Крещендо

      — А я всегда говорил, что на Парадизе лучшие вина! — провозгласил Жан и поднял искрящийся бокал красного полусладкого.       — Мы это уже в сотый раз слышим, — пробормотала Пик, нанизав кусочек сыра с плесенью на вилку.       — Столько пить — рожа скоро треснет!       — Ничего у меня, Райнер, не треснет! Не успокоюсь, пока всё вино в мире не перепробую. Уж тогда что угодно пусть трескается.       — Сопьёшься! Скуришься и сопьёшься!       — Значит, тебя, как самого заботливого, жду на своих похоронах в первом ряду.       Конни, сидевший по соседству с Жаном, расхохотался и похлопал его по плечу. Встал из-за стола и, прокашлявшись, заговорил:       — Ну всё, всё, тихо! Дайте хоть слово сказать.       — Ты и так много говоришь, — буркнул Жан. — Да и было бы что говорить…       — Ты прав: похвастаться мы вряд ли чем можем, да и праздновать, по сути, нечего… Но, послушайте: мы с вами — борцы! Настоящие борцы! Правда за нами, а когда-нибудь за нами будет и успех. И пускай мы проигрываем суды, пускай они нас не слушают… Пускай! Когда-нибудь послушают! Когда-нибудь мы… когда-нибудь мы покажем их гнусным йегеристским рожам!       — Конни! — пресёк его Армин, указав кивком на выход из залы — туда, где их сторожили обмундированные и вооружённые йегеристы, а затем — на столик неподалёку, за которым расположились подозрительные мужчины в смокингах. И гадать нечего — кроты. — Что, жить надоело?!       — О! Простите, простите! — опомнился Конни. — Само вырвалось. Так вот… о чём это я говорил? А! Точно! Когда-нибудь нас услышат. Четыре года — не приговор! Из этих сраных четырёх лет мы всего год плаваем на Парадиз, и… естественно! Естественно, что за это время мы не успели ничего добиться. Но мы не сдаёмся и не сдадимся! Если не мы, то наши дети! Они продолжат наше дело и уж точно чего-нибудь добьются! Так что давайте… давайте не будем унывать. Да, жизнь, а тем более наша, — то ещё дерьмо, но давайте забудем об этом и насладимся ужином за счёт королевы Хистории! В самом лучшем ресторане Митраса! В самом лучшем ресторане Элдии! И, вот… да! Этот тост — за нас!       Когда он закончил торжественную речь, ребята никак не отреагировали. Все были в ступоре, и только малый симфонический оркестр на сцене подавал признаки жизни. Жан тоже отчего-то замешкался, не поддержал друга — неловко оно получилось… В итоге лишь та, от кого никто не ждал, с вечно угрюмым и сердитым лицом медленно захлопала в ладоши.       — Браво, — с сарказмом сказала Энни, — толкать речи — определённо твой конёк.       — Спасибо, Энни! — просиял Конни, в отместку уколов её подчёркнутой язвительностью: — Как знал, что ты меня поддержишь!       — За нас! — выручил Жан. — За послов объединённых стран!       На этот раз подхватили все: воскликнули «За нас!» и чокнулись. Радостно, обнадёживающе зазвенели бокалы… Конни был прав: чего-нибудь они обязательно добьются. Главное — чтобы не напросились на свинец в грудь…       Жан допил вино залпом — на одну тревожную мысль меньше. Так веселее… но веселее недостаточно.       — Будешь? — Он вытащил из кармана пиджака пачку сигарет и предложил штучку Конни.       — О-о, спасибо!       Энни нахмурилась: она не любила, когда при ней курили, но её мнения никто не учитывал. Пусть дуется сколько влезет — не их проблемы.       С каждой затяжкой расслаблялись ноги, прекращало гудеть сердце, и комарик, вот уже четыре года жужжащий на ухо, замолкал. Чего и не хватало для полного удовольствия, так это заказанных изысканных блюд и хорошего секса с красивой девчонкой.       Откинувшись на спинку стула, Жан всмотрелся вглубь залы. Возле служебной комнаты стояла молодая женщина — кажется, их официантка, — и, если он не ошибался, разглядывала их столик. Разглядывала его. Как там её звали? Эвелин, Амелия, Амели, Анели… Точно, Анели! Когда они только пришли в ресторан, она так странно посмотрела на них — в особенности на него. Почему-то сосредоточилась на нём. Бесспорно, нечасто встречаешь послов объединённых стран, но Анели была будто бы напугана — напугана и предельно насторожена. Не сразу поздоровалась с ними, не сразу услышала заказ…       А теперь она наблюдала за ним издалека.       