Лепестки сакуры

      Пелена из дикой, неотпускающей боли застилает глаза. Меркнет свет. Тебя нет рядом. Больше нет. Одинокая опостылевшая усталость давит на плечи. Сломленная душа бродит в одиночестве. Белоснежные лепестки кружат над землёй, подхватываемые лёгким порывом ветра. Витают надо мной и нежными невесомыми прикосновениями режут на части. Сакура моей Луны исчезла из моей жизни. Остался только дурманящий запах вишни, который душит воспоминаниями, не давая вдохнуть глоток воздуха. Пустота в сердце. Ночь и день. Сколько прошло времени с тех пор, как я видел тебя в последний раз? Месяц, год или годы? Время растворило меня в себе, но не мою грусть, которая медленно отравляет, убивает, потихоньку мучая и пытая калёным железом. Нестерпимо, но уже и безразлично. Вкус жизни, какой он? Я уже не помню, без тебя не помню…       В изломленной печали стрелки часов неумолимо и неспешно тикают, отсчитывая дни. В зыбких мгновениях хочется сгореть. Больно. Только свет одинокой серебристой луны иногда спасает меня. Я смотрю на мириады звёзд и думаю, что ты где-то там, затерялась среди них.       Я всё чаще не нахожу ответы на свои вопросы. Только всё также по-прежнему дурманит и пьянит тот сладкий, вяжущий сознание запах спелой вишни.       Монолитная каменная плита давит на грудь, и я до сих пор не знаю, как ещё могу ходить по земле. Так странно, непривычно больше не ощущать тебя рядом. Иногда думаю, а была ли ты на самом деле или это только моя фантазия?       Луна…       Я протягиваю руку к небу, но разве могу прикоснуться к тебе? Нет.       Сидя на подоконнике, докуриваю последнюю сигарету. Говорят, сон — лучшее лекарство. Только для меня оно подобно медленно убивающему яду. Сновидения, в которых я тебя вижу, так реальны, что не хочется просыпаться.       Новый день…       И так уже много и много месяцев. А может быть, лет?       Спросонья открываю глаза и щурюсь от солнца, лучи которого пробиваются через щёлочку закрытых штор. На часах одиннадцать. Я, как обычно, опаздываю на работу и нехотя быстро начинаю собираться.       Я увидел тебя когда-то через оптический объектив фотокамеры. Это было так недавно — три года назад…       Лепестки сакуры медленно кружат над землёй, и ты, будто мираж, не спеша идёшь, прогуливаясь по парковым аллеям в изящной одежде нежных оттенков. Подставив лицо небу, закрываешь глаза, задумавшись о чём-то своём. Розовый лепесток легонько коснулся твоей щеки и замер вместе с тобой.       Ты была вся соткана из кружев того вишнёвого дня. Как яркое забвение, запечатлённое моей памятью и профессиональной фотокамерой. Как сейчас, я помню тот день до мельчайших подробностей. И где ты теперь?       — Минхо, ты снова опоздал, — нахмурившись, говорит мне Рин, ведя за собой по коридорам нашего офиса.       Я только виновато молчу. Что могу сказать в своё оправдание? Я болен. Утонул в своей печали.       — Может, хватит уже думать о…       — Замолчи! — обрываю её я, не желая слушать очередные упрёки.       Войдя в лабораторию, закрываю перед её носом двери. Знаю, что обижаю, но ничего не могу с собой поделать. Ты была нашим общим другом. И я любил тебя трепетно, нежно, страстно и до умопомрачения кристальных слёз на твоих щеках. Ты всегда была моей. Но не теперь… На моих губах осталось невесомым только твоё имя.       Новый заказ для журнала, и меня приглашают фотографом. Фэшн-вечеринка для знаменитостей. Яркие вспышки камер, микрофоны, журналисты, шампанское. Я словно тень, преследую всех, как какой-то маньяк, и ловлю в объектив неожиданные компроматы: чьи-то поцелуи, рукопожатия, улыбки, оскалы, зависть. От меня не скрыться даже за закрытой дверью. Я ненавижу и слишком люблю свою работу. Она напоминает о тебе…       И среди всей этой толпы я снова ловлю знакомый взгляд. Нет, эти глаза не принадлежат тебе, но так похожи на них.       