Ждать ответа

Снова и снова. Он обжигает пальцы о хиленький огонек старой зажигалки, смешно шипит, облизывает кожу и забавно трясет рукой, будто это может хоть чем-то помочь. Ну пускай трясет, но оба же знают, что это просто никому не нужный комедийный элемент, подхваченный из американских фильмов. Весь же из этих фрагментиков состоит. Илье иногда становится смешно, иногда обидно, а иногда даже завидно: Костя, сам того не осознавая, шьёт себя из случайных заплаток, оброненных кем-то когда-то где-то. А ему, Илье, в свое время приходилось искать качественные ткани приятного цвета и подолгу сидеть над швейной машинкой, создавая себе новую личность (пусть даже она ему по цвету к волосам не подходит и пусть даже косые полосы его полнят). Ну и ладно. Костя вертит в пальцах зажигалку, и это точно сцена из какого-то фильма, но вспоминать сейчас тяжело. Илья тянется забрать сигарету, но тоже непонятно нахуя, непонятно как: он не курит, а потушить ему не дадут. Поэтому убирает руки от греха подальше. – Идём, спать, Костян, – Илья укладывает подбородок ему на плечо, закрывая глаза. Волосы мокрые, липнут к лбу и чужой горячей шее. Костя лениво стряхивает его с себя. – Ты иди, я сейчас. Конечно, сейчас он никуда не пойдет. Илья завернется в отельное покрывало, пахнущее дешёвым отбеливателем, и будет до первого часа ночи слушать, как Костя выдыхает дым сквозь зубы, тихо матерится и стучит ногтями по телефону, с кем-то ругаясь по переписке. Илье он не расскажет. Сморщится, отвернется, уляжется с краю кровати и никак не отреагирует на руку, перекинутую через грудь. Разве что едва слышно сожмет зубы. Илья слышит. Снова и снова. Под камерами Костя глупо хихикает, закрывает лицо руками, говорит, что убьет себя, что предпочитает помладше, спрашивает, сколько времени до конца съёмки и может ли он съебать пораньше, чтобы сохранить свое психическое состояние. Илья мерзко шутит, заваливается на него, когда смеётся, и постоянно одергивает рубашку, отводя взгляд, чтобы не видеть смешинки в глазах Кости. Под камерами легко разгонять про свингер-пати, лапать его за бедра в ебучих джинсах в облипку, громко отыгрывать итальянских боссов мафии и имитировать минет. – Фансервис, хуле, – отсмеивается Костя, утирая запястьем слезы. Илья икает от смеха. – Ха, спасибо, мне понравилось. Я погнал, парни. Давайте. – Э, куда, мы не договорились, в какое время съёмки следующие, – цепляет его за рукав Илья. – Съемки гей-порно или следующего Тейбла? – А не одно и то же ли это? – тянет нудным голосом Дима, наматывая провод микрофона на палец. Зал точечно смеётся. Костина улыбка дрожит, когда он закатывает глаза. Илья предпочитает в объективы смотреть. Под камерами легче. Снова и снова. Легче, чем, например, Костин вдох-выдох. Когда грудная клетка ломается под пальцами, стирается в костную жижу, стекает по ладоням, дрожит сердцебиением. И весь Костя какой-то мягкий, слишком тягучий, и его теплые мокрые руки, шарящие по груди, и его теплый язык, тщательно слизывающий засосы с шеи, и его теплые глаза в полутьме, которые греют щеки. Когда он тяжело дышит, пытается не всхлипнуть, ёрзает, притирается, кусает, двигается, замирает и тревожно скулит, кусая Илью за нижнюю губу. Хочется больше, ближе, хочется полностью, чтобы сломать зубы о его кости. И так бесит, что нельзя вмешать себя в молекулярную структуру его, что дрожат руки на бедрах, а колено сильнее давит между ног. А Илья знает, что это все, конечно, неправильно, что потом Костя долго будет сидеть в душе, не сможет смотреть ему в глаза на съемке и будет избегать несколько дней, чтобы потом зажать в туалете