Сказка о спящем Чимине и семи богатырях

Царь Шихек с женой простился, В путь-дорогу снарядился, И жена его одна Села ждать. И у окна День, другой, Да все проходят. Она глаз все не отводит, Ждет-пождет, Его все нет. И никто не даст ответ: «Где ж ты, гад мой дорогой? Воротись скорей домой. Я ж соскучилась нет мочи, Проглядела милы очи». А в сочельник в самый, в ночь Бог послал жене той сына. Пак Чимин! Что ж за детина! Рано утром муж желанный, День и ночь так долго жданный, Издалеча наконец Воротился сам отец! На него она взглянула, Тяжелешенько вздохнула, Восхищенья не снесла И к обедне умерла. Долго царь был неутешен, Но как быть? и он был грешен; Год прошел, как сон пустой, Он женился на другой. Ну а нова молодица Уж и впрямь была царица: Высока, стройна, бела, И смекалкою взяла: «Не ленива я, нет-нет, Не видал таких ваш свет». Ей в приданое дано Было зеркальце одно; Свойство зеркальце имело: Говорить оно умело. С ним одним она была Добродушна и мила, С ним приветливо шутила, А милуясь, все спрошала: «Свет мой, зеркальце! скажи Мне всю правду доложи: Я ль на свете всех милее, Всех румяней и белее?» А ей зеркальце в ответ: «Ты, конечно, спору нет; Ты, царица, всех милее, Всех румяней и белее». А царица умилялась, Улыбалась, восхищалась, Гордо в зеркальце глядясь, К мужу в зал она неслась. Но недолго счастье было, Время цацу не щадило. Ведь царевич молодой, Тихомолком расцветая, Рос да цвел, Сиял как дива. Каждый день он все милее, Все прекраснее, добрее, Он сиял как та звезда, Что в ночи не всем видна. Белолицый, чернобровый, Нраву кроткого такого. И жених сыскался тут, Как ему же ж не найтись, Когда сваталась и рысь, Из других он был полей, Королевич Мин Юнгей. Сват приехал, царь дал слово, Тут приданое готово: Семь торговых городов Да сто сорок теремов. Вот царица, наряжаясь На смотрины сватать «сына» Перед зеркальцем своим, Словом молвилася с ним: «Я ль, скажи мне, всех милее, Всех румяней и белее?» Тут ей зеркальце в ответ: «Ты прекрасна, спору нет; Но царевич всех милее, Всех румяней и белее». Как царица тут отпрыгнет, И рукой взмахнет и дрыгнет, Да по зеркальцу как хлопнет, Каблучком его притопнет!.. «Ах ты, мерзкое стекло! Это врешь ты мне назло. Как ему со мной тягаться? Он пацан! А я ж ведь цаца!!! И не диво, что он мил, Бел, румян, сияет нежно: Мать его была брюхата, Все сидела, да не в хату, А в окно взор таращила, Кино всякое про хрень смотрела И мороженое ела!» Делать нечего. Она, Черной зависти полна, Бросив зеркальце под лавку, Позвала к себе служка И наказывает строго Прямо вот ему с порогу, Мол, смотри мне! «Молодого-то царька С дому вывести пора В лес, в болото, Хоть куда Отведи его живее И оставь его где т там На съедение волкам». Черт не сладит с бабой гневной, Ну а служке ли тягаться? Спорить нечего. Не драться ж? И в такую даль отвел, Что Чимин и догадалси Да до смерти испугалси, И взмолился: «Жизнь моя! В чем, скажи, виновен я? Не губи меня, мой служка, Пощади, как будто дружку! А как буду я царем, Не спалю тебя огнем! Дом пожалую, именье, Ну а хочешь, я тебя Поцелую, не любя? Ведь ко мне из-за полей Мчит прекрасный Мин Юнгей!» И вздохнул тот служка тихо: «Ничего не надо, лихо, То все цаца виновата. Ну не мне же с ней тягаться. Был бы ближе, не с полей, Королевич твой Юнгей, Он бы вставил ей пиздячек, Выгнал бы её взашей!» Служка парня не убил, Не связал, не заточил. Отпустил он и сказал: «Не кручинься, бог с тобой». Ну а сам пошел домой. «Ну? — сказала