Худощавая официантка у шведского стола обслуживает людей, а я без стеснения подхожу к ней и знакомлюсь. В её улыбке и этих милых ямочках твой образ. Мне нечего терять. Я давно растаял для этого мира.       И вот её номер в моём телефоне. Если на секунду закрыть глаза и предаться воспоминаниям, то я увижу схожесть в несколько цифр. Тяжело вздыхаю, потому что это уже отдаёт паранойей. Шизофрения? Скорее отчуждение разумом всего. Интровертная неспособность дышать свободно.       Зачем я вообще это делаю?       После работы до чёртиков напиваюсь в баре. Меня там знают. Я постоянный клиент. И периодически сменяю друзей с Джека Дэниэлса на Джони Уокера. Так проще: неправдоподобно надёжно, до стоящего комка в горле, который мешает сказать всё и излить страдающую душу. Самобичевание без надежды на искупление. Я слишком слаб, чтобы понимать, что на самом деле увяз в гнилом болоте и топчусь на месте вот уже год. И здравый смысл всё дальше ускользает, как незапертая птица — вылетает из клетки.       Звонок Рин вырывает меня из забытья.       — Где ты? — обеспокоенно спрашивает она.       Ты всегда знаешь, что со мной. Беспокоишься. Отдаёшь половину своего плачущего сердца, хотя понимаешь, что я никогда не приму его. Но мы до сих пор играем в эту игру: я её — чувствами. Так нравится нам обоим: с медленным мазохизмом убивать себя в блаженстве несуществующих чувств.       — Если ты не спишь, я сейчас приеду к тебе, — серьёзно и решительно говорю я и расплачиваюсь за выпивку.       — Я буду ждать, — коротко отвечает она и отключается.       В эту ночь, как и во многие другие, я не буду одинок. Только это ничего не меняет.       На Рин надет чёрный кружевной пеньюар, в котором она открыла мне двери. Мы проходим в её спальню. Так давно знаем друг друга, что прелюдии и какие-то глупые слова уже ни к чему. Но она, как обычно, стоит спиной, скрестив руки на груди, и смотрит в окно, в затягивающую ночную мглу.       — Ты снова пил? — обиженно поджав губы, спрашивает, прекрасно зная ответ.       — Хватит обо мне беспокоиться, — говорю я и разворачиваю её лицом к себе. Тянусь к губам.       — Почему ты не хочешь понять, что я переживаю за тебя?       — Я пришёл не для того, чтобы ты устраивала мне сцены.       — Тогда зачем…       Я прерываю её, впиваясь поцелуем в губы. Она хочет оттолкнуть меня, и по щекам бегут слёзы обиды, но я лишь крепче сжимаю её плечи, не давая вырваться. Настойчиво и собственнически хозяйничаю языком, мажу по нёбу, подчиняя себе её обиду, и, чуть прикусывая, оттягиваю нижнюю губу. Плавно перехожу к шее, ощущая лёгкий запах цветочного парфюма, утыкаюсь в ключицу носом, сжимая в объятиях. Она уже не пытается сопротивляться, гладит по голове, успокаивает и принимает меня таким. Но мне не нужно утешение. Я упрямо отбрасываю её руки и затуманенным взглядом смотрю в глаза. Красивая, женственная и притягательная. Она могла бы с лёгкостью найти кого угодно, но её уничтожаю я. Унизительное для нас обоих потребительство. И вновь впиваюсь в губы с остервенением, будто с оскоминой, которую хочется проглотить, забыть и пропустить через себя. Её руки страстно и настойчиво блуждают по моему телу, стягивают футболку, а я срываю с неё пеньюар, потому что больше не в силах сдерживаться, и отдаюсь инстинктам. Толкаю Рин на кровать, наспех расстаюсь со штанами и боксёрами, которые падают пятном в полумраке комнаты. Опаляю жарким дыханием бархатную кожу, нависая