Лучше, чем снотворное

Беннетт потеплее закутался в лохмотья, служившие ему одеялом, и выжидающе уставился на Хаксли. Сегодня ему совсем не спалось: мысли о пережитом ужасе в лаборатории никак не желали покидать и без того больную голову. Они вечно мельтешили то тут, то там, путались и комкались в беспорядочный клубок, и это мешало ему расслабиться. И сколько бы он ни пытался, избавиться от них не получалось никак. Они продолжали наводнять голову и терзать и без того израненную душу. Собственно, именно по этой причине он и обратился за помощью к Хаксли. Он надеялся, что хотя бы этот человек сможет помочь ему уснуть. — И почему же ты не можешь заснуть? — поинтересовался Хаксли, придвинувшись ближе. Говорил он мягко, спокойно, будто бы они находились на приёме. Оттого Беннетту сделалось неуютно. — Просто не могу и всё тут, — пробурчал он, отведя взгляд. Говорить об истинной причине своей бессонницы он не хотел, да и не видел смысла. Итак ведь очевидно, почему. Хаксли глубоко вдохнул. Прикрыл глаза на пару секунд, задумчиво опустил взгляд на свои руки, сцепленные в замок. Он всегда так делал, когда о чём-то размышлял, — Беннетт уже хорошо это выучил за то время, что они провели вместе. И сейчас он терпеливо ждал, что же скажет доктор. Лишь иногда он легонько сжимал пальцами краешек пыльной ткани, если слышал какие-то странные звуки вдалеке. Они его пугали. Как, впрочем, и многие другие вещи, что он видел за пределами лаборатории. А молчание тем временем как-то подзатянулось. Беннетта это нервировало. Он хотел, чтобы Генри Хаксли сказал хоть что-нибудь. Чтобы нашёл наконец решение его проблемы, чтобы помог ему уснуть, и желательно без сновидений. Потому что ему было страшно. Потому что он устал лежать вот так, прислушиваясь к каждому шороху и прокручивая в голове не самые приятные воспоминания. И вскоре его желание всё-таки сбылось: Хаксли поднял на него взгляд и добродушно улыбнулся. — Знаешь, кажется, я знаю, что можно сделать, — сказал он. — И что же? — поинтересовался Беннетт. Хоть он и звучал привычно грубо, в его голосе отчётливо чувствовались нотки надежды. У него даже глаза заблестели. — Подожди, я сейчас вернусь. Хаксли ненадолго отошёл. Вернулся он с какой-то толстой книжонкой в руках, по всей видимости научной энциклопедией. Беннетт с подозрением покосился на неё. И это то, что должно помочь ему уснуть? — Вот, — заявил Хаксли, снова присев рядом. Поймав на себе полный непонимания взгляд, он поспешил объясниться: — Дети иногда засыпают, когда им читают сказки. Детских книжек у меня, конечно, нет, но, думаю, это тоже подойдёт. — Да уж, под такое сложно будет не уснуть, — пробормотал Беннетт, разглядывая обложку книги. Она, судя по всему, была довольно сложной. По крайней мере, для него, едва ли умеющего читать, уж точно. Но и других вариантов у него попросту не было, так что придётся слушать. Когда он устроился поудобнее, Хаксли принялся за чтение. Он делал это размеренно, чётко проговаривая каждое слово и выделяя интонациями знаки препинания. Беннетт слушал, но не вникал в саму суть. Всё равно половину, если не большую часть терминов он не понимал. И в целом содержание энциклопедии его мало интересовало, в отличие от голоса Хаксли. Он у него был тихий, спокойный, как и подобает врачу. Беннетту он нравился гораздо больше, чем голоса сотрудников лаборатории. Он успокаивал, даже убаюкивал его. Прямо как снотворное, только ещё лучше. Так, вслушиваясь в неспешное чтение Генри Хаксли, Беннетт потихоньку расслаблялся. Мысли и воспоминания, до того терзавшие голову и сердце, медленно, но верно отступали. Через некоторое время от них и вовсе не осталось ничего, кроме пустоты, лёгкой и блаженной. А потом он почувствовал, что начинает засыпать. Сначала у него закрылись глаза. Потом все звуки, что тревожили его ранее, куда-то исчезли. Он не слышал ничего, кроме голоса доктора Хаксли, который действовал на него как антистресс. А в конце пропал и он. Беннетт попросту погрузился в темноту, тёплую и обволакивающую. Она окутала его со всех сторон, и он, не в силах сопротивляться, наконец засопел. Сквозь дрёму ему почудилось, будто кто-то погладил его по голове. Ласково, бережно, нежно. Это было последнее, что он почувствовал перед тем, как погрузиться в глубокий сон без сновидений.