Если бы не чёртого "если" и не чёртого "бы"

      Дом.       Сколько смысла скрыто в этом коротком слове.       Дом — это не бетон и не мебель, не квадратные метры в документах. Дом начинается когда ты переступаешь порог. С запаха. С тёплого, знакомого воздуха, который будто узнаёт тебя. Запах кофе по утрам, пыли старых книг, чистого белья или дождя, занесённого с открытого окна.       Дом — это беспорядок, в котором нет хаоса. Каждая вещь на своём месте, даже если кажется иначе. Кружка с трещиной, выброшенная сотню раз, но снова возвращённая на полку. Фотографии, пожелтевшие от времени. Занавески, которые давно пора заменить, но рука не поднимается — слишком много в них тишины прошлых вечеров.       Дом — это пространство, где не нужно играть роли. Где можно рухнуть на диван с пустым взглядом. Где не нужно доказывать, что ты сильный, успешный или нужный. Здесь можно быть слабым. Здесь можно молчать и тебя всё равно не прогонят.       Для одних людей дом — это шум, смех детей, бег по коридорам и громкое хлопанье дверей. Для других — тишина, плотная, как плед, и возможность закрыться от всего мира. Для третьих — человек рядом. Один-единственный, с которым не страшно просыпаться и не страшно засыпать.       Дом — это память и безопасность.       Точка, куда возвращаются, даже если дорога была длинной и тяжёлой.       Иногда дом — это не место, а ощущение. Иногда — чужие объятия. Иногда — всего лишь мысль: «Здесь я не потеряюсь».       Но у грешников дом был другим.       Их домом стал Ад.       Он был разным для каждого, но суть оставалась неизменной: ты живёшь именно там, о чём когда-то мечтал, и ненавидишь это всем сердцем. Желания, доведённые до абсурда. Мечты, искажённые до боли.       Ад подстраивался. Стены там дышали — медленно, тяжело, словно грудь живого существа. Камень был тёплым, почти пульсировал под ладонями. Коридоры никогда не вели туда, куда хотелось попасть: они изгибались, замыкались в петли, уводили обратно к тем же самым мыслям и страхам. Двери открывались сами, послушно и беззвучно, но каждый раз — в неправильную сторону. Всегда. Это был дом с собственным сознанием. Он видел. Он слышал. Он умел ждать. Он не торопился — ему некуда было спешить. Ад знал, что время всё сделает за него. Он питался не криками и не кровью, а тем, что ломалось глубже всего: надеждой, раскаянием, памятью о том, кем ты когда-то был. Бывшим человеком. Это была дверь без выхода. Не потому что выхода не существовало, а потому что со временем исчезало само желание его искать. И всё же Ад стал для грешников домом. Не сразу — постепенно. Шаг за шагом. Потому что больше идти было некуда. Потому что страх притупился. Потому что привычка оказалась сильнее боли. Со временем местные жители начали называть коридоры улицами. Пытки — работой. Крики — фоном. Ад перестал быть концом и стал бытом. Местом, где просыпаются и засыпают, где знают соседей по камере, где даже находят подобие покоя.       И в этом было самое страшное.       Не огонь.       Не тьма.       А то, как легко дом, построенный из страдания, становился единственным местом, где ты ещё существуешь.       Жители Ада приспособились. Он перестал быть пыткой и стал единственной возможной реальностью. Домом, из которого не уходят, потому что даже не помнят, что значит «уйти». Узкие улочки из обсидиана всегда были полны жизни. Демоны толпились, торговали связками душ, как спелыми фруктами. Заключали сделки. Орали, смеялись, дрались. Хаос был их воздухом. Здесь они чувствовали себя сильными. Значимыми. Настоящими. Им это нравилось.       Пока однажды не пришёл он.       Элигос появился в Аду так, словно его вырвали из самой тьмы и бросили в огонь без объяснений. Никто не знал, кем он был при жизни. Никто не видел, кто привёл его в Преисподнюю. Даже хроники молчали, будто кто-то намеренно вычеркнул эту страницу. Демоны привыкли к новым душам. Сотни ежедневно падали вниз, ломаясь, крича, моля, сходя с ума уже на первых шагах. Ад любил этот шум. Он был привычным. Но этот приход оказался иным. Элигос не кричал.       Он просто стоял среди огня и пепла, спокойно, уверенно, словно оказался там, где должен был быть всегда. Будто Ад не принял его — а узнал. Камень под его ногами не трескался, пламя не тянулось к плоти. Преисподняя молча наблюдала. Ад понял сразу: эта душа пройдёт все девять кругов. И он прошёл. Каждый круг остался за спиной, как прочитанная и выученная наизусть книга. Страдания не ломали его, пытки не делали слабее, страх не оставлял следов. Он шёл дальше, словно проверял пределы системы, а не собственные. Тогда-то и начались шёпоты. Тогда-то Ад впервые за долгое время задвигался иначе. И тогда всё изменилось. Впервые за вечность Сатана услышал не мольбу. Сначала это был лишь слух, крамольный шепоток, разъедающий устои Преисподней. Легенда поползла по самым темным уровням: явилась душа, которую не удалось согнуть. Душа, что встретила муку с ледяным спокойствием и не уронила взгляда перед ликом