Конец связи

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀       — …в общем, если что, сразу сигнализируй. Внизу дежурит наш, — объяснял Дмитрий, держа в руках две портативных военных рации; одну бросил в карман пальто, а в другую, зажав кнопку, проговорил проверяя: «Приём-приём», — и вручил Лэйн.       Она понятливо кивнула; пальцы потянулись к устройству, но Дмитрий отдернул руку, добавляя еще:       — И без глупостей. Работай.       Получив новый утвердительный кивок, вложил рацию в ее руки, кусочком кожи задевая кожу женскую; Лэйн не изменилась в лице, но про себя теперь думала об этом теплом прикосновении: его кожа тронула лишь мимолетом, но успела почти обжечь ее околевшую.       Дмитрий еще буркнул что-то о том, что в дверях его уже ждет отряд, уходивший искать Ноа, и Лэйн осталось только молча проводить мужчину взглядом до выхода; бросив рацию на горы теплых одеял на постели, потянулась, задевая локтем кружку с водой, к лежащей на тумбе Книге Апокалипсиса. Кинула ее туда же, и плотная кожано-картонная обложка с глухим стуком встретилась с пластиковым корпусом радиоприбора.       Соседская постель пустовала, и Лэйн по ней расстелила вырванные страницы каких-то книг себе в помощь. Следом плюхнулась на кровать свою, располагаясь между сегодняшних своих вечерних спутников-дел; в смятых простынях нашла блокнот и по ним методично разложила свои из него заметки; листала теперь бесконечные страницы Книги, встречавшие ее уже приевшимися нечеловеческими письменами.       Пожелтевшие листы наскакивали на нее выписанными значками, символами, закорючками, и весь рабочий процесс быстро превратился в попеременное то вздыхание, то облегчение; второе — в те моменты, когда Лэйн замыливающимся в пучинах неизведанных рун взглядом хваталась за знакомые латинские буквы, хоть и вещавшие о древних тайнах, но не подводившие к полезному результату, — и тогда облегчение вновь сменялось разочарованным вздыханием.       Лэйн щурила глаза, устремляла взоры на замысловатые узоры букв, сводила брови, рисовавшие затем на переносице складку глубокой сосредоточенности; водила грифелем по строкам, точно пыталась ощутить, нащупать ускользающий ритм, что вел ее к разгадке. Губы шевелились в беззвучном шепоте, почти молящем Книгу открыть свои тайны.       Перевернув страницу, Лэйн замерла. Вот. Вот!.. Вот оно! Пальцы с лихорадочным шелестом заперелистывали страницы, почти рвали их теперь, а глаза хищно и одержимо впивались в каждую линию каждого символа, ища ускользающую связь. Один пазлик, одно стеклышко мозаики… — и древняя Книга откроется!       С больным запалом дешифровальщица сгорбилась над блокнотом, принявшись что-то яро в нем чертить и выводить; почерк, обычно аккуратный и размеренный, превратился в стремительное и едва разборчивое месиво закорючин и карандашных полос.       Накрытая волокном экзальтации, строчила свои наблюдения и сопоставляла факты, свивала, подобно искусному ткачу, плетущему замысловатые ажуры, логические цепочки в одну; взбодренный интеллектуальным экстазом мозг ликовал, и криптограф знала, что близка к разгадке. Последний рывок, чтобы сорвать покров тайны: Лэйн занесла карандаш над чистой строкой, и…       — Дмитрий — Лестеру! Лестер, на позицию к Анне. Приём.       Лэйн вздрогнула. Сердце на мгновение замерло, а затем едко выругалось новым бешеным ритмом: в нарушаемой лишь шелестом страниц тишине комнаты раздался кричащий треск радиопомех. Вертящаяся на языке и теперь пресеченная гениальная мысль близкого откровения вмиг улетела, и Лэйн, громко выдохнув, с непривычной для себя яростью швырнула блокнот на простыню и откинулась на обитое каретной стяжкой мягкое изголовье кровати.       — Скотина… — прошептала она сквозь стиснутые зубы, выискивая теперь в узлах шуршащих одеял всё еще шумящую отвечающую рацию.       Снова всё перебил. Снова Дмитрий. Снова он. Он. он. он!..       Вмиг Лэйн захотелось, и она уже даже занесла руку над стоящей у прикроватного столика кружкой, чтоб запустить ею в проклятую рацию и навсегда избавиться от этого назойливого голоса. Или не в рацию, черт с ней... Взбешенная, она сладко представила, как керамические черепки, ударившись о его голову, разлетаются в стороны, а сам он, пораженный осколками, наконец замолкает. Мысль эта доставила Лэйн мрачное удовольствие, но тут же оно перебилось злонавеянно-фантастически возникшим в голове образом Дмитрия: его острое волевое лицо с четкими скулами, прямой нос, строгий рот…       Отчего-то захотелось, чтоб он срочно был тут: чтоб сорвать с него эту проклятую говорящую трубку, так бесцеремонно вторгнувшуюся в ее уединение, и в которую он ртом этим толкал свои командирские речи; схватить его за отвороты заношенной рубашки, кою он, должно быть, берег еще со времен армии, впиться в губы жадно-кусачим и мстящим за все грубости поцелуем…       Чего?       Лэйн моргнула и мотнула головой, силясь отогнать страннейшее из наваждений. Пальцами доползла до отвлекающего карандаша, пыталась теперь вернуться к расшифровке, но строки Книги расплывались перед ее уставшими глазами, что в увлечении работой этой усталости не чувствовали, но стоило отвлечься на дурную мысль — и на! — все слабости человеческого тела вмиг всплыли.       Она теребила страницы записной книжки, отчаянно пытаясь вернуть утерянное вдохновенное сосредоточение, а взгляд то и дело упрямо возвращался к рации.       Ну?       Ну-у?..       Лэйн, дернув за облезлый шнурок, выключила настенную лампу; отряхнулась, поймав себя на отвратительном, уж больно пламенном ожидании его голоса, ожидании сильного и властного тона мужчины, привычно чеканившего бы очередные указания. Стоял бы тут перед ней, смотрел своими пронзительными глазами и с военной четкостью отдавал приказы отнюдь не военного содержания.       Он говорил бы, как лечь…       И Лэйн легла: отбросила куда-то в сторону эту рацию, за нею полетел и сточенный карандаш; грудь укрылась плотным одеялом, а уставшие от долгих фанатичных записей руки задрали вязаный свитер, лениво теперь опускаясь на вздымающийся живот.       Говорил бы, как прикоснуться.       И Лэйн коснулась: ладонь пробежалась ниже по паху и, оттянув резинку домашних штанов и белья, юркнула под и скрылась между потеплевшей кожей и хлопковой тканью.       Как потрогать.       И Лэйн трогала: скользнула двумя пальцами между влажнеющих нижних губ и, собрав влажность эту, пришлась долгим касанием по клитору, надавливая и в мыслях бесстыдно воспринимая свою руку рукою его.       Воображаемая эта рука была теперь везде: то властно сжимала бока, то гладила у шеи, то вновь ласкала ниже, там, где ощутимей и приятней всего; Лэйн тяжело дышала и почти физически осязала все эти прикосновения, зная даже, что он не позволит себе так ее трогать, поэтому позволяла себе она, капризным воображением приставляя к себе его пальцы там, тут… и еще вот здесь…       Вот здесь, где было приятнее всего, Лэйн сосредоточила свои ласки. От жажды какой-нибудь настоящей нежности мутнело в глазах, и он был уже почти здесь: весь такой сильный склонялся над ней, щекотал дыханием хрупкую шею и затем — пока губами тут касался, там с ненасытной грубостью входил и двигался внутри.       