Он вдруг вспомнил про сигарету, стряхнул пепел в пепельницу и сделал очередную затяжку. Что-то подстегнуло его улыбнуться загадочной Анели… и Анели улыбнулась в ответ.       Пожалуй, она была красавицей: собранные в пучок чёрные-чёрные волосы, стройная фигура с аппетитными формами… Жан был бы не против познакомиться с нею поближе, а вспыхнувшее костром желание лишь обличало её сходства с Микасой. Да, отдалённо она действительно была похожа на Микасу…       Микаса… Микаса, Микаса, Микаса… Не открывалась ему Микаса и, наверное, никогда уже не откроется. Как бы он ни пытался заслужить её доверия, подставить для неё крепкое мужское плечо и преодолеть разделяющую их пропасть… его старания были тщетны. Она погрязла в неисчерпаемом горе, она жила этим горем, жила светлой памятью об Эрене, и в сердце её не было места для Жана. По крайней мере, пока. Может, когда-нибудь она отзовётся на его тёплые чувства и выйдет за него замуж? Микаса была единственной женщиной — а Жан за четыре года «познакомился» и «сблизился» со многими женщинами, — с которой он жаждал создать семью. Микаса была для него… идеальной. Но он не был идеальным для неё.       — Жан, Конни, — обратился к ним Райнер, — вы же вроде как с Хисторией сегодня разговаривали. Ну что? Есть результаты?       — А-а, ну, там всё мутно, — сказал Конни, потушив сигарету. Жан потушил после него. — Говорит, что в следующем году попробует устроить перевозку. Ну, чтоб оно по закону было. Так-то и щас можно, но наши друзья-йегеристы вряд ли оценят. Тут скорее в другом проблема: мать моя уплывать не особо хочет.       — И моя, — проговорил Жан. — Но она понимает, что в этом рано или поздно будет необходимость. Такое себе — изгоем жить. Разве ж это жизнь? Почти все, кто с ней знался, отвернулись от неё; соседи косо смотрят… Наверняка кто-то и зуб на неё точит. Родной сынок — предатель Родины. Вот ведь радость! Вот ведь какая жизнь…       — Главное, — произнёс Армин, — что у них появится возможность уплыть в Марли и жить вместе с вами. Нам тут все дороги закрыты — это очевиднее некуда. Они, конечно, могут здесь остаться, но ты прав: жизнь ли это? С сыновьями жить намного спокойнее и безопаснее.       — Вот, о том-то и речь. Надо б ещё с Микасой поговорить…       — Хочешь увезти её с собой?       — Почему нет?       — Не-е, брат, — Конни закинул руку ему на шею, — мой тебе совет: ты это дело бросай. Она ж до смерти по этому своему Эрену слёзы лить будет! У могилы его день и ночь проводит… Того гляди в монастырь ещё уйдёт и налысо пострижётся. Я щас не шучу! Вот послушай меня: просто забей!       И вновь Конни по-дружески советовал Жану забыть Микасу — и её в покое оставить, и самому, наконец, утихомириться. Советовал за девчонкой какой-нибудь увязаться — не на одну-две ночи, а на более серьёзный срок. Вероятно, другие не нравились ему из-за того, что он не пробовал узнать их… по-настоящему? В смысле, не через постель. Потому-то он и был убеждён, что никто, кроме Микасы, не влетит с разбегу в его душу, не разобьёт оковы мук совести и сожалений.       Либо Микаса, либо никто.       — А мне кажется, — поспорил Армин, — что шансы есть. Когда-нибудь ты растопишь её сердце. Ты ведь такой галантный и заботливый, когда хочешь… Правда, Пик?       — А? А я что? — притворялась она, что недоумевает.       — Нет, ничего! — Он пожал плечами, словно был не при делах. — В общем, Жан… Я к тому, что ты ей вполне симпатичен. Тебе нужно лишь дождаться её, и она сама прыгнет к тебе в объятия. Дай ей немного времени.       Луч надежды просочился сквозь болото неудач и безысходности: честность Армина «исцелила» Жана, точно он лекарство волшебное принял — лекарство для хворающего от неразделённой любви сердца.       — Спасибо, Армин. Хоть от тебя дождёшься доброго слова.       Прикрыв рот, Пик усмехнулась.       — Что?       — Это, конечно, очень мило… Но сколько ты за ней ещё собираешься волочиться?       — Что, Пик, неужто ревнуешь? Хочешь, чтобы я за тобой, а не за ней, поволочился?       — Не нужно мне такого счастья. Мне хватило. К тому же… я старая, а ты молодой.       — Ну, что ты, разве возраст имеет значение?       