Бездны. Повелитель покинул свои чертоги. Он сошел вниз, чтобы развеять миф собственной волей. Но Элигос не поклонился. Он не стал ждать разрешения на слово или на шаг. Он шагнул вперед, и в этом движении не было ни просьбы, лишь немой, абсолютный ультиматум. Упиваясь дарованной ему мощью, он возомнил себя равным. Он решил, что закончилась эпоха правил. Что ему позволено все — вплоть до святотатственной попытки свергнуть Владыку и водрузить свою волю на его троне. И в тот миг, когда любой другой был бы стёрт в пепел, Сатана… улыбнулся. Ему пришлась по душе эта дерзость. Взгляд, лишённый трепета, — нож, обёрнутый в бархат. И самое удивительное: кто-то посмел видеть в нём не божество, не кару, а соперника. Это было так абсурдно, что не могло не очаровать. Сатана принял условия. Ибо Ад — удел смелых, а не послушных. Схватка переломила хребет Преисподней. Тряслись основания, пламя выло, круги гнулись под тяжестью чужой воли. Но победа осталась за Владыкой. Элигос рухнул, истекшая сущность, сломанное тело, готовый рассыпаться прахом за свою гордыню. Но Сатана протянул руку — не добить, а удержать. Он увидел талант. Искру, способную разжечь что-то новое в вечной рутине Ада. Впервые Повелитель не казнил — он позволил остаться. Не в цепях, не в ярме. Почти как равного. С тех пор они шагали рядом по раскалённой земле. Устраивали вакханалии в огненных чертогах. Спорили о небесных замыслах с ядовитой усмешкой. Выдумывали жестокие забавы, от которых меркли древние пытки. Смотрели сверху, как люди сами превращают свою жизнь в ад, не дожидаясь помощи снизу. Сатана дорожил его умом, острым и гибким. Элигос — вечной загадкой, которую Владыка прятал за маской пламени. Преисподняя не забыла того дня. Его имя выжжено в камне — не как приговор, не как клеймо. Как имя того, кто вошёл чужим — и стал единственным, кто не вписался в систему, но вписал себя в её сердце. Жителям Ада не осталось выбора. Новые порядки приняли молча, сквозь скрежет зубов и затаённую ярость. Дом снова сменил хозяина правил, и имя ему было Элигос. Он вершил спокойно, без показной жестокости, отчего становился ещё опаснее. Сатана позволял ему всё. Ёнджун кипел. Папин «дружочек» вызывал у него чистое раздражение. Слишком самоуверенный, слишком свободный и слишком близкий к трону. Ёнджун избегал его, отворачивался, исчезал в залах и коридорах, но Элигос словно чувствовал это. Он тянулся к нему намеренно. Поддевал и усмехался. Его забавляло чужое раздражение, особенно когда оно исходило от сына правителя. Элигос искал грань и мечтал, чтобы малолетний чертёнок её перешёл. И однажды грань всё же была пройдена. Это случилось не в зале суда и не у трона. Где-то между. Там, где Ад переставал притворяться величественным и становился честным — сырым, злым, живым. Ёнджун сорвался. — Хватит, — его голос дрожал не от страха, а от ярости. — Почему ты ведёшь себя, будто тебе всё дозволено? Думаешь, смог впечатлить моего папашу и теперь можешь творить всё, что хочешь? Он сделал шаг вперёд. Ещё один. В пепле под ногами что-то зашипело. — Я не стану молчать, как это сделали тупые обыватели, — продолжил он. — И я не буду склонять голову ни перед тобой, ни перед Адом, ни перед кем. Воздух вокруг сгустился. Тьма задрожала, словно почувствовала кровь. Демоны, что были поблизости, отступили, инстинктивно. Ёнджун сжал кулаки. — Возвращайся туда, откуда пришёл. На секунду воцарилась тишина. А потом Элигос рассмеялся. — Вот значит как, — сказал он, вытирая уголок глаза, будто действительно развеселился. — Ты даже не понимаешь, насколько это красиво. Ёнджун нахмурился. — Да что в твоей башке происходит? — Я рад, — ответил Элигос и сделал шаг навстречу. — Неужели у кого-то схожие со мной мысли. Он протянул руку. — Как насчёт дружеской перепалки? — Мы никакие не друзья. Ёнджун сорвался первым. Ад взорвался вокруг них: камень треснул, огонь взметнулся стеной. Их столкновение не было похожим на бой — это было крушение. Элигос двигался точно, хищно, будто читал каждый шаг заранее. Его удары были холодными, выверенными. Ёнджун отвечал яростью. Грубой, дикой, необузданной. Он бил так, будто хотел доказать всему Аду своё право здесь существовать. В какой-то момент они остановились. Тяжёлое дыхание. Пепел на коже. Тишина, звенящая в ушах. Элигос выпрямился первым. Он снова протянул руку. — Ты не сломался, — тихо сказал он. — Значит, всё только начинается. На этот раз Ёнджун принял её. С того момента всё снова изменилось. Именно тогда родился союз, которому было тесно даже в вечности. Ёнджун понял: перед ним не враг. И не соперник. А тот, кто также как и он ненавидит сложившийся в Аду устой и изо всех сил желает революции. Элигос же увидел в нём не просто сына правителя, а голодного до хаоса мальчишку с острым умом и слишком ранней усталостью в глазах. Они начали появляться вместе. Сначала случайно. Потом намеренно. Вершили суды. Ломали договоры. Придумывали наказания, от которых дрожали даже демоны. Устраивали пиры среди