сверху. Она в моей власти, под покровом осыпающихся чувств, которые ломают нас изнутри и вырываются стонами. Я ласкаю её тело, сминая упругую грудь, очерчиваю кончиком языка ореолы затвердевших сосков. Играю, покусываю и посасываю, заставляя её тело выгибаться. Мокрая дорожка от рёбер до пупка, и она почти не дышит, выстанывает моё имя, распадаясь от вспышек под веками от каждого поцелуя на теле. Обвивает меня ногами и жалобно просит прекратить эти пытки, когда я пальцами дохожу до складок промежности и надавливаю на клитор. Медленно размазываю смазку, дразню и вхожу двумя пальцами, нащупывая бугорочек. Рин выгибается, затуманено смотрит в глаза и крепко сжимает в кулаках простыни. Всё шире разводит ноги и начинает насаживаться на мои пальцы. В каждом стоне, коротком всхлипе слышится мольба. И я больше не могу сдерживаться. Резко переворачиваю её на живот и притягиваю упругую попу к себе. Так, как люблю я. В такой позе я люблю её иметь, потому что не хочу смотреть в глаза, видеть её лицо и понимать, что значу для неё. Ей не нравятся грубости, но мне всё равно. Резко вхожу, слыша, как она жарко выдыхает, ещё сильнее прогибаясь, и начинаю неистово двигаться, с каждым разом будто припечатывая. Глубоко, грубо, касаясь и играя по нервам, как по струнам души, которую мне позволили уничтожать и рвать на части. Рин нервно шипит и хочет высвободиться, но я лишь сильнее сжимаю её бёдра и хватаю за волосы, оттягивая их назад, чтобы она ещё сильнее прогнулась. Ластящаяся кошка у моих ног, которая зависима и одержима. Крепко сжимаю пальцами бёдра, из-за чего на утро наверняка останутся синяки. Рин кричит, то ли от боли, то ли от испытываемого удовольствия. Всхлипывает, когда дрожь пробегает по телу, и изливается от удовольствия, наполняясь жаром и влагой. Я и сам пребываю на волнах захлёстывающей эйфории. Несколько грубых неистовых толчков. Стискиваю зубы и, выдохнув, успеваю в последнюю секунду вытащить член, зажав головку, и извергаюсь прямо ей на бедро. Рин обессилено и устало падает на смятую постель. Она измотана, выжата как лимон, только мне этого мало. Я ещё не закончил, не довёл до полного исступления запредельной эйфории. Отдышавшись, беру её за лодыжку и, притягивая к себе, раздвигаю ноги. Она просит остановиться, но как всегда неубедительно. А мне, как всегда, плевать на её мнение. Впиваюсь поцелуем в половые губы, играю языком, раздвигая пальцами складки. Пью её сладость, медленно лаская снизу вверх, теребя до рваных всхлипывающих стонов. И проникая языком в разгорячённую плоть, жадно вылизываю, не забывая стимулировать клитор, не давая ей возможности помочь себе руками. Прикусываю внутреннюю сторону бедра, щекочу небритостью и, вновь лаская, уже помогаю пальцами. Она извивается подо мной, хватается за скомканную подушку и не может сопротивляться, с каждой секундой растворяясь, умирая и снова воскресая. Закрывает глаза и сгорает в блаженстве муки, когда я стимулирую внутренний бугорок всё быстрее, пока она не содрогается, бурно кончая. Ей всегда нравились такие ласки. И пожалуй, это то единственное, что я умею хорошо. Даже слишком хорошо.       Владеть ею, но при этом оставаться пусть и не близким, но другом — подонком, который всё же поддержит в трудную минуту. Мне гадко от самого себя, и я могу прекратить всё это, но она моя игрушка. Без Рин я боюсь просто сойти с ума. Переступить истончающуюся с каждым днём черту и уйти в пустоту.       Но в последнее время и ей не удаётся вырвать меня из лап бесконечного холода.       