Она и правда была не столь молода — двадцать семь лет, почти тридцать. Пора было задумываться о замужестве, о рождении детей… Пора было остепеняться. Но разве с такой насыщенной, как у них, жизнью остепенишься в ближайший десяток лет? Нет… Нет-нет: обычная жизнь — не для них…       Возможно, однажды Жан, если у него не задастся с Микасой, упадёт к маленьким ножкам Пик и сделает ей предложение. Она ему, вообще-то, нравилась: забавная, мозговитая, милая и, когда нужно, ласковая. А ещё у них, что не менее важно, было одинаковое чувство юмора. Более того, Пик — единственная женщина, которая все эти четыре года была с ним рядом — как физически, так и морально. Единственная женщина, которая после пьяного и не очень секса оставалась с ним. Да, Жану нравилась Пик, но с Пик не то чтобы получалось… Пик — не Микаса, но он, так уж и быть, будет иметь её в виду.       Ох уж эти женщины…       Через пару минут к ним пожаловала та самая официантка с двумя огромными подносами. На них — прожаренные до золотистой корочки бараньи ножки в брусничном соусе, запечённый картофель, фаршированные овощами кабачки и куриная грудка с шампиньонами… Пальчики оближешь!       Однако не дорогие блюда интересовали Жана, а красавица Анели: она опять неотрывно смотрела на него — теперь уже с хищным, искусительным прищуром. Расставляя по столу тарелки, она слишком низко наклонялась к Жану, обдавая его соблазнительно-пряным запахом духов. Омут её глаз, окаймлённых роскошными смоляными ресницами, манил чернотой и таинственной бездонностью. Пухлые губы, накрашенные нежно-розовой помадой, придавали узкому скуластому лицу противоречивой невинности. Рукава-фонарики поверх утончённых рук; глубокий вырез, дразнящий спрятанной пышной грудью, и воздушная юбка, шатром накрывающая подтянутые ноги… Всё это — Анели и её тело — не на шутку заводило…       Женщины... Красивые женщины... Сексуальные женщины…       «Блядь…»       — Ваше вино закончилось, — ровным низким голосом оповестила Анели, долив каждому то, что оставалось в бутылках. — Не желаете отведать белого сухого, изготовленного по рецептам народа Хидзуро?       — Две бутылки белого сухого, пожалуйста, — заказал Жан.       — Всенепременно.       — Ну, — сказал Конни, — гулять так гулять! Потом ещё добавки попросим.       Забрав пустые бутылки, Анели нечаянно задела локтём затылок Жана. Нечаянно… Он был уверен, что специально. Она тут же извинилась и в спешке удалилась, постукивая невысокими каблучками. Как же прелестно это чёрное платье облегало её изящную талию… Жан готов был поспорить, что под юбкой скрывались сочные упругие ягодицы и тугие округлые бёдра.       «Блядь!»       — Э-э-э… — промычал Конни после того, как отошла официантка. — Кажись, этой Анели что-то явно от тебя нужно…       — Ей? От кого? От меня, что ли?       — Да, от тебя!       — Только и делала, что возле тебя вертелась! — подтвердил Райнер. — Подозрительная какая…       — Странно: не весна сейчас вроде, а обострение… — «безразлично» сказала Пик и ревностно добавила: — Мне казалось, прям здесь на тебя и напрыгнет… Да и ты на неё слюни пускаешь. Смотри, пиджак не испачкай.       — Эй, — Жан отхлебнул вина, — о чём это вы вообще? Тем более ты, Пик. Да на всех она так странно смотрит! Я бы тоже странно смотрел, если бы самых известных людей в мире встретил!       — Ага. Не удивлюсь, если у неё стены твоим лицом из газет обклеены.       — Да что за хрень ты несёшь, Пик?! Ну, растерялась девчонка, с кем не бывает! А если я ей и впрямь нравлюсь, то что ж теперь с того? Радуйтесь, что хоть кто-то на Парадизе послов уважает.       — Всё, хватит вам уже! — прикрикнул Конни. — Хер с ней, с этой официанткой. Налетайте давайте, пока горячее! Вкуснота-то какая! Представляю, как Саша бы обрадовалась… Не абы где мы, а в лучшем ресторане Митраса!       Верно, не прохлаждаться же им! Официантке косточки всегда перемолоть успеют, а блюда скоро остынут. Прежде чем приступить к ужину, Армин предвзято посмотрел на Жана — как-то так недоверчиво-строго, предостерегающе-бойко. Жан понимал этот его взгляд, и в переводе он означал: «Не лезь на рожон».       Но как… как тут не лезть на рожон, если с ним заигрывает такая красотка?       