Поцелуй меня!

      –Мне срочно нужен поцелуй!       Феличиано стремительно ворвался в комнату. Дверь на скрипучих петлях с характерным звуком раскрылась, впуская растрепаного итальянца. Слава богу, или как жаль, что трезвого, а значит способного на разговор.        –А я здесь причем?! – больше недоумевая от неожиданного появления друга, чем от вопроса, сказал Людвиг, отодвигаясь от письменного стола.       Посередине бумаги уже стояло жирное чернильнильное пятно. Если таковой была кара за "минутное" отвлечение от важных документов на чертеж нового механизма, то мир с ним сегодня предельно жесток.       Младший Байльшмидт поднял тяжёлый, даже тяжелее обычного, взгляд на Варгаса. Как не крути, но чертеж получался действительно хороший и утратить его было чертовки обидно. Такой недовольный взгляд чаще говорил, что его владелец хочет убивать, а не расплакаться, но в выражении эмоций немец был немногим лучше Брагинского. Как минимум он сам так считал.       Обычно итальянец пугался такого, но сейчас ему хоть бы хны. Вот какие чудеса с ним творит задетое самолюбие?       – Мы с тобой срочно должны поцеловаться! – заявил Венециано, приближаясь широкими шагами к столу, – и ты должен сказать, хорошо ли я целуюсь.       Так вот в чем причина. Видимо какая-то синьора была то ли глупа, то ли неопытна, что самому заместителю Купидона заявила такое. Людвиг уже однажды целовался с итальянцем, когда тот в порыве высоких чувств просто притянул несчастного немца к себе. Отрицать, что Феличе был в этом, как минимум, очень хорош, было невозможно.       – Я могу просто сказать, – не без доли смущения от прямоты друга пробормотал он, – нам не обязательно целоваться.       –Обязательно! – тут же отрезал Варгас, ударяя ладонями по столу.       В его голосе вновь были заметны эти высокие ноты привычного Италии, но пока слишком отдаленно, чтобы надеяться на помилование. Янтарные глаза смотрели настойчиво, в душу. И какая муха его укусила?       Чернильное пятно разрасталось, захватывая все больше идеально выверенных деталей, как собой заполнял пространство этой комнаты итальянец. Согласиться и пасть смертью храбрых немец был не готов, а потому ещё дальше отодвинулся от стола.       – Не обязательно! – принял последнюю попытку спастись Людвиг.       Не помогло.       Чем Феличиано отличался от многих, так это своей исключительностью в делах любовных. Не такой напористый и прямолинейный, как тот же Франциск, а нежный, мягкий, но решительный, чем и невероятно цепляющий. И он сам прекрасно знает об этом, не дурак. Неудивительно, что отказ или грубость его задели. Удивительно, что он не прибежал в слезах ныть об очередной неудачной интрижке, а заявился с прямым намерением выяснить правду. Да и к кому? К Германии! Насколько же все плохо?       Минусом же было только то, что словам Италия не верил, предпочитая в такие моменты действовать.       Ну что ж, пути назад нет?       Байльшмидт сел удобнее на стуле, скрестив руки. По мере приближения Варгаса он закрывал глаза, чтобы хоть так отвлечься от происходящего. Было слышно, как Италия обходит стол, останавливается напротив. Брови, сведённые к переносице и яркий румянец говорили о немце громче каких-либо слов, но от поцелуя это не спасет. Как только губы соприкоснулись, мысли стали подобно белому шуму где-то на периферии сознания, а происходящее вокруг почему-то перестало так волновать. Магия, не иначе.       В первую очередь позабылось, что они оба были в кабинете Германии, где часто появлялись его люди. Во вторую, что они, вообще-то, мужчины. Мир сжался до размеров итальянца перед ним, операющегося об его плечи. Руки неосознанно потянулись вперёд, чтобы притянуть ближе, обнять, усадить к себе на колени, но сейчас было нельзя.       Феличе отстранился довольно быстро, отходя к столу и опираясь об него. Байльшмидт почти расстроился.       – И как? – уже со своей родной наивной интонацией спросил тот, – Хорошо?       – Превосходно, – отвел взгляд Людвиг.       – Bene, так и знал! – воскликнул он.       Людвиг улыбнулся, но улыбка сползла с его лица ровно тогда, когда за спиной у итальянца стала виднеться знакомая черная макушка.       – Gomen!– низко, почти ударяясь лбом об пол, поклонился японец, – я ничего не видел!       Будь на то его воля, Людвиг бы провалился под землю, под звук веселого хихиканье Феличиано.