Свинцовые громоздкие тучи затянули небо над городом, погрузив его в мрачную серость. Проливной дождь всё не останавливается, безжалостно сбивая нежные лепестки нашей вишни. Пахнет затёртым асфальтом и удаляющимися отголосками былой сладости. Душу раздирают эти горькие капли. Так странно и… далеко. В воспоминаниях наша первая ссора. Я помню только дождь, твои глаза цвета листопада и остывший кофе…       Было боязно прикоснуться к тебе, потому что я ранил твоё сердце. И в глазах застыли слёзы — отражение меня. Затуманенный разум. Я корил себя за все те сказанные слова, но всё же знал, что простишь, хотя и не должна.       Ты состояла из зыбких противоречий, глупых принципов и аромата этой чёртовой вишни. А я ненавидел твою робость, которая так притягивала меня к тебе. Ты сводила с ума. Твоя улыбка…       Сладко и невыносимо больно любить такую, как ты. Только сердце было одним. А сейчас меня половина.       Невыносимая тоска застилает глаза. И достав из кармана телефон, набираю номер той официантки.       Мы молча пьём кофе в старой кофейне на перекрёстке двух улиц. Я замечаю на её руке татуировку в виде ловца снов. Красиво. Джой смотрит в мои глаза и будто выворачивает душу наизнанку. Милое, кажущееся детским личико притягивает взгляд. Неровный жирный слой подводки и чокер на шее. А ещё манящие персиковые губы, которые хочется целовать до одури.       Я лишь зверь, вольно загнанный в клетку. И меня некому утешить.       Мой агрессивный рык. Кожу обжигают её страстные поцелуи. Она касается плеч и, обходя кровать, садится за спину. И целует, целует, целует. Кусает за шею, сжимая глотку. Сдавливает кадык, перекрывая дыхание, и что-то неразборчивое шепчет на ухо. Она просит её связать и сделать всё, что мне вздумается. От такого ещё больше кружит голову. Это мой первый опыт, но… Мне не хочется причинять ей боль. Неистовым и яростным — почему-то я не могу быть с ней таким. Не сейчас. И с трепетом целую, касаясь подушечками пальцев её губ, которые склонились к моим. Но обещаю, что выполню просьбу. В глазах блещут искры, словно блики от солнца. Такое чувство, будто она сама нега — медовое обаяние персиковой зари.       От неумелости плохо слушаются пальцы, не сразу справляясь с джутовой верёвкой. Джой подсказывает, направляет. Водит руками по рукам, по изгибам моих выпирающих вен и обнимает бёдрами, покусывая шею, вызывая мурашки. Не отводит глаз, шепчет, трётся носом о скулу и снова целует. Будто вводит в гипноз с каждым касанием. Усыпляет, заманивает, и я поддаюсь её власти, чтобы с отчаянием прыгнуть в бездну. Лепестки осыпаются, касаются кожи и невесомо тают. Это томительно, с замиранием сердца, трепетно и сладостно. Её губы, которые хочется целовать вечность. Она терпеливо ждёт, пока я связываю её руки за спиной. А после выгибается, поправляя стянутые узлы, и становится на колени, утыкаясь лицом в подушки.       — Чокер, — шепчет она и смотрит потемневшими глазами, намекая на ошейник с колечком. — Не бойся, тебе понравится. Только не дёргай слишком сильно.       Кажется, я лишь интуитивно ловлю её слова. Она завораживает, дурманит и затягивает в свой личный туман, который так ласково приоткрыл для меня свои завесы. Пристёгиваю цепь-поводок и слегка подёргиваю. Она жмурится и, издав горловой стон, пьяняще улыбается. В груди что-то замирает, сжимается. Хочется её наказать, подчинить и искуситься самому. Прильнуть к сахарному телу и выбить весь дух. Её шёпот сводит с ума, пробегает мурашками по телу, наливаясь тяжестью внизу живота. Нетерпеливо стаскиваю с неё трусики и расстёгиваю ширинку, пока она стоит передо мной в согнутой позе. Провожу руками по телу, больно сжимаю упругие ягодицы и с размаху шлёпаю. Она со стоном выгибается и шипит, закусывая губы.       — Ещё. — Под прикрытыми веками тьма, она жарко выдыхает, и это будто срывает с тормозов.       Её шёпот как исповедь перед наказанием. Изгибы тела пленят и притягивают. Я не сдерживаясь и жадно касаюсь языком клитора, ласкаю, вывожу линии, проникаю внутрь, выпивая влагу. Вылизываю и слышу стоны. Наслаждаюсь каждой секундой, невнятно рычу и продолжаю доводить её до спазмов. Джой стонет, шипит и грязно ругается, когда я сильнее натягиваю поводок, но ничего не может сделать. Она в моей власти, которую позволила сама. И это сводит с ума. Эта игра, безнаказанная и безжалостная только сильнее распаляет внутренний огонь. Когда она уже тихо скулит и умоляет прекратить, изнемогая от истомы, я ввожу в неё член, ощущая пожар и обилие влаги. С оттяжкой ввинчиваюсь, вновь шлёпая покрасневшие ягодицы, и, будто примеряясь, тут же начинаю неистово двигаться. Вдалбливаюсь, ломаю и держу на поводке. Окончательно теряю голову, утопая в захлёстывающей эйфории. Будто качусь с обрыва на чёртовом колесе. Слышу задыхающиеся хрипы, но продолжаю нашу изматывающую гонку. Развязные пошлые хлопки тел как гром раздаются в комнате. Я так опьянён ею, что совсем забыл о своём удовольствии. Сильнее сжимаю её бёдра и не даю и секунды передышки. Вновь шлёпаю, кусаю и впечатываюсь всё быстрее и быстрее, пока, в конечном счёте, не падаю рядом с ней на кровать, сжимая рукой пульсирующий член.       Забыться, забыть и исчезнуть в нашем пожаре. Хочется тонуть в своих безрассудствах и не выбираться на поверхность засасывающего омута.       Обессиленная Джой лежит на кровати и смотрит на меня, полуприкрыв веки. Я не хотел делать ей больно, но, кажется, эта боль нужна была нам обоим. Развязав, заботливо накрываю одеялом и тихо выхожу на балкон покурить. Прохладный ветер приятно освежает кожу. Тлеет неяркий огонёк, струясь еле видимым дымом в этой темноте. Небо стыдливо заволокло тучами, и рассеивающийся свет луны скорее угадывался, чем был на самом деле.       Посмотри, в кого я превращаюсь…       Однако в душе появилось какое-то странное чувство спокойствия. Надолго ли?       Ещё пара недель безумного секса, случайно-неслучайных встреч всё в том же кафе, и я уже частично живу вместе со своим спасителем. Мне тепло, комфортно и уже не одиноко. На лице появляется еле заметная, но всё же улыбка. Рин в недоумении, посматривает на меня, но пока молчит. Ей ни к чему знать о моих непонятных, странных пристрастиях. Я ведь давно уже потерял себя где-то в конце того обломленного лабиринта, оборвав с тобой связь навсегда. Но теперь… кажется, всё налаживается. Да?       «Ты придёшь?» — пишет мне Рин в сообщении.       Я колеблюсь, не зная, стоит ли навещать и делать ей больно. Впервые я задумываюсь о её чувствах. Да или нет? Но частично понимаю, что не хочу оставлять её одну и вызываю такси. Мне жаль её. Рин, так же как и я, хочет тепла, ласки, чувствовать себя защищённой и, главное, кому-то нужной. Она живёт моей иллюзией, и я помогаю ей в этом обмане. Так проще для неё и, конечно же, удобно мне.       Но в этот раз всё совсем не так.       Она набрасывается на меня как дикая пантера, соблазняя и раздевая на ходу, пока мы идём в спальню, натыкаясь на каждый угол, потому что страстные поцелуи не дают свободы движениям. Она буквально срывает с меня одежду и затыкает рот, когда я хочу возразить. И тихо постанываю, когда чувствую её губы на своей головке. А она умело, ловко и так чувственно проделывает все ласки, посасывая при этом яички, каждое беря в рот по отдельности. Терпеть просто невыносимо. Её сладкий язычок обжигает мою плоть, которая уже начинает пульсировать. Да, милая, ещё быстрее. Я придерживаю её голову, задавая