ресторана и горячо шептать на ухо какие-то глупости, сжимая член через одежду. Илья, конечно, не дурак и знает это все, но позволяет оставлять на своей шее укусы, позволяет своим рукам сжимать до синяков его бедра, много всякой хуйни себе позволяет. Вбиваться в теплое пластилиновое тело, надрачивая ему затекшей рукой, например. Или путаться в волосах Кости, оттягивая пряди так, что тот начинает шипеть и больно кусает под челюстью, смеясь и шепча что-то о извращенцах-насильниках. Илья в ответ смеется и шепчет, он может остановиться, если Костя попросит. Костя не просит. Костя блядски выгибается в спине, обхватывает коленями бока, давит рукой на грудь, дышит прямо в губы, придерживает член Ильи рукой, насаживается, и матерится сквозь зубы. – Ты же понимаешь, – низко урчит Костя ему в губы, не давая поцеловать себя, – что всё это ничего не значит. Илье хочется заткнуть его чем-то, хоть поцелуем, хоть импровизированным кляпом, но Костя как назло легко вскидывает бедра и громко выдыхает. – Молчишь? Ну молчи, я пока говорить буду, – он тихо смеётся, укладывая обе руки на грудь Ильи и тяжело двигается. – Ты, наверно, думаешь: «как клёво, сейчас я его трахну, а он мне за это завтрак в секси халатике всю жизнь готовить будет». – Хочется вдавить его в кровать, зажать рот рукой и трахать до изнеможения, но Костя царапает запястья и не позволяет двигаться. – И ты знаешь, как концепция звучит даже неплохо. Но нет, Илюшенька, – Костя вдруг встаёт и сжимает его член. Хрустят то ли его коленки, то ли ребра Ильи от того, как ебнулось сердце. – Что тебе, Илюшенька, плохо без меня? Ну терпи, мальчик мой, терпи, я ж еще хуже сделать могу. Блять, ну какова сука. Сжимает, наминает, кусает за шею, даже не зализывает. Резко и чуть-чуть жестоко, заставляя Илью вцепиться в зубами в кожу на запястье, чтобы не заскулить, как девятиклассница какая-то. А он смотрит, хихикает, держит. Мучает. – А я ж могу прямо сейчас встать и уйти нахуй, – Костя совершенно отвратительно прогибается, совершенно отвратительно дышит на ухо, совершенно отвратительно говорит отвратительнейшие вещи. – Или могу сказать тебе что угодно, ты же сделаешь. Как псина какая-то. У Ильи в глазах стреляет от чужой кожи, чужого пульса, чужого запаха, чужой руки. Костя ощущается, как нависшее над всем человеческим родом проклятье, когда царапает грудь или ведёт языком по ключицам. Костя ощущается, как что-то, что точно не должно было произойти с ним, но почему-то происходит, и это ужасно. Но отказаться он не может. Хотя Илья же не дурак. Но хочется быть им, кончая в кулак, пока Костя слизывает пот с шеи. Но хочется быть им, надрачивая этой извивающейся бляди, стонущей что-то глянцево-порнушное, Илья подобные фразы в анекдоты переделывает, но в жаркой темноте, когда выхватить получается только блестящие белки глаз, он хватает эти уебские заезженные фразы и кусает губы, чтобы не ответить. Костя уползает в душ. Когда вернётся, Илья спать уже будет. Снова и снова. Окна нараспашку раскрыты. Странно, Костя обычно мёрзнет ночами, даже самыми душными. Видимо, давно ушел. Илья заваривает дешевый чай в маленькой отельной чашке и долго перебирает вещи. Через четыре дня обратно в Тбилиси ехать, а там Костя даже на сообщения отвечать не будет, не то что встречаться. Не будет встречаться. Отвечать, смотреть, говорить, дышать, класть руки на плечи, смеяться, танцевать вальс под лютый грузинский фонк, фоткаться с трехцветными котами, брать на двоих счёт в кафе. Не привыкать, ладно. – Илюх, ты Костю не видел? – Дима почесывает подбородок и зевает, закутываясь в бумажный халат. В коридоре гуляет