пепла. Смеялись на краю бездны. Ставили эксперименты над грешниками и над самим Адом, проверяя, насколько далеко можно зайти, прежде чем он начнёт сопротивляться. С ними Ад ожил. Стены дышали быстрее. Крики стали громче. Хаос — изобретательнее. Демоны шептались, но не вмешивались. Потому что рядом шли двое, которых не стоило останавливать. Элигос учил Ёнджуна дерзости. Ёнджун напоминал Элигосу вкус игры. И в этом союзе не было подчинения. Только азарт. Только движение вперёд. Только ощущение, что Ад наконец-то снова стал местом, где не скучно. Но время шло. И даже Ад способен наскучить тем, кто видел всё. Элигос устал от жара, от криков, от бесконечной войны душ. От грехов, повторяющихся по кругу, как заезженная мелодия. Даже Ёнджун перестал быть интересным. Провокации больше не приносили вкуса. Ад стал тесным. Предсказуемым. желания что-то изменить было недостаточно для существования в этом мире. Его тянуло туда, где всё ломалось иначе. В мир смертных. В отличие от демонов, он не презирал людей. Их слабость не вызывала у него отвращения. Напротив. Он видел в них искру. Ошибки. Страх. Красоту, рождённую из хрупкости. Он хотел подойти ближе. Прожить это изнутри. И в одну из бесконечных ночей он ушёл. Он открыл дверь, через которую проходили единицы, и шагнул в мир где думал что найдет спасение. Там он жил просто. Почти честно. Пил дорогие напитки. Гулял под дождём. Смотрел на огни Сеула, отражённые в мокром асфальте. Учился ценить мелочи. Запах кофе. Уличную музыку. Тепло чужого взгляда, задержавшегося дольше нормы. Но даже среди людей он оставался иным. Слишком красивым. Слишком опасным. Слишком чужим. Люди чувствовали это кожей. Одних тянуло к нему, как к огню. Другие инстинктивно отступали, не понимая, почему сердце сжимается от тревоги. Элигос почти не сожалел. Пройдя девять кругов Ада, став тем, кого уважал сам Сатана, он выбрал одиночество среди смертных. Потому что только здесь ощущалась жизнь. Не вечность. Не порядок. Не наказание. А хрупкий, короткий, настоящий миг. Он мог вернуться в любой момент. Мог даже шагнуть выше. Но зачем торопиться и испробовать всё сейчас? Жизнь демонического существа длинная. Одно ему не давало покоя. Предательство того, кто спустя столько времени принял его. Элигос понимал что Ёнджун сильный и сможет справиться с жизненным уроком но всё равно ощущение, что его каждую ночь проклинают из глубины преисподней не покидало его. А когда он узнал, что сын его старого друга сейчас на земле, Элигос не смог устоять. Он улыбнулся. Это было слишком удачное совпадение. Демонёнок снова рядом. Особенно льстило одно. Ёнджун его не сразу узнал. Значит, игра начиналась заново.

***

      — Христос воскрес, — убрав лишний пафос, подмигнул ему Элигос, сбросив, появившееся до этого, напряжение.       — Я атеист, — нахмурился Ёнджун и скрестив руки на груди закатил глаза.       Ему было неловко оттого, что он сразу не почувствовал эту чужую зловещую ауру и без подсказки не догадался кем является пришедший человек.       — А ты божью коровку научной коровкой называешь?       Элигос явно наслаждался чужими эмоциями, бесконечно сменяющимися на лице старого знакомого. Он пришёл сюда с сотней подколов и пятьюдесятью издевательств. Нужно успеть как следует оторваться на сынишке Сатаны, чтобы тот запомнил всё до следующей их встречи, которая непременно случиться когда-нибудь в Аду.       — Боже мой, вот тебя тут только не хватало для полного счастья.       Бар продолжал шуметь, но между ними двумя пространство будто исказилось, будто хотело убрать их от лишних глаз, позволить их случайной, или не совсем, встрече случиться.       — Ты сам себе противоречишь, умник, — хохотнул "парень" и ткнул его в лоб, — Ни капли не изменился. Даже в этом теле ты похож на себя. Неужели папаша тебе в самом деле разрешил стать зачистщиком? С ума сойти.       Он представил руки ко рту имитируя удивление, но тут же снова натянул противную улыбку.       — Я не зачистщик. Думаю, мне бы не простили подобного. Я ж не ты, — бросил он лениво, отводя взгляд. Элигос усмехнулся. Коротко и хищно. — В этом и разница. Тебя всё ещё щадят. Меня — никогда не щадили. Элигос прислонился плечом к грязной стене, засунув руки в карманы пиджака. Следил за Ёнджуном исподлобья — с ленивой усмешкой, которая не касалась глаз. — Бедный ты наш несчастный, — выдохнул Ёнджун, останавливаясь в трёх шагах, скрестив руки на груди. — Тебе не хватило власти? Почему ты ушёл из Ада? Элигос фыркнул. Оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, заставляя Ёнджуна инстинктивно напрячься. — К тебе тот же вопрос, чертёнок. Хватило смелости сбежать? А что потом? — он наклонил голову, рассматривая его, как букашку под стеклом. — Неужели думаешь, что Сатана разрешит тебе ещё одну такую вылазку? Или ты хочешь остаться здесь? — Элигос обвёл рукой двор, серое небо, мокрый асфальт. — Учти, ты не выживешь. — Я сам решу, — Ёнджун дёрнул плечом, но голос дрогнул на полтона. Он отвёл взгляд. — Какой