тут царица, — Где ж красавец наш томится?» — Там, в лесу, прям у болота, — Молвит служка, — Крепко связан. Руки, ноги; Попадется зверю в лапы, Вот уж точно не сбежит, Меньше будет трепыхаться, Да растрачивать ту жисть». Тут молва трезвонить стала: Мол, царевич наш пропал! Тужит бедный царь по сыну. Ведь такой же был детина — Ярче солнца, да как мил, Вот кому бы насолил? Королевич Мин Юнгей, Помолясь усердно богу, Отправляется в дорогу За красавцем женихом! Вдруг ему нужна подмога? Кто спасет? Протянет руки? Не обидит ли до муки? Пак Чимин, в лесу блуждая, Между тем все шел да шел И на терем там набрел. Тут навстречу пес, залаяв, Прибежал да смолк, играя; В ворота зашел тихонько, Огляделся по сторонкам, На подворье тишина. Пес бежит за ним, ластиться, Шутка ли! Такие лица! Пак Чимин тут подобрался, Осмелел он и поднялся На резное на крыльцо И схватился за кольцо; Дверь тихонько отворилась, И царевич очутился В светлой горнице; кругом Лавки, крытые ковром, Под святыми стол дубовый, Печь с лежанкой изразцовой. Видит королевич, тут Люди добрые живут; Знать, не будет так обидно. Никого меж тем не видно. Дом царевич обошел, Он порядком убрался, Засветил богам он свечку, Истопил он жарко печку, На полати взобрался Полежать чуть, с полчаса. Час обеда приближался, Топот по двору раздался: Входят семь богатырей, Семь румяных усачей. Старший молвил: «Что за диво! Все так чисто и красиво. Кто-то терем прибирал Да хозяев поджидал. Кто же? Выдь и покажися, С нами честно подружися. Коль ты старый человек, Дядей будешь нам навек. Коли парень ты румяный, Братец будешь нам названый. Коль старушка, будь нам мать, Так и станем величать. Коли красная девица, Будь нам милая сестрица». И царевич к ним спустился, Спотыкнулся и смутился, Честь хозяевам отдал, В пояс низко поклонился; Покраснел и извинился, Что-де я зашел к вам в гости, Хоть и не был приглашен. Вмиг по речи те спознали, Что царевича приняли, Усадили в уголок, Поднесли и пирожок, И ватрушку, и печенье, Булки шмат, чарку варенья. Рюмку полну наливали, На подносе подавали. От зеленого вина Он отрекся; Пирожок лишь надломил И кусочек прикусил, И с дороги отдыхать Попросился на кровать. Отвели они Чимина Вверх в красивую светлицу Да оставили его, Отдыхать, набраться сил, Чтоб Юнги он был так ж мил. Ну а сами при свече Стали живо сочинять Как Юнги домой зазвать! Ведь уехал, блять, детина, Женихаться за Чимина! Заблудилси по пути, Где ж чертям его б найти? День за днем, За ночью ночь Гонят дядьки грусти прочь. Веселят они Чимина Не грустил чтоб наш детина. А царевич молодой Бродит по лесу, не скучно Он с собакою сподручно Собирает во лесу Хворост, ягоды, росу. Перед утренней зарею Братья дружною толпою Выезжают погулять, Серых уток пострелять, Женишочка поискать! А Чимин меж тем не тужит, В терему и приберет, Приготовит, да споет. Им же он не прекословит, Не перечат и они. Так идут за днями дни. Братья милого Чимина Полюбили. Да в светлицу Зачастили, ворковали, миловали, Про Юнги они молчали, как могли. Шутка ль, невидаль какая, Но они же ведь искали, Все искали, не нашли. Как-то раз они решились — Ночью спорили, томились, И лишь только рассвело, Всех их семеро вошло В горницу к цареву сыну, Молодому Пак Чимину. Старший молвил: «Милый друг, Знаешь: хоть ты нам и друг, Но уж больно ты нам люб! Всех нас семеро, тебя Любим мы, и за себя Взять тебя мы все бы рады, Да нельзя, так бога ради Помири нас как-нибудь: Одному уж будь ты