ветер, хочется поджать ноги и быстрее спрятаться обратно под одеяло, но и там холодно и мерзко. Илья подпирает стену плечом, пытается поднять взгляд выше чешуйчатого ковролина. Знакомого до саднящей кожи на коленках. – Не, со вчерашнего вечера, – Илья тяжело вздыхает и растирает глаза. Капилляры полопались. Четыре часа сна, дрожащие руки, боль в правом виске, невкусный чай, отсутствие Кости. Им выступать вечером, к тому времени надо сесть, посмотреть материал. Без Кости. Ну а нахуя он нужен. Правильно? Правильно. – Ну короче, я должен был его с чуваком одним познакомить, а этот гондон ходит где-то, – у Димы не только халат отельный, но ещё и тапочки, которыми он отбивает отходящий от пола кусочек ткани. Интересно, что порвётся раньше: ковролин или тапочки. – Ты мне напиши, если увидишь его, ок? – Ага. А ты куда? То ли по городу погулять, то ли зайти к кому-то. Илья не слышит, но предпочитает не переспрашивать. Снова и снова. Сидеть, резать, переставлять и оценивать шутки. Монтировать «Дебаты» несложно: нужно просто вырезать все моменты, где Костя хочет покончить с собой. Илья улыбается про себя, курсор дрожит пару секунд, но шутка остаётся. Костя на экране сияет глазами, смотрит на Илью со вселенской нежностью, с дрожащей улыбкой, с теплым смехом. Илья перематывает на полчаса вперёд, и Костя на экране прячет глаза вниз, стараясь не смотреть в камеру. Что происходит за эти полчаса? Почему? Что ты делаешь такого, Илья на экране, что Костя на экране сначала тонет в этой всепоглощающей нежности, когда хочется касаться. А потом на пару секунд прорывается крутящий зажигалку Костя из реальности. Что происходит в эти полчаса? Илья вздыхает и выпивает невкусный чай до дна. Снова и снова. – Тебя Дима искал. Дверь в номер закрывается тяжело и долго. Илья не отворачивается от экрана. Костя мычит и падает на кровать. Несколько секунд в комнате существует только смех в наушниках и клацанье мышки. – Ты пьяный что-ль? – Илья снимаеет один наушник и разворачивается. Он не отвечает. Даже не двигается. – Кость? – В горле. – Бля, иди нахуй, – улыбается Илья и пересаживается на кровать, ероша сальные волосы. – Ты голову принципиально в турах не моешь? – Настроения мыть не было, – бормочут ему в ответ. Костя предпочитает говорить, уткнувшись носом в подушку. Так себе решение, учитывая то, что она запрелая и влажная от пота, как и все в этом месте. – Могу я помыть. Костя шипит и переворачивается на спину. У него глаза опухли и покраснели. Как будто каждую ночь он убегает бухать до утра. Но Илья-то знает, что никуда этот черт убежать не может, не разбудив его своим топотом, только если Илья сам не в смертельной отрубе. – Илья, ты же видишь, я не в настроении трахаться. Пожалуйста, давай без этого, хорошо? – шепчет он, рассматривая потолок. Илья на всякий случай тоже смотрит на потолок, но там ничего интересного. – Нет, я серьезно. Если ты устал, давай ты посидишь, а я тебе просто голову помою. А то правда, как бомж ходишь. Костя улыбается. Снова и снова. Илья осторожно намыливает волосы за ушами, стараясь не заходить на кожу сильно, и строит Косте на макушке рожки. Костя устало хмыкает, закрывает глаза и растворяется в теплой воде из-под крана. У него, наверное, затекает шея, но он не говорит. Не только об этом. Не говорит, куда пропал утром, куда пропал вечером, почему напился, почему ведёт себя так, почему то игнорирует существование Ильи, то лезет целоваться, не говорит о своем прошлом, о будущем, да даже о настоящем предпочитает не рассказывать. Костя звучит, как слова тысячи людей, вырванные из контекста, как рутп по криминальному чтиву, как