самостоятельный, — Элигос усмехнулся, но в голосе прорезалась сталь. Он подошёл почти вплотную. — Учти, часики тикают. Скоро придётся с чем-то прощаться. — Он сделал паузу и вдруг сменил тон на капризный, театрально вздохнув. — И кстати, невежливо вот так уходить от старых знакомых. Я очень устал. Пригласи хоть в гости. — Ещё чего? — Ёнджун фыркнул и развернулся к подъездной двери. — Вали к себе. Элигос не сдвинулся с места. Он медленно, демонстративно поднял руку и покрутил перед носом Ёнджуна указательным пальцем — как учитель перед нерадивым учеником. — Ты ведь знаешь, что я так просто не уйду, — протянул он. А затем указал на свой бок. — Тем более я немного порвал свой пиджак. — Он развёл руками, показывая разошедшийся шов. — Я не могу показаться на людях вот таким. — Ты что, издеваешься? — Ёнджун обернулся, прищурился, окинул его взглядом с головы до ног. — Новый купи. Элигос закатил глаза так выразительно, будто услышал самую глупую реплику в своей бессмертной жизни. — Ты хоть знаешь, что такой пиджак один-единственный? — он провёл пальцами по ткани с почти неприличной нежностью. — Его шили из дышащих высококачественных материалов специально для меня. — Он выдержал паузу и добавил с убийственной серьёзностью: — Он стоит как два твоих дворца. Я по-твоему миллионер? Ёнджун открыл рот, но Элигос перебил его, театрально взмахнув рукой: — Хотя да, вообще-то миллионер. — он ухмыльнулся собственной шутке. — Но у меня нет времени ждать новый. У меня завтра важная встреча. — Чего ты тогда так вырядился сюда? — Ёнджун скривился, но в его голосе проскользнуло любопытство. — Не мог надеть что-то попроще? — Ладно. Пошли уже, — вздохнул он, двинувшись вперёд. — И не смей использовать на мне свои штучки, — бросил через плечо, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Не понимаю, о чём ты? — Элигос поравнялся с ним, глядя с притворно-невинным видом, хлопая ресницами. Ёнджун ничего не ответил. Только сжал кулаки в карманах и ускорил шаг. Элигос шёл рядом, и его улыбка — та самая, хитрая, лисья — была настолько довольной, что Ёнджуну хотелось стереть её кулаком. Но он не сделал этого. Потому что знал: он сам виноват в том, что попался на эту удочку. И потому что где-то глубоко внутри он не хотел, чтобы эта улыбка исчезала. Город принимал их шумом машин и мокрым асфальтом, отражающим жёлтые огни. Ёнджун свернул в знакомый двор, будто тело само знало дорогу. Подъезд. Лифт. Тишина, нарушаемая только гудением кабины. Элигос рассматривал всё с ленивым интересом — ржавые перила, стёртые кнопки, объявления на дверях — как музей чужой жизни, как экспозицию мира, в который он только что ступил. Квартира встретила их полумраком. Запахом заварки и пыли, осевшей на книгах. Ёнджун бросил куртку на стул, не глядя, попал точно. Прошёл на кухню, щёлкнул выключателем. Свет резанул по глазам, выхватывая из тьмы дешёвые обои и холодильник с магнитами. Элигос встал у стола. Оперся бедром о край, скрестил руки. Огляделся. Слишком чисто. Слишком по-человечески. Он провёл пальцем по столешнице, посмотрел на след и усмехнулся чему-то своему. — Уютно, — сказал он с лёгкой иронией. — Только мне всегда казалось, что демоны должны жить в грязи. Или хотя бы в огне. А тут… — он повёл носом, — пахнет ромашкой и тоской. Ёнджун не обернулся. Он стоял у шкафа, копался в ящиках, и голос его прозвучал глухо, почти безразлично: — А мне всегда казалось, что ты должен был сгореть в Аду, — Огрызнулся Ёнджун, но в его голосе уже не было злости. Только усталость. — Забавно, — протянул Элигос, намеренно проигнорировав замечание старого друга и начал стягивать пиджак. Ткань зашуршала, и он небрежно бросил её на соседний стул. Потом принялся за рубашку — расстегнул верхние пуговицы, обнажая ключицы, и потянул ворот в стороны, оголяя плечи. — Сын Сатаны. Наследник престола. И остановился в таком скучном доме. — Он повертел головой. — Ни тебе черепов на стенах, ни крови в вазе. Только пыль и какие-то сушёные травы, — продолжил он высказывать свои недовольства в сторону дома. — Заткнись. Я вообще-то сейчас человек и живу в обычном человеческом доме, — буркнул Ёнджун, вытаскивая из недр шкафа маленькую жестяную коробку. Он поставил её на стол с глухим стуком — иголки и катушки жалобно звякнули внутри. — Ты хоть шить-то умеешь? Элигос глянул на коробку, потом на Ёнджуна. Приподнял бровь: — А ты умеешь не корчить лицо, будто тебе лимон вместо яблока подсунули? — он ухмыльнулся, но взгляд был тёплым. Он сел за стол. Свет лампы падал сверху, выхватывая резкие тени на скулах. Элигос закатал рукава до локтей — движения были неторопливыми, почти ритуальными. Взял иглу, покрутил между пальцами, проверяя на вес. Продел нитку — одним движением, без запинки. И начал шить. Он работал точно. Молча. Иголка входила в ткань и выходила ровно, как по линейке, стежки ложились один к одному — мелкие, аккуратные, почти незаметные. Только лёгкий шелест нити нарушал тишину. Ёнджун стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на это с притворным раздражением. Но взгляд его невольно скользнул ниже — по открытой шее, по ключицам, по напряжённым мышцам плеча, что двигались под кожей с каждым стежком. Он дёрнулся, будто его ударило током, и скривился так, словно увидел нечто неприятное. — Ты мог бы просто пришить пуговицу, — буркнул он, отводя глаза. — А не устраивать тут показ мод. — Я зашиваю дыру, — не поднимая головы, ответил Элигос и откусив нить зубами, провёл пальцем по шву, проверяя гладкость. — И вообще, если тебе так неприятно на меня смотреть, — он поднял взгляд, поймал его глаза, — Отвернись. Ёнджун фыркнул, но не отошёл. Только чуть заметно покраснел — кончики ушей предательски порозовели. — Ты невыносим, — сказал он тихо, почти с восхищением в голосе. Элигос усмехнулся и снова опустил глаза к ткани. — Знаю. Но тебе ведь это нравится. — Приведи себя в порядок, ради Сатаны, — закатил глаза Ёнджун, скрестив руки на груди. — Если бы он увидел тебя таким, то бы не восхвалял бы перед грешниками. А приказал зажарить. — Даже в таком виде я выгляжу лучше всех, — Элигос поднял голову и улыбнулся самой нахальной улыбкой, какую смог изобразить, — Как прибудешь обратно в Ад, передавай привет папаше. — Он, кстати, — Ёнджун задорно цокнул языком, и в его глазах мелькнул знакомый бесовской огонёк, — Частенько тебя упоминает. Мне сказать, что ты сторчался в гей-клубе на Земле? Или спился в виноградном саду Эдема? Что ему будет приятнее услышать? Элигос замер на мгновение, потом быстро выдохнув выпрямился, глядя на Ёнджуна с прищуром: — Ответь: спасал твоего сына от маньяков. Он смотрел на Ёнджуна с неуправляемой, почти хищной радостью — сканировал его взглядом, проходился по плечам, по напряжённой шее, по сжатым кулакам. Он видел перед собой не просто демона, а тело, которое явно пыталось выглядеть сильным, но выдавало усталость с головой. Ёнджун хмурился, злился — и это было так по-человечески, что Элигос с трудом сдерживал усмешку. — Сделай мне чай, — попросил он, завязывая узел на конце нитки. — Может, тебе ещё отсосать? — едко плюнул в ответ Будущий правитель Преисподней, но всё равно развернулся лицом к кухонным тумбам. Щёлкнул переключателем на чайнике. Порылся в шкафах, нашёл две кружки — одну с трещиной, другую с отбитым краем, — два пакетика чая и очень надеялся, что вода способна вскипеть до двух тысяч градусов по Цельсию. Потому что если честно, ему хотелось уже чего-то по-настоящему горячего. Чего-то, что сожжёт горло и заставит забыться. — Не то чтобы я против, — Элигос стянул рубашку через голову, оголив торс на пару секунд — мышцы перекатились под кожей, свежие шрамы тускло блеснули в свете лампы, — и натянул зашитый пиджак прямо на голое тело. Он жмурил глаза в лисьей ухмылке, наслаждаясь реакцией. — Но ты не в моём вкусе. Ёнджун резко развернулся, чуть не уронив кружку. Голос его сорвался на хрип: — Да? И с каких пор? Шум закипающего чайника нарастал, заполняя кухню шипением и паром, будто кто-то специально прятал его слова за белым шумом. Элигос только хитро-хитро прищурился и дёрнул бровью — дразня, не давая ответа. Чайник щёлкнул, отключился. Демон разлил кипяток по кружкам, резко, не глядя, плеснул мимо на столешницу. Протянул одну из кружек Элигосу, почти швырнул. Потом плюхнулся на стул рядом и жадно отхлебнул. Обжёг горло слишком горячим чаем — даже не поморщился. Сделал ещё глоток, будто хотел доказать что-то самому себе. Элигос взял кружку неспешно — будто даже этот простой жест подчинялся какому-то внутреннему ритуалу. Пальцы легли на фарфор легко и точно, словно он держал не дешёвый магазинный чай, а выдержанный коньяк в хрустале. Поднёс к губам с врождённой элегантностью, позволил пару коснуться лица, медленно глотнул. И лишь затем опустил кружку обратно на стол, проведя пальцем по краю. Напротив хозяин квартиры снова был чем-то недоволен. — Мерзость, — сухо бросил Ёнджун, разглядывая свой чай с отвращением. — Люди умудряются портить даже такие простые вещи. Вода, листья, огонь — казалось бы, куда проще? А они умудряются сделать это невкусным. — Тогда не пей, — отрезал Элигос, чуть наклонив голову. — В Аду тебе, небось, подавали получше. Сера, пепел, кровь грешников — настоящий деликатес. — В Аду хотя бы не нужно было следить, что я ем, — Ёнджун уставился в свою кружку, будто там можно было разглядеть все ответы на свои вопросы. — Я мог сожрать всё, что хотел. Потому что демоны не дохнут от просрочки. А здесь… — он поморщился, — если что-то пойдёт не так, моему организму будет хреново. И это — бесит. — Добро пожаловать в мир людей, — Элигос усмехнулся, но в голосе проскользнула тёплая нота. — Тут всё так. Но почему-то им этого хватает. Они рождаются, страдают, умирают — и снова. И им это нравится. Он наклонил голову, внимательно разглядывая профиль Ёнджуна — резкую линию челюсти, опущенные ресницы, тень под глазами, которую не скрыть даже демонической сущностью. — Но ты же был рождён в Аду, — тихо добавил