мужем, А другим, уж так и быть, Братом будь, мы не потужим. Что ж качаешь головою? Аль отказываешь нам? Аль товар не по купцам?» «Ох вы ж, молодцы честные, Братцы вы мои родные, — Им царевич говорит, — Коли лгу, пусть бог велит Не сойти живым мне с места. Как же быть? ведь я ж уже. Для меня вы все равны, Все прекрасны, все умны, Всех я вас люблю сердечно, Но нельзя же ж так беспечно. Мне всё так же всех милей Королевич Мин Юнгей». Братья молча постояли Да в затылках почесали. «Спрос не грех. Прости ты нас», — Старший молвил, поклонясь. «Не сержуся я, И вы, будьте, милые, Добры. И поймите мой отказ», — Говорит Чимин им враз. Женихи тут поклонились, Потихоньку удалились, И согласно все опять Стали жить да поживать, Мин Юнги опять искать. Ну а тот как провалился, Ни вестей, ни телеграмм И подохший инстаграм. Где он есть, и где ж он бродит? Между тем та цаца злая, О царенке вспоминая, Ну никак простить его Не смогла и оттого Все дурела, все херела И на зеркальце свое Долго дулась и сердилась; Наконец об нем хватилась И пошла за ним, и, сев Перед ним, забыла гнев, Красоваться снова стала И с улыбкою сказала: «Здравствуй, зеркальце! скажи Да всю правду доложи: Я ль на свете всех милее, Всех румяней и белее?» Тут ей зеркальце в ответ: «Ты прекрасна, спору нет; Но живет без всякой славы, Средь зеленыя дубравы, У семи богатырей Тот, что все ж тебя милей». Ух как цаца налетела На служка: «Да как посмел ты Обмануть меня? да в чем!..» И признался он во всем: Так и так. Царица злая, Хворостиной угрожая, Положила иль не жить, Иль Чимина погубить. Раз Чимин, в дому скучая, Милых братьев ожидая, Убирался, напевая. Вдруг сердито за окном Пес залаял, грозно взвыл, Ворожину прогоняя. Видит наш царевич: там нищая берушка ходит По двору, клюкой разводит, Словно отгоняет пса. «Ты постой, постой немножко, бабушка, — Кричит в окошко, — Пригрожу сейчас я псу И кой-что тебе снесу». Отвечает тут берушка: «Ох ты ж, дитятко! Пес проклятый одолел, Чуть до смерти не заел. Выдь ко мне». Чимин не хочет, Но тихонечко хлопочет. Вышел к ней и хлеба взял, А с крылечка лишь сошел, Пес под ноги — и все лает, И к старухе не пускает; Лишь шагнет старуха к ним, Пес лесного зверя злей, И медведя, и волчей. «Что за диво? Никогда не видал такого я. Ну что за пес? Видно, выспался он худо, Аль поел и тут понос? На ж, лови!» — и хлеб летит, Пак Чимин стоит, грустит. Что ж за дивное то диво? Пес так воет, воет, лает, И к старушке не пускает. Старушонка хлеб поймала: «Благодарствую, — сказала.— Бог тебя благослови; Вот за то тебе, лови!» И Чимину наливное, Молодое, золотое Прямо яблочко летит… Пес как прыгнет, завизжит… Снова воет, снова лает Да Чимина не пускает, Пуще прежнего он злится. А Чимин прям в обе руки Хвать — поймал. «Не ради скуки Кушай яблочко, мой свет. Благодарствуй за обед». Старушоночка сказала, Поклонилась и пропала… С Пак Чимином на крыльцо Пес бежит, ему в лицо Жалко смотрит, грозно воет, Словно сердце песье ноет, Словно хочет он сказать: Брось! — А он его ласкать, Треплет нежною рукою; «Что ж, милок, да что ж с тобою?» — И ушел в свою светлицу, Дверь тихонько запер он, Под окошко тихо сел Ждать хозяев, но глядел Все на яблоко. Оно Соку спелого полно, Так свежо и так душисто, Так румяно-золотисто, Будто медом налилось! Видны семечки насквозь… Подождать он так хотел До обеда, не стерпел, В руки яблочко взялось К алым губкам поднеслось… Потихоньку надкусил И кусочек проглотил… Ох, моя же ты душа, Пошатнулась