Двинулось одеяло, едва взметаясь от того, как Лэйн под ним ноги шире расставила и спустилась по подушке, спиной ощущая твердый корешок Книги где-то рядом. Скрежетнул сквозняк в пустой скважине сломанного дверного замка. Следом заскрежетали и крепко стиснутые зубы в попытке сдержать стон.       Голос Дмитрия стал теперь навязчивой идеей и звучал в голове грубыми непристойными указами, затем шептал ей в ухо ее же имя, которое из уст военного звучало слишком непривычно, слишком неправильно, слишком веяло шумным эхом приторной фантазии, но Лэйн не волновало, — ей хотелось слышать нежность.       Стало невыносимо жарко под ватным одеялом, и она, чуть подраскрываясь, ёрзнула по простыне, туловищем пытаясь отодвинуть от себя какую-то твердую мешающую вещь.       Комнату заполняло тихое хлюпанье жадных вёртких пальцев, входящих, затем выходящих, — ласкающих вновь снаружи, почти доводящих до такой нужной, такой отвлекающей от глупостей реальности разрядки.       — Д-Дмитрий… Да-а-х-…       Вырвался бездумный томный стон. Истопляемая в близком-близком телесном удовольствии голова мало соображала, но соображания этого хватило на то, чтоб через миг услышать громкое и недоуменное урчание трескучей рации:       — Кто говорит, назовитесь… Приём.       Пальцы женские остановились, выпуская из хватки почти пойманный и теперь потерянный оргазм, и застыли, точно обморозившись под слоем льда. Издевательская насмешка: он вновь ее перебил.       Оробевшее от грубой иронии сердце заколотилось. Лэйн в ужасе осознала, что до нее и кроме нее никто не говорил. Случайный вздох, вырвавшийся из ее трепещущих уст, был подхвачен волнами эфира и разнесен по всей частоте.       Привстав на трясущихся локтях, испуганная заметалась по постели в поисках клятого радиоприемника и нащупала его где-то почти под копчиком. Да ладно…       — Что там? Лэйн, ты? Приём? — послышался из рации новый — теперь женский голос. Анны, наверное…       Ну нет. Бред. Абсурд.       Рация, должно быть, вжалась тангентой в твердый матрас под женской спиной, нажалась кнопка передачи…       Лэйн дергаными пальцами натянула приснятое белье, поджала колени к груди и уткнулась в них. Молилась, чтобы все игнорировали, забыли, прогнали из ушей!.. переданное ею на общую частоту настроенной рации сообщеньице. Неизведанная прежде эмоция стыдной пойманности застелила рассудок, и невыносимо стало думать о чем-то кроме ужасности этого позорного эпизода.       Волна стыда хлестала смущенное лицо, и Лэйн, нахлебавшись этих стыдных вод, отвернулась от злополучного устройства, подло рассплетничавшего все ее грязные секреты, донеся их до ушей всех тех, кто нес дежурство на бесчисленных постах леса. Лэйн представляла их мысли, их строящиеся шепотные планы: стоит им только встретиться очно, и они начнут свои вспоминающие перешептывания.       Все слышали. Он слышал.       Ну не-ет…       — Дмитрий — Лэйн. Повтори, не расслышал. Приём.       Повтори.       Ей хотелось засмеяться с глупого «повтори» и вместе с тем отмыться от бесстрастного и обыкновенно-трафаретного голоса, с которым это «повтори» было произнесено. Но: тон этот давал надежду на то, что адресаты в долетевшем им радиосообщении действительно уловили лишь помехи.       Вытащив рацию из-под себя, Лэйн зажала кнопку и, отдышавшись и откашлявшись, четко затем проговорила:       — Я молчала. Всё нормально. Приём.       «Принял», — мигом отозвался прибор и наконец замолк.       