Он ждал её с минуты на минуту, и она вернулась — с двумя бутылками белого сухого. Жан запил мясо красным полусладким, снова осушив бокал до победного. Трезвость, на последнем издыхании бурлящая в крови, разбавилась будоражащим возбуждением. Анели откупорила бутылки и наполнила бокал Жана практически до краёв. Он не сразу ощутил, как она коснулась его плеча и пробежалась по нему ноготками… Взамен, когда она уходила, он незаметно дотронулся до её запястья. Анели обернулась, подмигнула ему… и зацокала в служебную комнату.       Вместо мозгов — вата… И всё как во сне. Будто он спит и несвоевременно, безрассудно и пошло думает о малознакомой женщине — о чернобровой красавице Анели, о её привлекательном теле без одежды, а также о многом, многом другом…       В чувства его привёл Армин.       — Жан, — сказал он, приблизившись к нему — так, чтобы никто не услышал, — и дёрнул его за рукав. — Хватит. Перестань. Держи себя в руках. Ты хоть понимаешь, где сейчас находишься? Не на Материке. Сейчас не время заигрывать с незнакомыми женщинами. Проблем наделаешь ты, а разгребать будем все мы. Откуда нам знать, кто она такая? Разве стоит таких рисков одноразовая интрижка? Где твоя собранность и ответственность?       — Какая… какая интрижка, Армин? — прыснул Жан, отпив ещё немного вина. — Ты… ты что несёшь-то? Вот давай ерундой заниматься не будем!       — Вот именно — давай не будем.       — Армин, прекращай. Какие, на хер, интрижки?!       — Да я насквозь тебя вижу! И… вот, значит, что: давай-ка ты с вином завязывай. Тебе оно явно не идёт на пользу.       — Чего? Да я как стёклышко, Армин!       — Ага. Как грязное.       Пролетело полчаса. Жан пил, ел, пил, ел, пил, пил… Подзывал Анели, заказывал шампанского и вина, искал повод, чтобы пересечься с нею и обменяться парой-тройкой вежливых фраз. С каждым эффектным появлением красотки-официантки Жан всё сильнее осознавал, что хочет её… Какая же отвратительная штука, этот алкоголь: хмелит, раскрепощает, из приличного, добросовестного человека делает беспросветного раздолбая. Ему вновь понадобилось покурить, но…       Он увидел её.       Она смиренно стояла около уборных и, должно быть, ждала, пока он её заметит. Помахала ему, поманила пальцем и скрылась за дверью.       И что это было?..       Разве можно упускать такой редкий шанс?       — Пойду отолью, — буднично предупредил Жан Армина и Конни, а остальным погромче сообщил: — Скоро вернусь.       Скоро ли?       Вернётся ли?       Что ж, вот и узнает.       — Чтобы через минуту был здесь, — наказал ему Армин.       — Ну, прям через минуту не обещаю!       Кружилась голова, подкашивались ноги, сбивался шаг. И это называется — пил? Выпил всего ничего! Подшофе! Чтобы опьянеть, ему нужна была по меньшей мере ещё одна бутылка вина. Впрочем, его новая подруга могла восполнить эту кошмарную утрату с лихвой…       Как оказалось, она зашла в мужскую уборную… И он зашёл за ней.       Дождавшись Жана, Анели неторопливо миновала его, покачивая широкими бёдрами. Она закрыла дверь на ключ и плавно подступила к нему, провела пропахшими спиртным пальцами по его подбородку… и с жаром произнесла:       — А в жизни ты ещё лучше…       Тогда Жану напрочь сорвало крышу. Он склонился к Анели, впился в бледно-малиновые губы неистовым поцелуем, собственнически подхватил её на руки и усадил на раковину. Анели покусывала его губы, легонько царапала шею, пока он блуждал ладонями по её безупречному телу… Всё было как в тумане, но вместе с тем и так же ясно, как наяву: он отчётливо видел волоски её накрашенных бровей и ресниц, видел крошечные рубцы и родинки… О да, она была красива! Красива, как истинная Богиня! О Богиня… Он задыхался. Но как можно было не задыхаться, если рядом — она? Если скоро он разденет её и потрогает — потрогает снаружи, потрогает изнутри… Если…       — Я так давно… — шептала она, — так давно хотела увидеть тебя вживую…       — М-м-м?..       — Эти газеты… эти дурацкие газеты не передают всей твоей красоты.       — Да-а-а? — Он опустился к ароматной шее и облизнул там, где билась жилка.       — Да-а… Ты мне нравишься. Очень нравишься. Знаешь, я твоя поклонница…       — Вот как?..       — Ага-а…       Жан обвёл острую ключицу кончиком языка и поцеловал манящую ложбинку. Задрал накрахмаленную юбку, поддел резинку нижнего белья и приготовился расстегнуть свой ремень…       — С… стой! — растерялась она, сдвинув ноги. — Подожди…       — Что… Что?! — В паху свербило… Как же свербило в паху! — Что, что такое?! Я думал… думал, что ты…       — Не здесь же, — объяснила Анели и, пригладив его волосы, одёрнула платье. В глубине её угольных глаз блеснул охотничий азарт и какая-то… чёрствость? — Здесь нас поймают и услышат…       — По… погоди, а где… где же тогда? — запинался он. — Зачем же… зачем же ты дверь тогда закрывала? Давай, может, тут, по-быстрому… Я уже не могу ждать!       — Ну-ну, какой ты нетерпеливый… — Она поправила воротничок его пиджака. — Я по-быстрому не могу — меня такой исход не устраивает. Так я не буду удовлетворена. Но если ты не можешь по-другому…       — Д-да нет, ты неправильно меня поняла! Я могу! Ещё как могу! Хоть всю ночь!       — Послушай меня. Я люблю долго. Жёстко. Громко. Так, чтобы наутро остаться без голоса. Так, чтобы потом было трудно ходить. Ты меня понимаешь, малыш?       Нет, он, естественно, с самого начала догадывался, что она — уверенная в себе и решительно настроенная женщина… Но чтобы настолько? Так он на её фоне — птенец несмышлёный!       «Соберись, Жан, соберись!»       — Я так тоже люблю! Конечно же, люблю… И ещё как могу!       — А ещё мне по душе прелюдии. Долгие, долгие прелюдии. Чтобы я настроилась и расслабилась, чтобы я смогла получить настоящее удовольствие.       — О, детка… За кого ты меня принимаешь? — оскорбился Жан. — Считаешь, что я не способен удовлетворить женщину? Чтобы я — да без прелюдий? О, Анели… Обижаешь!       — Шучу, господин Кирштайн… Просто шучу. Уверена: ты в этом деле мастер.       — И сомневаться не смей! — с гордостью сказал он. — Так… что ты предлагаешь? Меня ждут товарищи, ты сейчас на работе… Как нам быть? Время не на нашей стороне.       — Я живу в пяти минутах отсюда. Как только закончим, вернёшься к своим друзьям в отель. Уверена: они всё прекрасно поймут и не будут за тебя переживать.       — С этим — ладно, но как же ты…       — Я разберусь. Мои проблемы — не твои проблемы. Думай только о себе.       — Э-э… Ладно.       — Слушай меня внимательно. Я выхожу первая, через две минуты выходишь ты, сворачиваешь направо и идёшь в самый конец. Из этого коридора не видно ни военных у входа, ни твоих друзей. Тебя никто не заметит. Я буду ждать тебя там. Мы пойдём к запасному выходу, я открою его, и уйдём ко мне. Ясно?       — Ясно.       — Всё. Отлично. О, и не забудь про помаду. Вот тут и… тут. И… позаботься-ка об этом. — Она кивнула на его пах.       «Бля-а-адь!»

* * *

      Небо. Звёздное небо. Родной свежий воздух. Не загрязнённый, не провонявший трупами людей и животных, не населённый вредными бактериями. По сравнению с материковым — чистый. Небо — то же, воздух — тот же, земля — та же. А он…       В кого он превратился? Четыре года назад не поверил бы, что способен стать тем, кого презирал: заядлым курильщиком, непросыхающим пьяницей, жалким повесой и разгильдяем. Ничтожеством… Спасти его мог лишь счастливый брак с Микасой. Но и тут, дьявол дери эту жизнь, провал!       Так, куда-то не туда его понесло…       Точно, Анели.       — И как тебя так угораздило? — спросил у неё он.       — М?       — Не могу поверить, что ты запала на врага Элдии… Не расскажешь, как так вышло?       — А-а… — Анели тряхнула своей прекрасной головой, разнеся по округе ванильный запах духов. — Ненавижу йегеристов. Мне не близка их политика. Когда началась Дрожь Земли, я была в ярости. Не знала, куда себя деть. Хотела, чтобы кто-нибудь решился остановить это безумие… И такие люди нашлись. Вы. Позднее я прочитала о вас в газетах, а через два года и фотографии печатать начали. Ваши взгляды оказались мне близки. А здесь… здесь меня будто бы всё душит. Трудно, безумно трудно найти единомышленников. Признаться честно, я до сих пор не нашла.       — Вот как…       Значит, их попытки достучаться… были не такими уж и бесполезными? Если бы ребята услышали Анели, они бы не поверили своим ушам!       — Можно? — уточнил Жан, прежде чем взять её за руку.       — Можно.       Её ладонь была мягкой и горячей — горячей, словно у Анели была температура. Или температура была у него?..       — А почему я, Анели?       — Ты это о чём?       — В смысле… почему, например, не Арлерт? Не Спрингер? Или… или вдруг тебе марлийцы тоже нравятся? Почему не Браун?       — Сердцу не прикажешь. Знаешь такое выражение? Ты в этих газетах такой красавец… А в жизни от тебя и вовсе не оторвать глаз. Ты красивее других, есть в тебе какая-то харизма. И, более того… Мне кажется, твои речи самые проникновенные. Из тех, что печатали в наших газетах.       — Совру, если скажу, что ты не потешила моё самолюбие.       — Ты, наверное, уже привык. Привык к вниманию женщин.       — Внимание таких женщин, как ты, всегда приятно и никогда не оставляет равнодушным.       Если Анели и впрямь была его давней поклонницей… как же сильно она, стало быть, хотела его? Даже больше, чем он — её? Насколько же нестерпимо это желание?       Он узнает. Увидит. Почувствует. Она сойдёт от него с ума. Он будет лучшим мужчиной в её жизни…       «Не думать… Не возбуждаться… Блядь!»       — Ты куришь, Анели?       Только сигареты могли помочь ему отвлечься…       — Нет.       — А против не будешь, если я закурю?       — Не буду.       Жан достал сигарету из пачки, вставил её между зубов и зарылся в карманах в поисках зажигалки.       — Что-то потерял?       — Да… — сказал он, убрав сигарету в пачку. Он был готов материться на весь Парадиз. — Кажется, зажигалку в ресторане оставил.       — У меня дома есть. Если захочешь — покуришь у меня.       — Разве у тебя мне будет до каких-то там сигарет? — Жан покрепче схватил её за руку; Анели хихикнула и кокетливо толкнула его бедром. — Ты очень красивая женщина, Анели. Неужели у тебя никого нет? Почему ты одна?       — Не ищу ничего серьёзного, — несмело отозвалась она. — Жизнь и без того коротка, чтобы обременять себя браком, скучным семейным бытом, хлопотами по хозяйству и назойливыми детьми.       — А-а-а… Вот как. А я бы, наоборот… с радостью себя обременил. Обычно…       — По Родине скучаешь? — перебила его Анели. — Не тоскуешь там, на Материке? Жалеешь, что не можешь вернуться?       — Тоскую, конечно… Жалею. По матери вот ещё скучаю, она тут у меня одна осталась. Всё хочу с собой её увезти, да не получается, — со скорбью проговорил он. — Вообще, родное всегда ближе, по родному всегда скучаешь. Родное — это святое… А что? Почему спрашиваешь?       — Любопытство. Интересно узнать, как на Материке протекает жизнь. Чем ваша жизнь отличается от нашей?       — Ну, так просто и не скажешь. Зависит от страны. Сейчас везде в обществе раздрай, везде суматоха. Сама понимаешь… Я бы сказал, хреново там живётся. Очень. На Парадизе жизнь всяко лучше. Мне кажется, она и до Дрожи тут лучше была. Да, мы были не так развиты, но было у нас как-то, что ли… душевней? Не знаю. Бедные на Материке сейчас голодают, умирают от инфекций, рождаемость практически нулевая: на одного новорождённого — один мёртвый, а то и два. И младенцы часто умирают... Да и богатые, вроде нас, всегда в зоне риска. Мы тоже в любой момент можем заразиться и умереть, разница лишь в том, что за нами глаз да глаз. А ещё многие относятся к нам с недоверием, и кто-то, возможно, готовит на нас покушение. Никогда не знаешь, что ждёт тебя на следующий день. В общем… херовая у меня, Анели, жизнь. Трудная, врагу не пожелаешь. Развлекаюсь как могу, пока… могу. Что четыре года назад каждый день жизнью рисковал, что сейчас. Только тогда титаны или марлийцы напасть могли, а теперь какие-нибудь ненормальные — и на Парадизе, и на Материке. Мало ли кому что в голову взбредёт… Или, может, от инфекции всё же помру. Да, как-то так…       Анели ничего не говорила — понурившись, молчала. Будто была в чём-то виновата, будто её за что-то мучила совесть. За то, что ничем не могла помочь? Жалела? Сопереживала? Сострадательная, однако, ему попалась девушка. Чем краше женщина внутри, тем краше женщина снаружи.       — Не завидую я тебе, господин Кирштайн. — Она от него отстранилась. — В газетах об этом, конечно же, не напишут. По мнению наших, вы купаетесь в золоте и живёте припеваюче, почиваете на лаврах. Реальность же ужасает… Что ж, воздастся каждому.       — Что?       — Мы уже пришли. Нам сюда.       