необходимый ритм, и она подчиняется. Рин ускоряется, я невольно подаюсь вперёд и придавливаю её голову ещё больше. Сдавленный стон, и она с непривычки быстро отстраняется, вытирая с губ остатки спермы. Не мешкая, тут же притягиваю её к себе и страстно целую, всё-таки она моя игрушка. Одним быстрым и ловким движением переворачиваю её на живот и вхожу в неё двумя пальцами. Влажная и разгорячённая для меня. И я ухмыляюсь. Знаю, что ей нравится это. Рин пытается вырваться и не даёт завладеть собой, но это лишь слабая попытка. Я уже быстро, но нежно двигаюсь в ней, покрывая кожу поцелуями. Прикусываю мочку уха и что-то неразборчивое шепчу, пока она, раскрыв свой ротик, стонет от удовольствия. Она моя. Так было и будет всегда.       Лишь под самое утро мы уснули в объятиях мягких одеял, что разделяют нас, как и всегда, как и прежде. Ей будет больно от моих прикосновений, а я не хочу обнадёживать понапрасну. Она знает это, поэтому просто молчит. И наутро уйдёт, как обычно, раньше меня, оставив кофе в своей чашке.       Холодный дождь. Больно щемит сердце. Тяжело вздохнуть от вновь нахлынувших воспоминаний. Я стою у окна и наблюдаю, как капли дождя стекают по стеклу, удаляясь куда-то вниз и стремясь к земле, чтобы замкнуть бесконечный круг и переродиться в новом дожде.       Мы сидим на кухне. Ты заливисто смеёшься, когда я рассказываю приключившуюся со мной пару лет назад историю. Твои глаза такие живые, искрящиеся, заражают меня своим блеском. В сепии тусклой лампы над нами ты необыкновенно красива и притягательна. Я, неожиданно для себя, наклоняюсь, чтобы поцеловать тебя, а ты… Смущённая моим внезапным порывом, отстраняешься, но затем первой целуешь меня.       Наши отношения были неразборчиво странными, тёплыми, без ненужных, лишних слов и… нереальными. Теперь я часто задаюсь вопросом: а была ли ты на самом деле? Или мерцающий свет луны просто окутал меня в этом сне, где была и ты.       — Снова задумался о прошлом? — тихо спрашивает Джой, обнимая сзади, утыкаясь носом в мою спину.       Я не хочу ничего отвечать, ведь она и так всё знает. Почему-то именно ей мне было легко, хотя и больно, рассказать об оборвавшейся между нами любви. Меня будто прорвало, как плотину, я говорил долго, изливая душу, не надеясь даже на понимание, просто чтобы выговориться. А Джой молча слушала, разделяя вместе со мной всю горечь потери, и ночью долго ласкала, что-то шептала успокаивающее, делал минет и сама насаживалась, пока я пребывал в какой-то прострации, периодически извергаясь и постанывая от удовольствия. Всё было как в тумане. Но на следующее утро мне стало гораздо легче.       Вот и сейчас, я целую её губы и просто обнимаю, продолжая всё так же стоять у окна. Моя душа плачет, как этот дождь, и ты всему виной. Но я рад, что вскоре наступят холода и этот отравляющий запах не сможет дурманить моё сознание. Жаль, что это ненадолго…       Разрываться на две квартиры оказалось довольно просто. По правде говоря, у себя я ночевал только тогда, когда сильно напивался в баре, а Рин забирала меня и увозила домой. В такие моменты я нуждался в ней, как никогда. И она подолгу сидела у моей кровати, ждала, пока я не засну, а потом уходила. Она тихо плакала, пока я не видел, навзрыд, вытирая слезы и размазывая тушь по лицу. Я всё реже занимался с ней сексом, пока не начинал замечать в её глазах раздирающую боль от тоски. Но всё это было уже не то. Меня всё больше тянуло к Джой. И только её присутствие меня успокаивало. Она волновалась, когда я пропадал, но никогда не спрашивала, не лезла в душу, просто принимала меня назад. Я как блуждающий пилигрим между двумя мирами, истерзанный мучениями своей души. Я будто не могу расслабиться ни на миг, ни на долю секунды, словно воздуха нет в лёгких и остаётся лишь рвано дышать, чтобы хоть как-то жить. Существовать. Но к концу зимы мой плен всё больше становится призрачным, и нет удушающей тьмы, что, притаившись, выглядывает из-за спины. Я ещё болен, но всё же жив.       