Отложив рацию на тумбу и прикрыв глаза, Лэйн задумалась о том, до чего докатилась. Мысли трепались, утешая: «Да всё уже, всё, пронесло. Не задают вопросов — значит не слышали», — но она утешениям этим слабо верила.       Как всё отвратительно. Голова ныла, с ней и тело, неудовлетворением огорченное. Лэйн была так, та-ак близко, что каждой областью тела почти ощущала сладость оргазма, но он ускользнул подло!.. Она выругалась себе под нос, и в тот же миг очнулась насмехающаяся, взбодренная радостью чужой беды рация.       Послышалось рваное шипение, но никто не заговорил. Пронизывающий ветер, гулявший по лесным чащобам, задувал в трубку, студеными вихрями проникая сквозь плотный пластик радиоприбора. Лэйн показалось, что этим бурчащим ветром до нее донесся и горьковатый запах опавших прелых иголок, закопанных под слоями чистых снегов, и летучий мороз хрустально свисающих инейных перевернутых шпилей, усыпавших каждую сосновую ветвь, и вязкую смолу случайно задетого деревца на руке.       Раздался перебивший ветер хруст динамика. За ним — знакомый напрягающий голос:       — Переключил тебя на селективный вызов. Важное что хотела? Приём.       — Я ничего не хотела, — собравшись с мыслями и надавив на чуть расшатанную тангенту, сонно и с холодком повторила Лэйн. — Я сижу работаю.       Дмитрий не выходил в эфир, молчал; с ним затих и ветер. Лэйн уткнулась подбородком в колено. Вознадеялась, чтоб отстал.       И чтоб говорил…       — Это так ты работаешь? — под шелест помех с издевкой хмыкнул Дмитрий сквозь динамик. — Продуктивно, однако.       Лэйн замерла, осознав, что он всё слышал.       Адское изобретение затихло и через секунду разразилось вновь:       — Приё-ём, Лэйн, приём.       — Я должна что-то сказать?       Глумливый голос смолк, точно Дмитрий сам теперь не понимал, чего от нее хочет.       — Радистка из тебя…       Генерал, похоже, и сам затуманился очевидным даже в голосе возбуждением, и нёс какую-то ерунду. Лэйн услышала тихий смешок, а за ним эфир резко прекратился; она представила и мужскую ухмылку, кривящую тонкие губы, и бегающие по сторонам глаза, и в непонимании сведенные на лбу брови…       Безмолвно и сама в ответ усмехнулась, вспоминая свой конфуз.       — На обходе совсем невесело? Заняться нечем? — зажав кнопку, Лэйн в шутку съязвила о думающем не о том генерале.       — Точно. Пока безрезультатно, — вмиг прошипел ответ.       Эхом донесся последний насмешливый его вздох. Повисла неловкая тишина, впитавшая в себя едва сдерживаемое возбуждение перешептывающихся по рации двоих, походивших сейчас на застенчивых, неуклюжих юнцов.       — Ну, что на тебе надето?       Лэйн невольно взметнула брови и почти засмеялась с избито-пошлого, но всё еще жившего клише.       — А выглядите вы, генерал, чуть моложе.       — Что, у детворы уже другие сценарии? — через полминуты ответил Дмитрий, шурша в звукоприёмник какими-то ветками. — Стонать в трубку на весь отряд — современнее?       Нервно постукивая ногтями по корпусу прибора, Лэйн облизнула пересохшие губы. Потянулась к кружке воды на тумбе, отпила и, с серьезной решительностью напоследок покрутив рацией перед лицом, побольше вытянула ее антенку и зажала кнопку:       — Я… в том же, в чем и была, когда ты уходил.       — Услышал. Исправишь это — маякни, — отчеканил он с совершенной невозмутимостью. — У меня кто-то на другом канале.       Лэйн сглотнула. Вот ведь наглый: даже не пытается скромничать.       Тяжелый ее свитер с наглецом этим точно сговорился, на пару с ним досаждал: мешал, колол, жарил кожу, и Лэйн стянула эти чесучие шерстяные рукава, а затем и полностью через голову сняла.       