андеграундная рофл песня, записанная на калькулятор. – Я скучаю. Илья вздыхает, осторожно смывает пену так, чтобы в корнях ничего не осталось. – По дому? – Мг. Ещё нужно смыть со лба и за ушами, чтобы кожа не раздражалась. – Но ты же понимаешь, что мы вряд ли вернёмся когда-либо? – Понимаю. Иначе не скучал бы, а хотел вернуться. В душе валяется ещё один крохотный флакончик непонятного содержания. Приходится по запаху решать, может ли это оказаться на волосах. – Илья, а ты смирился уже? Давно? – Да тут и смиряться не с чем, как будто. Просто однажды надо было принять решение. Все, кто здесь находятся, его приняли, и теперь остаётся просто справляться с последствиями. – Но разве тебе не противно от ощущения, что нужно было тогда сделать другой выбор? Даже если ты знаешь, что было бы в разы хуже. – Я часто думаю об этом. Но, ты знаешь, нет. Какая разница, что было бы, сделай бы, да-ка бы, хуя-ба бы. Изменить-то ничего нельзя. Решается, что волосы от такого не отвалятся, поэтому Илья осторожно втирает какую-то гель-маску в кончики. Костя по прежнему не открывает глаза, только дышит лёгким перегаром и какой-то невидимой депрессией. Вроде есть, а вроде нету. Вроде комната непроветренная, и он лежит на краю кровати, свернувшись в старое затхлое одеяло, не выходит неделями из дома, не берет в руки телефон и только слушает свое сердцебиение. А вроде и хватает за плечи от смеха, лезет на стол танцевать, липнет раскаленной жвачкой к Илье, танцует под треки десятых годов и светится, светится, светится жизнью. – Я не понимаю, что с тобой происходит. Костя вздыхает и вслепую ведёт кончиками пальцев по предплечью Ильи. – Умом Россию не понять, а я вообще самый русский из всех русских. Со мной все в порядке, ничего такого не происходит и я правда не знаю, что тебе рассказать. И вообще, расслабься. Тебе то чё? – Ну, – Илья в который раз споласкивает отсутствующий уже давно шампунь и шмыгает носом. – Ты мне как бы... дорог? – А ты мне – нет, – Костя щурит один глаз. – Типо, ты интересный человек, с тобой забавно, я рад, что мы так хорошо совместимы. Но потерять тебя я совсем не боюсь. – Я знаю, – Илья тянется за полотенцем и выжимает остатки воды с волос. – Но, вот, видишь, сижу здесь, мою тебе волосы. Мне часто говорили, что я неприятный человек, поэтому я пытался быть другим. – Он накидывает полотенце Косте на голову и тщательно шебуршит им. – Ты такого не говоришь. И я прекрасно понимаю, что один факт нашей с тобой совместимости не может привести к чему-то большему. Просто мы два человека, которым приятно друг с другом. Но у тебя таких людей, как я, на порядок больше. А у меня – ты один. Поэтому единственное наше отличие в том, что я боюсь тебя потерять, и то, просто потому, что вряд ли найду кого-то ещё. А объединяет нас то, что у обоих тактильный эмиграционный голод, нежелание отпускать прошлое и никакой эмоциональной привязанности к такому занятию, как секс. Илья снимает полотенце с чужой головы и чмокает Костю в нос. Костя расплывается в улыбке. – Я рад, что мы оба это понимаем. Они сидят в маленькой отельной ванне, сползая на пол, и молчат, разглядывая плитку. С Костиных волос капает на футболку Ильи. Костя, как всегда, немного кусает нижнюю губу в поцелуе. Илья, как всегда, немного соврал. Он делал это раньше, делает сейчас и будет делать всегда. Снова и снова. Ведь Илья не дурак, и понимает, что единственный вариант отношений с Костей – сидеть у его двери преданным псом, ловить редкие ласковые взгляды и всегда ждать ответа, не бросая трубку. Главное, не произносить это вслух, а то наткнешься на разочарование в глазах напротив.