время я даже собак и кошек боялся до ужаса, но после, постепенно, это уходило. И сейчас, как видишь, я отлично справляюсь, — издаёт скромный смешок он, подходя ближе к Тротро и обнимая его за шею. — Я… я и не знал, — только и хрипит Чонгук, а уголки его губ будто бы опустились ещё ниже, чем обычно. — Маргарет не говорила о том, что ты потерял память. Мне жаль. — Ничего страшного, это уже дела минувших дней, — отмахивается было тот. — Нет, — твёрдо же произносит мужчина, с сожалением глядя ему в глаза. — Мне жаль, что я так вёл себя и сказал сегодня те слова. Извини меня, Чимин, я должен был догадаться или первым сказать о том, как давно мы не виделись. — И ты меня извини, — выдыхает с лёгкой грустью, но и с облегчением, тот, немного улыбнувшись. — Вчера ночью в баре Тэхён рассказал, что ты нянчился со мной в детстве, так что мне стоило прямо с утра и рассказать тебе. — Вот оно что, — загадочно протягивает Чон, о чём-то задумавшись. — А я тогда как раз решил, что ты всё это время действительно делаешь вид, что знать меня не знаешь, потому что сказал на меня «моя лошадка». О Боже. Секунда. Вторая. Третья — Чимин заливается густым алым стыдом до такой степени, что пар из ушей сейчас пойдёт. И почему он надеялся, что Чонгук не услышал этого, не обратил внимания или просто забыл? — Я… эм, ну… — в смущённой растерянности Пак не знает, куда себя деть, бегая глазами из стороны в сторону, цепляясь взглядом за сонного ослика. — Уже так поздно, наверняка Тротро хочет пить, кушать, и оказаться в своём тёплом гнёздышке — я, кстати, тоже! И тебе не помешает, к тому же надо обработать твою рану, идём скорее! — Надо же, — в своей фирменной манере, той самой, которая умудряется выводить Чимина из себя за секунду, ухмыляется мужчина, быстро догоняя его, — ты что, смущаешься от того, что в детстве катался на мне? — Хах, с чего бы? — фырчит насупившийся парень, закатив глаза. — Я даже не помню этого. — А я помню: ты не слезал с меня… — Может, мне просто нравилось чувствовать превосходство над тобой: доминируй, властвуй, унижай! Чонгук прыскает кратким смешком, и Паку кажется, что уже совсем скоро преобразит этого угрюмого и хмурого ковбоя в хихикающего и очаровательно улыбающегося полноценного жизнерадостного человека. Они в тишине доходят до ранчо, на территории которого их встречает счастливая Принцесса, кидаясь на них с радостным скулежом и всё норовя облизать их руки или лица. Уже перевалило за полночь, когда Тротро оказался в стойле в амбаре, а в доме закипел чайник. Чимин заваривает чай себе и ночному зачастившему гостю, а после принимается обрабатывать его руку, что не обошлось без ругательств и препинаний, ведь Чонгук, по его словам, сам бы с этим справился. Но, получив мокрой тряпкой по голове и пару «ласковых» в свой адрес, притих, позволяя младшему вытереть руку от крови, промыть рану и обработать её края, чтобы после хорошенько перебинтовать. — Спасибо, — с лёгкой хрипотцой благодарит мужчина, другой рукой отпивая чай, а после заявляет, даже не спрашивая: — Я останусь на ночь. — С чего это? — уперев руки в бока, удивлённо спрашивает Пак. — То есть осла тебе было жаль, а меня нет? — Тротро хотя бы приятный собеседник, — хмыкает парень и не может сдержаться, чтобы не зевнуть. — Ладно, делай, что хочешь, но спи либо на диване, либо на полу — я не пущу тебя в свою кровать. — Здесь есть гостевая комната, где я обычно остаюсь, — пожимает плечами Чон, заставляя другого вновь ощутить неловкость и стыд. — Ну конечно, — тихо ворчит Чимин, после ещё раз широко зевает, отмахиваясь: — Всё, не дури мне голову, ковбой, я спать. — Доброй ночи, принцесса. И, кстати: ты был той ещё занозой в заднице в детстве. Он говорит это с искренней добротой и ощутимой теплотой, заставляя Чимина мягко улыбнуться, почувствовав это тепло внутри себя. Так хорошо. Так, как надо. Будто всё на своём месте, и сам Пак, наконец-то, тоже. Как же давно он не ощущал подобного. Не быть потерянным, а на своём месте, найдя себя и покой для своей души — действительно стоит всех переживших страданий.