Гнетущий тканевый груз упал с плеч, и вмиг приятно подмерзшая кожа покрылась мурашками; холод обволок тело, и Лэйн провела ладонями по своим гладким плечам, по неприкрытой груди… Позволила себе вообразить, как Дмитрий наблюдает, как, жадно следя за каждым движением, вслушивается в каждый крошечный децибел шерстяной нитки снимающихся штанин, как глазами целует ее голеющую сантиметр за сантиметром кожу, как облизывается, глядя на оказавшуюся почти в нагости Лэйн.       Она вздрогнула, ощутив сладкую дрожь предвкушения. Тонкие пальцы стянули мято застопорившиеся на пятках домашние лосины. Ткань соскользнула вниз, обнажая стройные ноги, покрытые легким пушком.       Сделав глубокий вдох, Лэйн снова нажала на кнопку рации.       — Я… — Стоило ей услышать свой голос, как предвкушение сменилось резкой нервностью. — Я всё сняла. Приём...       Ответ не заставил себя ждать:       — Всё-всё?       — Я в одних… — Господи, да за что… — В одних трусиках.       Он молчал. Не отвечал. Минуту, вторую. Третью. Лэйн стукнула себя по лбу, ужасаясь своей наивной глупости. Не знала, чего хотела больше: услышать радиопомехи новой волны спасительной откровенности или не слышать их больше никогда.       Еще минута — и они всё-таки услышались:       — Добро. Снимай. Ответь, как приняла, и не прерывай связь.       Не желание. Приказ.       — Приняла…       Лэйн, не отпуская нажим кнопки, пыталась нервничающими руками передать рацию из правой в левую и одновременно с тем стянуть белье; из суматошных рук всё попадало, и эфир освободился. Дмитрий вклинился:       — Вот что ты там копошишься?.. Расслабься. И дотронься до себя. Где хочешь. Но не ниже пояса. Приём.       И Лэйн послушалась, ответила без вредности: «Так точно, генерал». Погладила свой живот и послушание тут же свела на нет, осознав, что не станет играть в терпение. Надоело. Хотелось быстрого удовольствия, и на этот раз не прервет его даже он лично.       Ноги раздвинулись шире, натягивая резинку стянутых по ним и остановившихся на лодыжках трусиков; женские пальчики — нарушители приказа — стремительно скользнули по лобку, нетерпеливо ныряя в эту раздвинутость и проходясь по блестящим от недавней смазки складкам; игривые губки спросили Дмитрия:       — Вот так? — Лэйн подвинула рацию ближе к влажным звукам, наплевав на то, что они всё равно перебьются помехами. Скользнув по длине половых губ, вошла между одним пальцем, добавила затем второй, послушно его принимая. — Генерал, я так промокла… — И отключила эфир.       — Я всё слышу. Не доходит, да? Остановись.       — Нечестно. А ты мне что? — быстро ответила и, не осознавая, что зачем-то удерживает PTT-кнопку всё ещё активной, в такт пальцам внутри жалобно-рвано скулила прямо в трубку. Когда удерживать перестала, услышала:       — Артистка, а я — в лесу.       Она зажмурилась, уже не удивленная неработающей своей голове, забитой одним только безрассудством происходящего, и готова была поклясться, что Дмитрий закатил глаза.       Лэйн разожглась пуще, осознав, до чего его отвлекает. Она слышала это в его вздохе: генерал на дежурстве, на поисках пропавшего товарища, и вот — непростительное нарушение служебной дисциплины, неуставное неприличие, грубая издевка над данной присягой и неуважение к собственному званию — оторваться от отряда, чтоб неприличествующе болтать с нерадивым лаборантом и с тем напитываться от нее всей этой молодежной нерадивостью.       Не заставляла. Сам отвлекался.       На одну нее.       Как это заводило.       Расшатанная кнопка рации сдавилась сильнее.       — А что бы сделал, если бы был здесь? Ну, со мной, тут, рядом-м… — выпалила Лэйн не думая, ускорилась; двигала внутри пальцами, представляя вместо них пальцы его: сильные, мужские, ненасытно имеющие, и без стеснения под ними мычала в динамик в ожидании ответа; вдруг опомнилась, — бредовое устройство!.. — что сначала нужно освободить эфир, и убрала палец с кнопки.       — Я бы… так… я бы, значит… — раздразненный, непродуманно начал он и тут же закончил молчанием. Лэйн услышала, как он сглотнул.       — Лэйн, не знаю, меня, в общем-то, выводят эти «бы»… Я не болтун, не прозаик… — Связь подпортилась, и рация шипела сквозь его речь; Лэйн расплылась в дурацкой и кривой улыбке эмпатийного за Дмитрия стыда: железно нетворческий, он, видимо, не мог сообразить подходящих грязных слов. Посему добавил: — Я просто приду и покажу. На деле. Приём.       Торжествующе-высмеивающая улыбка стремительно стекла с губ: стало как-то несмешно. Сдавив в ладони рацию так, будто хочет ее придушить, Лэйн забормотала, не прекращая ласкать себя, влажными звуками дразня прямо в динамик:       — А, не нужно… ладно… Конец связи, генерал. Просто забудем-м…       — Да уже без «ладно». И остановись. Приём.       — Почему…       — Потому что кончишь, когда я приду. Конец связи.       Лэйн отбросила рацию и поднесла к губам кулак, кусая костяшки. Сквозь силу остановила ублажающие себя пальцы, повинуясь приказу, исполнение которого не могло быть проконтролировано. Но Лэйн — исполняла: прервалась и, стиснув зубы, снова сдержала уже почти подступивший оргазм.       Лэйн поняла: невыносимей некуда. ⠀ ⠀       Лэйн ошиблась.       Через пять — по военному распорядку — минут он стоял в дверях. До жути запыханный. Плечом подперев дверной косяк, он отворачивал меховой ворот, оглядывал раскиданные по полу снятые одежды Лэйн и вытирал вымытые с улицы руки о поддетый под пальто свитер.       То ли издевался, то ли не решался ступить вперед.       Невыносимо медлил.       С коридора непрошенным гостем забегал противно режущий глаза свет, и Лэйн дотянула покрывало до подбородка. Пряталась.              — Зайди. Или иди отсюда.       — Смени тон.       — А то что? Опять бросишь трубку, как маленький щенок?       И по движению света в проеме Лэйн поняла, что зашла слишком далеко.       Хлопнула закрывшаяся дверь. Дмитрий скинул меховое пальто на стоящие на полу коробки, сверху осторожно положил рацию, чтоб не соскользнула, и сам вмиг очутился рядом. Навис. Ухватил край плотного стеганого одеяла, резким движением обнажая покрытые дрожью ноги; прежде чем успела что-то ответить — сжал грубо ее худоватую лодыжку.       — Вот смелая из-под одеяла, да? Вылазим.       Он потянул за ногу, переворачивая хрупкое в больших его руках тельце на живот, и Лэйн ощутила дыхание близкой расплаты за всю сегодняшнюю дерзость и за весь обрушенный на него град язвительных упреков. Дмитрий присел на край кровати, грубыми пальцами нежно-щекотяще водя под женскими коленями, и Лэйн в подушку промычала что-то не особо внятное.       Сильные ладони поднимались выше по ногам; коснулись внутренней стороны бедер, заставляя Лэйн вздрогнуть и судорожно сжать их, зажимая мужскую руку между.       С медленным глумлением он растягивал каждый дюйм кожи, не торопясь поднимался по коже всё выше, пока пальцы его не коснулись женской влажности.       — Не врала… — высказал Дмитрий себе под нос. — Я тогда тоже не стану.       Лэйн в простыни вцепилась и скомкала их в дрожащих кулаках, когда он резко вошел одним пальцем — широким, холодным — и сгибал его теперь внутри, быстро лаская чувствительную точку внутри. Сам полулег сбоку и в близости этой оставлял на искусных абрисах сильной женской спины отпечатки жаркого дыхания.       