karo dvasia

      Существует избитая в своей банальности легенда о храбром герое, что смог сразить зло и принести мир на эти земли. Легенда, что повествует о его подвигах, разделяя мир на черное и белое.       Сказка, что передается из уст в уста, расказывается детям перед сном, словно колыбель, воспетая простыми людьми чтобы помнить. Не сметь забыть.       Само же сказание с каждым прожитым столетием поростает слоем пыли, обрастая обманчивыми лепестками невинных в своей красоте цветов, окрапленых багряной кровью. ***       Девушка, что потеряла всех своих близких, влачит свое существование, не способная умереть или найти покой, в вечных скитаниях на поле битвы и брани. Достигшая вершины мастерства, она скитается по миру, в попытке найти упокоение, изредка видя перед своим взором фантомные фигуры дорогих ее сердцу людей.       Обретя силу и выйдя за грани чедовеческих возможностей, она стала богом, судьей на поприще бесчисленных душ.       Богиня времени, что ступает сквозь мрак, пересекающая само время и пространство, в поисках затерявшихся душ.       Глаза ее, как два аметиста, небрежно выброшенных на твердь земную и разбившуюся на тысячи мелких осколков, отражали все человеческие пороки, заставляя опустить взгляд в иллюзорном страхе и безропотно, с жалкой надеждой ждать своего приговора, лишь бы вновь на них обратили свой взор.       Они словно выжигали все самое радостное в твоей памяти, оставляя после себя только горький пепел, но манили своим первозданным благолепием.       Она была олицетворением всего самого ужасного и прекрасного в мире.       Ее глаза были похожи на цветы лаванды, что были высушенны на солнце и выброшенны за ненадобностью.       Взгляд ее был полон горькой тоски и печали, что можно было бы в нем утонуть. Захлебнуться в том горе, что несет она неподьемной ношей, взвалившей на свои плечи добровольно.       Волосы были похожи на первый выпавший снег, что был окутан грязью или припорошен пеплом. Поседевшие, утратившие свой изначальный цвет под гнетом ужаса.       Будто тысяча серебрянных нитей скрывали хрупкие плечи, укрывая от столь опасного мира.       На смертной земле боле не осталось ни одного человека, кто знал бы ее имя.       Она сама не могла вспомнить, как при рождении нарекла ее мать.       Память, хрупкими лепестками кружила вокруг, разрозненно тасуя образы давно забытых людей. Обманчиво отводя взор ее очей от той крохи воспоминаний что осыпались, словно стеклянная крошка все больше и больше, создавая после себя шлейф из разбитых потускневших песчинок. Издалека их можно было обманчиво принять за звезды.       Стоит лишь протянуть руку, как такая по детски наивная мысль улетучится, а на место грезам и волшебству придет жестокая в своем обличии реальность.       И будьто насмехаясь, снисходительно-ласково погладит по голове как маленького, не видевшего реального мира, ребенка.       От такого жеста на лицо выползала единственная живая эмоция на фарфоровом лице. Едкая, едва видная усмешка расползалась на губах. Если бы она могла себе позволить маленькую вольность, она бы тихо рассмеялась смехом каркающих птиц.       Единственное, бережно лелеемое воспоминание пронеслось с ней через весь путь, что она проделала. И каждый раз разрывало сердце на части.       Человек, на которого она ровнялась и старалась хотя бы приблизится к ее тени. Но была противоположностью той, что всем своим существом походила собой на огонь. Необузданное, свободное пламя, ничем не сдерживаемое и освещающее все вокруг себя.       Она была олицетворением той свободы, что было недоступно ей, от чего сердце сковывало отчаяние. Солнце, что лишь ради забавы решило спуститься на земную твердь, и наблюдать своими глазами за существами, ошибочно зовущими себя людьми.       Волосы ее будьто вобрали в себя весь свет мира, переливаясь золотым сиянием, создавая вокруг ореол едва ли не святого, перед которым хотелось добровольно приклонить голову.       Глаза же ее, как два кусочка одного бескрайнего неба, запечатлевшие самые ужасные картины этого бесжалостного мира, смотрели с бережно скрытой лаской и трепетом.       Ее можно было причислить к лику святых лишь за одно ее существование. Любима всеми, и из-за этого же была обречена на погибель.       Перед глазами вновь проносится её лик, и силы вновь иллюзорной сеткой окутывают ее всю. Она обязана исполнить свое давнее обещание.       Слепленная из ненависти окружающих, надежды близких и собственной боли, что горечью оседала на кончике языка. Она пела над полем брани, тихо-тихо, еле слышно, баюкая спящих и отдавая дань их храбрости.       Колыбельная на руинах жизни.