не дыша, Белы руки опустил, Плод румяный уронил, Закатилися глаза, На пол и под образа Пал прекраснейший Чимин, Тих и неподвижен стал, Словно статуей упал… Братья в пору ту домой Возвращалися толпой. Им навстречу, грозно лая, Завывая, зазывая, Пес бежит да ко двору Путь им кажет. «Не к добру!» — Братья молвят. Прискакали, Входят, ахнули да встали. Пес на яблоко стремглав С лаем кинулся, озлился, Лапой ткнул да устремился Взглядом он на братьев всех. Лаял, выл, катал по полу, Завывая и рыча, Словно он сказать что хочет, Но не знает, как начать. Заскулил, вздохнул он тихо, Яблоко еще раз ткнул Проглотил его, свалился, Подле милого дружка Пес издох. «Знать напоено то Ядом было яблочко, но кто?!» Перед мертвым Пак Чимином Братья в горести стоят, Все поникли головами И с молитвою молчат. С пола подняли, одели, Хоронить его хотели Да раздумали, успели! Как под крылышком у сна, Так же тих, румян и свеж, Он лежит да и молчит, Разве ж только вот не дышит. День, второй они прождали, Третий плакали в печали. Не очнулся ото сна Пак Чимин. Лежит, молчит, Слова им не говорит. Сотворив обряд печальный, Вот они во гроб хрустальный Труп царевича кладут И гурьбой его несут. Понесли в пустую гору, И в полуночную пору Гроб его к шести столбам На цепях чугунных там Осторожно привинтили И решеткой оградили; Головы все опустили, Сотворив поклон земной, Старший молвил: «Спи во гробе; Вдруг погас ты, жертвой злобе На земле твоя краса; Дух твой примут небеса. Нами был ты так любим И для милого храним… Мы тебя не сберегли, мы старались — Не смогли… Не достался никому, Только гробу одному. Мин Юнги, зараза, сгинул… За тобою он пошел, Где плутает… не дошел». В тот же день та цаца злая, Доброй вести ожидая, Зеркальце свое взяла И вопрос свой задала: «Я ль, скажи мне, всех милее, Всех румяней и белее?» И услышала в ответ: «Ты, царица, спору нет, Ты на свете всех милее, Всех румяней да белее». Королевич наш Юнгей Между тем по свету скачет. На ходу он горько плачет, И кого ни спросит он, Всем вопрос его мудрен; Кто в глаза ему смеется, Кто скорее отвернется; К красну солнцу наконец Обратился молодец. «Свет наш солнце! Круглый год Ты по небосводу ходишь, Зиму с теплою весной Под собою тихо водишь, Всех нас видишь под собой. Не откажешь мне в ответе? Не видало ль где на свете Ты прекрасного Чимина? Он румян, красив, как дива. Я жених его». — «Свет мой, — Солнце отвечало, — Я Чимина не видало. Знать, его в живых уж нет. Разве ж месяц, мой сосед, Где-нибудь его да встретил Или след его приметил». Темной ночки наш Юнгей Ждал да ждал в тоске своей. Только месяц показался, Он к нему с мольбой погнался. «Месяц, месяц, мой дружок, Позолоченный рожок! Ты встаешь во тьме глубокой, Круглолицый, светлоокий, Облик твой с тоской любя, Звезды смотрят на тебя. Не откажешь мне в ответе? Не видал ли где на свете Ты невинного Чимина, Вот того, который Пак? Я жених ему». — «Ох, братец, Ясный мой, — месяц молвит Молодой, — не видал я, друг, Чиминов, Паков тоже не видал, Но ведь тут какой развал — Я ж на страже-то стою Только в очередь мою. Без меня царевич, видно, Проскакал». — «Эх, как обидно!» — Королевич отвечал. Ясный месяц продолжал: «Погоди! Об нем, быть может, Ветер знает. Он поможет. Ты к нему теперь ступай, Не печалься же, прощай». Наш Юнги, не унывая, К ветру кинулся, взывая: «Ветер, ветер! Ты могуч, Ты гоняешь стаи туч, Ты волнуешь сине море, Всюду веешь на просторе. Не боишься никого, Кроме бога одного. Не