Второй рукой огладил ее раскиданные по плечам локоны и, пробравшись сквозь их пахнущий мылом бархат, уцепился за скулу:       — Поверни голову. Поцеловать хочу.       — Давай без этого. нам работать вместе. эт-то. всё усложнит, — несвязно бормотала Лэйн, безуспешно силясь не прерываться на неконтролируемо вылетавшие стоны, — всегда у-усложняет-т…       — Давай без «давай». Ты усложнила всё еще тогда, когда выстонала всем в рацию мое имя. Решим… Впрочем, как хочешь.       Спустившись по постели слегка вниз и оперевшись на локоть, он едва-едва подразвернул Лэйн так, чтоб целовать изгиб ее талии; заметив, как мокреет от этого, легко добавил и второй палец, а подушечкой большого скользнул с нещадным нажимом по на ощупь найденному клитору; свободною рукой сжал волосы на затылке и теперь впечатывал Лэйн лицом в подушку, заставляя давиться глухими стонами и нехваткой воздуха.       Она вся сжалась на его ловких беспощадных пальцах, громко заныв в долгожданном, но теперь наступившем быстро ярчайшем удовольствии. Дмитрий долго и громко выдохнул, разглядывая ее такую.       Перед ним и для него.       Лэйн попыталась размять застывшую в судороге оргазма ногу, смахнула случайно блокнот свой на пол: по нему со скрипучим шелестом разлетелись всё ее наработки, и она чуть было не встала и не начала суетливо-неуместно их собирать, но Дмитрий, приподнявшись и приспустив брюки с боксерами, обратно уселся на край кровати и, ухватившись за плотные женские бока, следом усадил их на себя. Лэйн острыми зубками впилась в его точеную ключицу, и Дмитрий с томным привздохом зашептал ей в волосы:       — У меня нет защиты: я сюда, между тем, не пилиться ехал… Но здоров, военные медкомиссии прохожу регулярно и…       — …молча-ать… — уставшая от осторожной духоты Лэйн отстранилась от сильных плеч, выпрямилась и отдала наглый маршальский приказ генералу. — Пожалуйста, молчи, замолчи, заткнись, ради бога, пожалуйст-…       Первее заткнулась она, — Дмитрий вжался в холодные ее губы своими горячими; столь же резко поднял ее бедра и с бесстыдным шлепком опустил на свои, раздвигая послушные складки и вторгаясь твердым членом в пульсирующую от надиктованного им оргазма узость.       Скрипела пуховая толща одеял под двумя бешеными телами. Скрипела дверь первого этажа, впускающая возвращавшийся с обхода отряд. Скрипела рация, начавшая докладывать итог безуспешного обхода генералу.       Лэйн кусала его. Больно, до крови, тут же чувствуя кровь эту и на своем языке, отыгрывалась за неутолимую жажду еще большей близкости: хотелось еще, еще, еще, — еще диковатей, еще глубже, еще его.       — Пожалуйста. Еще…       Мужские руки пылко бегали по извивающимся формам, перетекали на спину, на позвоночник, лаская по всей его грациозной длине, от него выше: вновь сомкнулись на шее, и Дмитрий за нее к себе ближе Лэйн тянул, вдавливался лицом в ее пылающую щеку, оставляя за собой хаос раскиданных по худому лицу поцелуев.       Сидя сверху, она силилась двигаться и сама, но он всю инициативу жадно выхватывал, заставляя подпрыгивать и приземляться на его пах с ритмом тем, что задаст он и стонать с частотой той, что задаст он.       Звенящие шлепки тел заполонили пустую комнату и вмиг перебились хлёстнувшим шипением валяющейся где-то в углу генеральской рации:       «Анна — Дмитрию: ты где? Мы все вернулись. Если нужна, я поднимаюсь к себе. Отключаюсь.       Конец связи». ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