С Джой безумно весело проводить время. Играя в компьютерные игры, мы как двое подростков дерёмся за обладание приставкой или компьютером, а то и вдвоём соревнуемся между собой. Часто гуляем вдали от города, я фотографирую окрестности и начинаю подумывать о своей выставке. Мне легко и просто с ней, будто знаю очень давно. Несмотря на всю неряшливость своего вида, она очень интересная собеседница. С ней хорошо молчать, просто сидя в кресле и читая книгу. И порой кажется, что в её бездонных глазах можно найти ответ на любой вопрос.       Яркое солнце слепит глаза. Мы с Рин сидим на улице в кафе и пьём кофе. Я сам пригласил её, чтобы отвлечь от огромного объёма работы, что свалился на неё так внезапно. Она по привычке держится холодно, хотя искрящиеся и где-то смущённые глаза выдают её. Она вяло улыбается, хотя в душе очень рада моему приглашению.       — У тебя всё в порядке? Ты изменился, — наконец говорит она, когда тема о работе давно исчерпала себя.       — Меньше пью в баре, — отшучиваюсь я и улыбаюсь.       Это моя первая искренняя улыбка за долгие годы. Я, и сам того не понимая, вдруг смущаюсь, робко опустив глаза. И прислушиваясь к себе, понимаю, что чувствую себя достаточно хорошо, чтобы вот так просто радоваться окружающему миру.       — Давно не видела тебя таким, — нерешительно говорит Рин, боясь спугнуть моё настроение.       — Я и сам рад этому.       — Послушай, может…       — Рин, не держись за меня, — тут же прерываю её я.       Не хочу вводить в заблуждение, да и давно пора покончить со всем этим. Не хочу её удерживать. Свобода, свобода от меня, воздух — это то, что ей нужно. Я терзал себя и её, делая безропотной и неприхотливой игрушкой. Мне противно от самого себя и жаль Рин.       — Минхо…       — Я не тот, кто тебе нужен.       Рин обречённо улыбается. В её голове крутятся мысли обо всех наших ночах, проведённых вместе. Конечно, всё было не так, никогда не было так, как она того хотела. Она жила иллюзиями и глупыми надеждами, которые, сам того не понимая, я давал ей.       — И ты говоришь мне это теперь, — с вызовом смотрит она на меня колючим взглядом. — Сейчас?       — Нет никакой надежды на нас. Я всегда говорил тебе об этом. И больше не хочу причинять тебе боль. Знаю, я редкостный мерзавец, но хочу, чтобы ты была счастлива. Я всё это время использовал тебя, и ты прекрасно это понимала. Но больше — нет.       — Оставляешь надоевшую игрушку?       — Просто желаю тебе добра. Ты очень многое сделала для меня, а я законченный подонок, который ни разу не поблагодарил тебя. Обычная и беспардонная сволочь.       — Ты для этого пригласил меня?       — Просто давно не видел. — И это правда.       Она долго и испытывающее смотрит на меня. Рин борется с собой, чтобы не послать меня к чёрту и в то же время попытаться удержать. Порой я и сам не знаю, кто из нас лучший мазохист в этом.       — У тебя кто-то есть? — наконец спрашивает она после долгого молчания.       — Какая разница. Я всего лишь пепел.       Она с укором качает головой из-за моих слов, но я увожу наш разговор в другое русло, подальше от личных проблем и претензий друг к другу. Этот день слишком прекрасен, чтобы раздирать себе душу воспоминаниями и её претензиями на миф.       