он, словно проверяя его на прочность. — Почему ты теперь здесь? Неужели, не хочешь вернуться? Кружка ударилась о стол с коротким, жёстким звуком. Ёнджун поднял глаза. В них читался не вопрос, а приговор. — А ты почему ушёл и до сих пор не вернулся? Тишина повисла между ними — тягучая, как патока, горячая, как только что вскипевшая вода. Элигос медленно поднял свою кружку, сделал ещё один аккуратный глоток и поставил обратно с едва слышным звоном. Он молчал, разглядывая парня напротив, и в его взгляде было что-то, что Ёнджун не мог прочитать. Что-то слишком тёплое для демона. — Ты так и не ответил, что ты тут делаешь? — выдохнул Ёнджун, отводя глаза. — Тебя увидеть хотел, — ответил Элигос с лёгкой, почти невесомой усмешкой. Он слегка крутил в руках чашку, создавая внутри жидкости воронку, размешивая остывший чай, будто это помогало ему собраться с мыслями. — Узнал, что ты сейчас в моём городе. И что у тебя проблемы. Поэтому приехал посмеяться. Как сказать, что "я волновался и места себе не находил с момента разлуки, поэтому решил приехать тебя проведать", так, чтобы собеседник не догадался о том, что ты за него переживаешь", автор Элигос. Спешите получить ограниченный выпуск вместе с его личным автографом. Ёнджун ухмыльнулся уголком губ — едва заметно, совсем чуть-чуть. Он читал в чужих глазах волнение, которое Элигос так тщательно прятал. Знал его настоящий характер, скрывающийся за слоями бахвальства и остроты языка. В отличие от него самого, у Элигоса внутри действительно был целый клад — широкая душа и целые луга доброты, которую очень тяжело увидеть. И только избранные могли стать очевидцами. И Ёнджун, конечно же, оказался среди таких. Но он ничего не должен заподозрить. Не должен показать, что видит насквозь. — Посмеялся? — Ёнджун придержал рукой голову, кладя локоть на стол, и посмотрел на Элигоса исподлобья. — За помощь спасибо не скажу. Никто тебя не просил вмешиваться. — Другого я и не ожидал услышать, — Элигос откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Ёнджун допил уже остывший, безвкусный чай и с шумом отодвинул стул, чтобы встать. — Быстрее глотай эту дрянь и проваливай отсюда. Он подскочил, кинул грязную кружку в раковину, а сам направился к окну. Не хотел ни на секунду оставаться рядом со старым знакомым — чувствовал, как в спину упирается чужой взгляд, жжёт между лопаток, заставляя внутренности сжиматься. Он пытался держать себя в руках, стиснув зубы так, что заныла челюсть. — Почему ты меня ненавидишь? — мягко спросил Элигос. Вопрос прозвучал слишком спокойно. Без насмешки. Без нажима. От этого стало хуже, чем от любой колкости. Ёнджун вздохнул. Долго молчал, рассматривая тёмные улочки за окном и наблюдая за спешащими куда-то людьми. Обычными людьми, у которых не было ни Ада за спиной, ни тоски в груди. — Я тебя не ненавижу, — наконец выдохнул он. Голос его сел, сорвался на хрип. — Ты просто… раздражаешь. — Лжёшь плохо, — заметил Элигос. Ёнджун усмехнулся криво — так, что это больше походило на гримасу боли. — Потому что с тобой Ад был другим. — Он развернулся, опёрся спиной о подоконник. В его взгляде больше не было ярости. Только усталость — та самая, которую не скрыть за дерзостью. — Шумным. Злым. Живым. А потом ты ушёл. Он замолчал на мгновение, сглотнул. — Без тебя там стало скучно. До тошноты. Всё по кругу. Те же лица. Те же крики. Даже отец стал… слишком предсказуемым. — Он повёл плечом, будто стряхивая невидимую тяжесть. — Ты был единственным, кто не боялся. Кто делал, а не поклонялся. И когда ты исчез, Ад словно выдохся. Стал домом без шума и без смысла. Ёнджун замолчал. Впился пальцами в подоконник так, что побелели костяшки. — Вот поэтому. Ты ушёл. А я остался. И, видимо, утратил последнюю надежду на нормальное сосуществование в том месте. Элигос медленно улыбнулся. В его глазах мелькнуло что-то мягкое, совсем не демоническое. — Значит, ты тоже скучал. — Заткнись, — буркнул Ёнджун, но без злости. В голосе звучала усталая покорность. — Я тебя обрадую, — Элигос поднялся из-за стола, сделал шаг к окну, но остановился на полпути, не приближаясь. — Мне тоже это далось нелегко. — Тогда скажи зачем? — Ёнджун повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — А зачем ты сюда пришёл? — Элигос ответил вопросом на вопрос. — Хотел узнать, чего стоит этот мир, — Ёнджун выдохнул, — Раз ради него ты смог бросить всё. Элигос наклонил голову, рассматривая его в полумраке. — Ну что, узнал? Ёнджун молчал. Отвернулся к окну, пряча лицо. Плечи его напряглись — он явно боролся с тем, что хотел сказать, но не решался. Элигос вздохнул, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, будто о чём-то задумался. Тишина затянулась — долгая, тягучая, как их разлука. — Знаешь, — наконец произнёс Элигос, не открывая глаз. Голос его стал тише, почти заговорщицким, — тут есть одно место, в которое я бы очень хотел сходить с тобой. Он открыл глаза и посмотрел на Ёнджуна с непривычной серьёзностью. — Оно напоминает мне дом.