откажешь ли в ответе? Не видал ли где на свете Ты прекрасного Чимина? Я жених его». — «Постой, — Отвечает ветер буйный, — Там за речкой тихоструйной, Там за лесом, знаешь, где Есть высокая гора, Есть еще там и нора; В той норе, во тьме печальной, Гроб качается хрустальный На цепях между столбов. Не видать ничьих следов, Люд не хаживает мимо, И зверье, все нелюдимо, Пусто там всегда вокруг; В том гробу твой милый друг». Ветер дале побежал. А Юнгей аж зарыдал И поплелся к тому месту На прекрасного невесту Посмотреть еще хоть раз… Подождите, не невесту, Не невесту ж, жениха! Посмотреть издалека. И всплакнуть прямо на месте По несбывшейся невесте (Тьфу, оплакать жениха!) Вот идет; и поднялась Перед ним гора крутая; А вокруг страна знакома; Да никак же ж невдомек Что отсель он и ходок. Только тропка завела Да в далекие края, А могло быть много проще… Под горою темный вход. Он туда скорей идет. Перед ним, во мгле печальной, Гроб качается хрустальный, И в хрустальном гробе том Спит царевич вечным сном. И о гроб он жениха Как ударился всей силой. Гроб разбился. Тут же вдруг Ожил Пак Чимин. Глядит вокруг Изумленными глазами, Все не верит: над цепями, Жирный кот сидит и бдит. Привздохнув, он тихо встал, Шепотом почти сказал: «Как же долго я тут спал!» И отпрыгнул он от гроба… Ах!.. и зарыдали оба. Вмиг объятия и крик! «Где ж ты шастал? Вот скотина», — Молвит горько наш Чимин-а. На руки его берут И на свет из тьмы несут, И, беседуя приятно, В путь пускаются обратно! Рядом с ними кот бежал, Что Чимина охранял. По дорожке, по пути, Братьев милых навестить! И бежит вперед молва «Жив Чимин-щи, во дела!» Дома в ту пору без дела Злая цаца все сидела Перед зеркальцем своим, Все беседовала с ним, Потихоньку вопрошая: «Я ли всех милее, Всех румяней да белее?» Тут услышала в ответ: «Ты прекрасна, слова нет, Но царевич все ж милее, Все румяней и белее». Злая цаца, подскочив, Об пол зеркальце разбив, В двери прямо побежала Да Чимина повстречала. А вокруг него стоят и Жених, и братья. Тут ее тоска взяла, И царица умерла. Лишь ее похоронили, Свадьбу тотчас ж учинили, С женихом своим Чимином Обвенчался Юнги-я! И никто с начала мира Не видал такого пира; Я там был да пиво пил, И скажу вам не тая, Правда все от а до я! Я еще немного вам Расскажу как что вот там. Пока свадьбу мы гуляли, Пиво пили, отмечали — День прошел, Второй уж близко, Служка в уголке грустит. На него все смотрят с искрой, Те штук семь богатырей, Что в дому своем приветив, Пак Чимина сберегли (Ну, немного облажались, Что ж теперь — они старались). Завидал Чимин те взгляды, Служку он тут наградил: «А иди-ка в услуженье Ты к моим богатырям, Не противься, не обидят, Побывал и сам я там!» А Юнгей все глаз не сводит Со Чимина своего, Он и так его обходит, И вот так к нему подходит, Только толку — ничего. Пак Чимин глядит лукаво И изводит мужика. Шутка ли, пока тот шлялся, Потравили, суки, бля! Ночь настала. Тихо-тихо, в царстве Всем темным-темно. В горнице одной немного Свеч мерцанье да тепло! Тут теперь черед Юнги Пак Чимина выебти! Довести и истомить, Да любить, любить, любить! Лизь! Сось! Чвок! Ах! Ах! Ах! Ох! Ах! Толк!!! Чвах, чвах, чвах!!! Толк! Лизь! Чмок! Трах! Трах! Трах! Скуль в кулак. И дрожь. И ах!!! Плесь! И толк!!! И снова ах! Я ж тому свидетель стал, Сам того не ожидал — Помирились, почти тихо, Пак и Мин Вот так вот лихо. Вход в светелку охранял Кот, на горбе что лежал; И шипел он так, что мимо каждый Шустро пробегал!