Существует ли время, в котором всё будет просто: без намёка на страдания, но и без всякой идиллии? Живя в придуманной клепсидре времени, мне не хватало именно этого часового пояса. Я бросил работу и вплотную занялся подготовкой к выставке. Оставил Рин с чистым сердцем и позвонил всего лишь пару раз за долгий и насыщенный год своей жизни, посреди дорог путешествий. Умирал по иллюзиям и нашёл пристанище в обыденных красках жизни, в её эмоциях и человеческих отношениях, что сквозь призму фильтровались камерой, оставаясь на бумаге долгими моментами. Рин скучала, но это звучало лишь в некоторых интонациях. А я был рад, ведь, кажется, у неё что-то начало налаживаться.              Чужие улыбки, горести и счастье, детский смех и слёзы. Поглощать всё, впитывая чувства как губка, словно учиться заново видеть — это было чудом. За долгое время я начинал ощущать вкус всего, что окружало меня. Всё наполнялось смыслом и не было уже таким холодным, одиноким с долей дикого отчуждения. Джой не искала со мной встреч, лишь изредка была рядом, ненавязчиво навещая, где бы я ни был. Я не ждал, больше не нуждался, но иногда, с головой окунаясь в наш случайный импровизированный дуэт, понимал, что всё меньше чувствую в нём потребность. И секс становился обычным, не кружащим голову очертя душащие воспоминания, что остались где-то на периферии истомлённой печали и лжи. Кажется, не осталось и намёка на лунный свет.       Успех выставки, и вновь поездки по городам. Я один и даже самую малость счастлив. Излечился? Пришёл в норму? Всё становится ясно в один промозглый туманный день. Весенние запахи зарождающихся надежд и зелёной листвы. Ненависть к дождю не осталась позади, и, бродя по парку с камерой, вдруг ловлю в объектив твой силуэт. Опускается мрак, и внутри что-то кричит, раздирая склеенные части меня. Кружат лепестки сакуры. Они умирают под ногами, затоптанные в грязи. Остаётся лишь запах: сладкий, дурманящий аромат розовых лепестков, он щекочет в носу и уносит в далёкое прошлое, разрушая мнимые надежды. Я следую за тобой, быстро-быстро иду, боясь потерять из виду. Поворот головы, и я понимаю, что это не ты. Не можешь быть ты, ведь тебя нет. Больше нет. Давно нет.       До чёртиков напиваюсь у себя. Стены моей квартиры так долго ждали возвращения, что кажется, просто сочатся воспоминаниями. Слёзы бегут по шершавым обоям, и я уже еле держусь на ногах. Выхожу на балкон и неосторожно задеваю цветок, подаренный тобой на один из праздников. В небе по-прежнему светит всё та же луна.       Ты оставила меня погибать одного. Забыла захватить с собой, и теперь я вынужден призраком бродить по земле. Тлеть неподхватываемым ветром пеплом. Мне так и не стало легче. Всё оказалось мнимым миражом забывчивой памяти. Затуманенным взором я мог смотреть на мир, но это были очки, что вновь разбились, оголяя вены, щекоча истончившиеся сосуды. Дым от сигареты дурманит разум, и в руке не удерживается стакан, разбиваясь на осколки на мокром асфальте.       Ты так высоко…       Заволакивает туманом одинокий тусклый лик.       Почему ты ушла? Оставила моё бренное тело, что теперь истязалось и почти застыло, согнувшись под тоннами острых лезвий мира.       Протягиваю руку, но не дотянуться. Не могу дотянуться до своей Луны. Стискиваю зубы и разбиваю в кровь кулаки о бетонные стены. Невозможно больше кричать, с каждым разом хороня в себе всё связанное с тобой. Глупо и бессмысленно, но как-то уже плевать. Встаю на перила, пьяно шатаясь, и вновь протягиваю руку.       Впервые ты смотришь на меня, ласкаешь взглядом, и я чувствую на губах твой поцелуй. С безумием улыбаюсь и делаю шаг тебе навстречу. Отдаю себя в объятия лунного света и запаха нашей вишни…