***

Асфальтовая площадка под ночным небом горела неоновыми лампами — жёлтыми, синими, красными, будто кто-то разлил расплавленный свет по мокрому после вечерней росы покрытию. Запах бензина и жжёной резины висел в воздухе густым, пьянящим коктейлем, разогревая кровь быстрее любого вина. Картинг оказался громким. Двигатели визжали на старте, шины скрипели на поворотах, а толпа двинутых на голову зрителей верещала, предвкушая гонку, — их голоса сливались в единый живой гул. Ёнджун стоял в стороне, держа шлем под мышкой. Его чёрные волосы развевал лёгкий ветер, а в глазах читалось то самое — азарт, смешанный с хищной, почти голодной усмешкой. Рядом — Элигос, высокий, в идеально сидящей чёрной куртке, с таким видом, будто он контролирует даже сам воздух вокруг себя. Он скользнул взглядом по извилистой трассе, прищурился и лишь ухмыльнулся — снисходительно, но с искрой. — Вот она, детская игрушка для смертных, — протянул он, кивнув на машины. — Тут людей бросает в пот, кипит адреналин. Совсем как в Аду, помнишь? Только там кричат от боли, а здесь — от удовольствия. Ёнджун усмехнулся в ответ, поправил ремешок шлема: — Игрушки иногда опаснее оружия. — Он встретился с ним взглядом. — Неплохой выбор для свидания. Я польщён. Они уселись в маленькие картинг-машины — и на миг в этом было что-то абсурдное: два существа, чья сила могла разрушать города, пристёгнутые ремнями в жалких пластиковых сиденьях, как обычные смертные. Но стоило сигналу прозвучать — педали были вдавлены в пол без остатка. Ветер в лицо. Резкие повороты. Визг шин, режущий уши. Ёнджун нёсся вперёд, не думая ни о чём — он смеялся громко, дико, как ребёнок, впервые почувствовавший вкус настоящей свободы. Элигос же был спокоен, точен — его движения безупречны, он входил в каждый поворот так, будто рождён для этого, будто всю вечность только и делал, что покорял трассы. Но в глазах мелькала искра — азарт, давно забытый, почти сладостный. Толпа смертных вокруг кричала, свистела, хлопала, не подозревая, что наблюдает не просто за гонкой. Это было столкновение характеров, игра двух сил, которым тесно даже в Аду. На финише они почти врезались друг в друга, выскочив с визгом тормозов и смехом — Ёнджун громким, неприличным для будущего владыки Ада, Элигос — тихим, но искренним, тем редким смехом, который пробивается сквозь маски. Мысли исчезли. Осталось тело, реакция и дорога. Элигос пришёл вторым. Снял шлем, провёл рукой по волосам, и взгляд его остался спокойным, но в глубине теплилось что-то живое. — Неплохо, — сказал он, чуть наклонив голову. — Но не думай, что в следующий раз я позволю тебе смеяться первым. Тебе понравилось? — бросил Ёнджуну, вытирая пот со лба. — Возможно, — ответил будущий правитель, всё ещё ухмыляясь, запыхавшийся, с горящими глазами. — Я не сомневался в твоих способностях, но всё же ты проиграл. — Всю романтику испортил, — фыркнул Элигос, но в голосе не было злости. Внезапно к ним подошла толпа — болельщики с камерами, телефонами, горящими глазами. — Что за новенькие? Только что обошли сильнейших гонщиков города? — Нам нужен повтор! — Ещё один заезд! Давайте! Они переглянулись. Ёнджун дёрнул плечом — и в этом жесте было что-то почти детское. Элигос усмехнулся. На второй заезд они пошли молча. Просто взяли шлемы и встали в очередь, как обычные люди, затерявшиеся среди шума, дыма и запаха топлива. Без слов. Без плана. Просто желание — снова почувствовать это. Ёнджун застегнул ремень резким движением. Пальцы дрожали не от страха — от нетерпения. Двигатель под ним рычал, будто живой, и этот звук отзывался где-то глубоко, в груди. Ад так не звучал. Там был гул — монотонный, давящий. Здесь был вызов. Каждый рывок мотора — как обещание. Сигнал. Машины сорвались с места одновременно, будто выстрелили. Асфальт мелькал под колёсами сплошной серой лентой. Воздух резал лицо, выбивал слёзы из глаз. В ушах стоял визг шин, рёв двигателей и собственное хриплое дыхание. Ёнджун не думал. Он входил в повороты слишком резко, на грани срыва. Картинг скользил, заносил, но он держал — интуитивно, телом, каждой клеткой. Скорость пьянила сильнее любого вина. Мир сужался до трёх вещей: трасса, руль и следующий поворот. Слева мелькнул Элигос. Близко. Слишком близко. Они шли бок о бок, как в предыдущем поединке. Машины почти касались друг друга, шины визжали в унисон. — Давай, — прошептал Ёнджун сквозь зубы, давя на газ до упора. Он обогнал. Потом его снова обошли на прямом участке. Смех вырвался сам — хриплый, настоящий, без притворства. Ветер трепал волосы, мысли рвались и исчезали, не успевая оформиться. Никаких выборов. Никакой вечности. Только сейчас. Только гонка. Последний круг. Ёнджун выжал всё, что было в машине. Мотор взвыл, корпус задрожал. Поворот — рискованный, почти без торможения, на грани заноса. На секунду — потеря контроля. Сердце ухнуло в пятки. Но он выровнялся, поймал машину за мгновение до столкновения с бортиком. Финишная черта. Он резко затормозил, сорвал шлем и долго не мог вдохнуть нормально — грудь горела, лоб блестел от пота, но глаза сияли. Элигос подъехал следом, остановился рядом. Снял шлем медленно, не торопясь. На губах — та самая редкая улыбка, которую Ёнджун видел считанные разы. — Теперь ты понял, — сказал он, и голос его был почти мягким. — Да, — выдохнул Ёнджун, всё ещё пытаясь отдышаться. — Здесь всё коротко. Но честно. Они стояли среди шума, дыма и чужих голосов, и в этот момент Ад был далеко. Так далеко, что казалось, будто его никогда и не было. Но тишина, которая наступила позже, была тяжелее любой гонки. Элигос заговорил не сразу. Он стоял рядом, опираясь на металлические перила, и смотрел куда-то в пустоту, туда, где небо над городом сливалось с горизонтом, где Ад истончался и миры соприкасались невидимыми нитями. — На Земле… — начал он спокойно, почти задумчиво, — тихо. Он сделал паузу, позволяя этому слову повиснуть в воздухе. — Не пусто. Не больно. Просто тихо. — Элигос повернул голову, глядя на профиль Ёнджуна. — Там люди устают, падают, ошибаются. Но потом встают. Там есть утро. Есть сон без криков. Там есть запах хлеба и дождя. Там есть что-то, чего нет в Аду. Ёнджун дёрнулся. Слово «тихо» задело сильнее, чем любой удар. Оно проникло под кожу, засело в груди холодным комком. — Но ты не турист, — продолжил Элигос, и голос его стал твёрже, хотя в нём всё ещё не было давления. — Ты не можешь ходить между мирами. Пора выбирать. В груди у Ёнджуна что-то сжалось — туго, до боли. Он отвёл взгляд, уставился в тёмную линию горизонта, где огни города расплывались в мутном ореоле. Земля всплыла перед глазами не целиком, а обрывками. Квартира с тусклым светом, где пахло пылью и старыми книгами. Университетские коридоры, полные чужого смеха. Вкус дешёвого чая. И Бомгю. Его улыбка. Его неловкая забота. Его страх, спрятанный за шутками. — Не говори так, — глухо сказал Ёнджун, и голос его сел. — Ты будто знаешь, что мне делать. — Я знаю цену, — ответил Элигос тихо. — А выбор всегда платный. Ты можешь остаться здесь. Прожить жизнь обычного смертного, умереть и стать простым чертёнком. А можешь вернуться в родной дом и продолжить жить так, как подобает будущему Владыке. Вопрос только в том, где тебе будет лучше. Ёнджун чувствовал, как внутри всё рвётся на части. Ад был домом, но пустым, холодным, лишённым жизни. Там его знали, но не ждали. Никто не ждал по-настоящему. Земля была тёплой, но лживой — здесь его ждали, не зная правды о том, кто он такой. — Я устал, — наконец сказал он. Не как демон. Не как наследник престола. Как кто-то слишком живой, чтобы принадлежать мёртвому миру. Элигос посмотрел на него внимательно. — Тогда выбирай не силу, — сказал он. — Выбирай то, что болит сильнее всего. Ёнджун закрыл глаза и понял, что сомнение — это уже ответ.

***

      Бомгю шёл по улице, не чувствуя под собой ног. Город вокруг жил привычной жизнью: машины срывались со светофоров, люди спешили по своим делам, в витринах переливался искусственный свет. А он сам будто плыл сквозь всё это, как во сне, как призрак, которого никто не замечал. Его ладони дрожали мелкой дрожью, а внутри тянуло холодом — таким, который не согреть никаким чаем.       «Что с ним? Это не Тэхён… это не может быть он…» — мысли путались, обрывались, снова возвращались, отравляя каждую секунду. Мысли путались, обрывались, снова возвращались, отравляя каждую секунду. Он вспоминал тот взгляд — чужой, тяжёлый, будто собеседник смотрел не на него, а сквозь него, куда-то в пустоту, где Бомгю не существовало. Тот голос, в котором не было ни искры того Тэхёна, которого он когда-то знал. А ведь он помнил совсем другое. Смех на переменах, когда Тэхён запрокидывал голову и смеялся так громко, что все оборачивались. Странные комментарии в переписках — нелепые, но тёплые. То, как тот мог увлечься мелочью и загореться, как спичка. И теперь? Теперь от этого не осталось ничего. Только пустая оболочка с чужими глазами. На глаза почти навернулись слёзы, но он заставил себя моргнуть и отвернуться к мостовой, где по серому асфальту катились машины.       «Может, это из-за видео… может, его кто-то шантажирует… может, он просто прячется…» — оправдания шли одно за другим, но внутри было чувство страшной правды: будто он разговаривал не с другом, а с каким-то чужаком, надевшим его лицо.       Ему хотелось развернуться и вернуться назад — в тот двор, где они стояли, — тряхнуть Тэхёна за плечи, заставить его сказать хоть что-то по-настоящему, хоть одну искреннюю фразу. Но страх был сильнее. Страх услышать то, что он не сможет принять. Он дошёл до своей квартиры. Ключи долго не попадали в замочную скважину — пальцы не слушались. Наконец дверь открылась, и он замер на пороге. Тишина внутри встретила его давящим вакуумом. Ни звука. Ни дыхания. Будто квартира тоже знала, что что-то сломано. Он снял обувь, бросил рюкзак на пол в прихожей и только тогда позволил себе упасть на кровать лицом вниз. Подушка пахла старым стиральным порошком. Он уткнулся в неё носом и замер. Сердце колотилось, мысли гудели, как рой рассерженных пчёл, и единственное, что не отпускало — это пустота, оставленная чужим голосом в теле того, кого он когда-то называл другом. «Если это не он… то кто?

***

Ёнджун: 》круги Ада знаете? Он наматывал; 》прямой наследник трона Преисподней; 》рождённый во тьме, в ней и останется; 》Сатана гордится им, но Ёнджун презирает отца за предсказуемость; 》всё, что не вызывает у него эмоций, вызывает у него отвращение; 》в прямом смысле может управлять телом человека; 》хорошо разбирается в науках. Ведёт себя на Земле как у себя дома; 》никто не знает, что на самом деле было у него с Элигосом; 》у него есть персональная карта Ада, нарисованная от руки, с пометками вроде: «Второй круг — слишком шумно, не рекомендую», «Седьмой — неплохая лавка с сувенирами, но торгуются нагло»; 》у него нет снов. Вместо них он видит чужие сны — как кино в 3D; 》он панически боится пауков. Да, сын Сатаны, повелитель тьмы, боится пауков. Если кто-то узнает об этом — Ёнджун уничтожит и источник, и всех свидетелей. (Он считает, что у пауков слишком много ног — это «неэстетично и пугающе»).