Её дом выглядел если не богато, то солидно — как и любой многоквартирный дом в столице павших Стен, в Митрасе — пристанище бывшего короля и нынешней королевы, придворных, аристократов, состоятельных торговцев и военных полицейских. Пятиэтажка Анели была построена из шоколадного силикатного кирпича, а оконные рамы — отделаны красным деревом. Вдоль стен, по всему периметру, выращивали садовые цветы: гвоздики, хризантемы, астры, ирисы и лилии. До чего же ухоженно! Какой дом — такая и хозяйка.       — Проходи.       Они зашли в шикарную парадную, поднялись по гранитной лестнице на второй этаж, и Анели, отперев дверь своей квартиры, быстро зажгла лампы.       У неё было по-дорогому уютно: кремовые обои в полоску, блёкло-коричневый паркет. В гостиной, совмещённой с небольшой кухней, стоял стёганый бархатный диван, а напротив — громадный шкаф с полками. На стенах, в позолоченных рамках, висели картины с животными и пейзажами; на подоконниках в горшках цвели фиалки и герани.       — Будь как дома. Располагайся. — Анели протопала на кухню и крикнула из неё: — Надеюсь, господин Кирштайн не откажет мне в том, чтобы мы выпили?       — Спрашиваешь! Конечно, наливай.       — Вино? Красное?       — Обожаю вино! Тем более красное.       Пока Анели откупоривала бутылку и разливала вино, Жан бродил по гостиной. Полки в шкафу буквально ломились от книг: энциклопедий, учебных пособий, художественной литературы… Пониже были газеты, в которых, как предполагал Жан, могли быть статьи с его участием — с участием послов. Несколько полок подряд занимали детские игрушки: вязаные куклы, деревянные фигурки, плюшевые животные. Полки по центру — застеклённые, а за ними — маленькое зеркало и украшения: серьги, кольца, браслеты, ожерелья и колье. Бриллиантовые, серебряные, золотые… Анели явно не бедствовала.       Внимание Жана привлекла полка посередине: на ней одиноко лежало серебряное кольцо с распускающейся, как роза, бусинкой бриллианта. Позади него, на манекене в форме женской шеи, висела изумрудная брошь, похожая на ту, что носили служащие Разведкорпуса. На ту, что когда-то носил и он сам…       — Жан? — позвала его Анели. — Прошу. Я тебя жду.       Нельзя заставлять девушку ждать — тем более девушку, с которой собираешься переспать.       Он сел за стол, оставил пиджак на спинке стула и подвинул к себе бокал.       — Сладкое, — уточнила она и прикусила губу. — Наверное, такое же сладкое, как и ты… Так что пей скорее.       Не сведя с него испытующего, вызывающего взгляда, Анели отпила вина и без стеснения облизнулась. Жан повторил за ней…       Что он… что он вообще делает? Он сбрендил? Выпивает у незнакомой женщины, с которой планирует заниматься сексом, будучи послом объединённых стран. Послом, который ни на секунду не должен исчезать из поля зрения йегеристов. Послом… а то есть — представителем Материка, ответственным за мир во всём мире. Послом, создающим проблемы…       Проблемы? Какие проблемы? К дьяволу, не было у него никаких проблем! Нет, они, конечно, были… но не сейчас! Не на пьяную голову. Вспомнит о них, когда протрезвеет. Единственная проблема, которая волновала его сейчас, — это грёбаный стояк!       — Нравится? — поинтересовалась Анели. — Как тебе на вкус?       — Я всегда говорил, что на Парадизе — самое лучшее вино. Каждый раз, как приплываю сюда, всё сильнее в этом убеждаюсь. Даже спустя четыре года не спутаю его вкус ни с каким другим.       — А говорят, что самые изысканные вина на Материке…       — Я так не считаю. Вина — они как женщины: лучше там, откуда ты родом. Женщины на Парадизе лучше женщин на Материке.       — М-м-м… И многих ты… распробовал? — промурлыкала она.       — Уверен, ты окажешься из всех самой сладкой…       Анели рассеянно, как-то даже смущённо улыбнулась. И куда подевалось её упорство и искусительство, куда подевалась её строптивость? Она зачесала за ухо выпущенную из причёски прядь и рассмеялась.       Жан за раз осушил половину бокала… А она не выпила и одной четверти.       — Почему не пьёшь?       — Я… очень быстро пьянею. А мне бы хотелось чувствовать. Понимаешь? Чувствовать. — Анели провокационно вздёрнула подбородок и скрестила на столе руки. Совершенно каждое её движение было исполнено такта, грации и сексуальности. — Но ты — не стесняйся. Угощайся.       — Брось! От одного бокала ничего не будет. Ты почувствуешь. Я обещаю: ещё как почувствуешь…       — В этом я не сомневаюсь, — пролепетала она и резко, будто что-то случилось, встала из-за стола. — Точно! Закуски. Совсем забыла. Будешь?       — Нет-нет, необязательно…       — Подожди, я сейчас… Кажется, они у меня в этом шкафу.       Проигнорировав его ответ, она обогнула стол и зашагала… зашагала от бедра. Она издевалась! Играла с ним, заводила его, оттягивала неизбежное… Ей это нравилось! Нравилось водить за нос, нравилось дразнить, нравилось наблюдать, как изнемогают мужчины — не по кому-нибудь другому, а по ней. Но он не клюнет на её бесстыжие игры — возьмёт и не клюнет! Проучит…       Залпом допив вино, Жан схватил Анели за запястье — она охнула — и грубо посадил её к себе на колени, поцеловав в розоватые губы — озверело поцеловав, с языком. Вцепившись в бёдра, надвинул её таз на свой. Долбаные портки…       — С… стой… — не поспевая за ним, приговаривала она, — п-подожди… подожди!       — Чего… чего ждать?! Да у меня от тебя… у меня от тебя крышу рвёт, Анели! Не могу… не могу больше ждать! Я с-сдохну, если не раздену тебя прям щас! Чувствуешь, а?! Чувствуешь?! — Он потёрся пахом о её промежность. — Это всё ты, ты… На этот раз не обломаешь!       — А ты и правда нетерпелив, Жан Кирштайн…       Всё плыло, размывалось… Менялся фокус. Анели — её глубокие, проницательные глаза; её густые брови и ресницы, её толстые губы со смазанной помадой виднелись то так же чётко, как на солнце, то как из-под мутной воды, а моментами и вовсе — как из-под тины засасывающего болота. Она… она была болотом!       Сейчас Анели была для него самой красивой, самой сексуальной, самой вкусной женщиной в мире. Ах, как здорово пахли её волосы… и как ласковы были её руки на его плечах. Он прощупал сквозь коротенькие хлопковые панталоны её ягодицы — такие же жаркие и упругие, какими он их себе представлял. А ляжки… ляжки были выше всяких похвал! Она вся была такой мягкой, мягкой, мягкой… А он — весь горел, изнывал под её весом, жаждал ворваться в пока не доступную тесноту.       О, Анели… Какое женственное, мелодичное имя — Анели!       — М-м-м, Анели… Как же вкусно ты пахнешь, Анели! Такая вкусная… — пропел Жан, прильнув к изгибам её шеи. Он сбросил грузные туфли с её ножек и усадил на себя поудобнее, очертив подушечкой пальца выпирающую косточку лодыжек. — Трись посильнее! Вот так, да, да, да… Умница, умница…       — Спальня… — прошептала она. — Крайняя дверь справа… донесёшь?       — Обижаешь, Анели… Обижаешь!       Анели, хоть и была высокой, казалась ему лёгкой — как и любая женщина. Правда, идти было не так просто, как он рассчитывал — его покачивало, ноги заплетались на ровном месте… Однако желание обладать Анели пересилило паразитирующий в нём алкоголь. Она держалась за его шею, а он на ходу, рискуя упасть и уронить её, лип к этим развратным губам: прорывался языком через зубы, по-хозяйски исследовал рот… Он должен был исследовать её всю!       Кое-как распахнув дверь — она ударилась о стену, — Жан влетел в комнату и наткнулся на кровать. Повалил на неё воркующую Анели, а сам — залез сверху. Принялся расцеловывать лицо, шею, ключицы… грудь! Как же хотелось добраться до этой сладкой груди… Он представлял Анели по-всякому: представлял её на себе, под собой, задом, сбоку, у себя в ногах, представлял себя в её ногах… Он был словно в агонии, он словно умирал!       — Р… развернись, — потребовал Жан заплетающимся языком. — З-задом… Давай, ну же!       — Не хочу… не хочу задом, — заупрямилась она. — Разве так мы договаривались? Ты ведь обещал…       — Д-да я… помню, помню! Это я… ч-чтобы платье расстегнуть! И… Ай, ладно! К-как знаешь…       Хотела прелюдий? Пусть получает!       Он прикусил мочку её уха, задрал подол платья и, разомкнув ей колени, прощупал вялыми пальцами то, к чему так не терпелось прикоснуться… Напористо погладил, и Анели, рефлекторно сведя ноги, простонала ему в рот.       Всё это, несомненно, было, как во сне. Теперь — действительно… Движения замедлялись, чувствительность ослабевала, хмурая Анели в полумраке — двоилась.       Хмурая?..       Жан взял её ладонь — Анели запротестовала, но далась, — прижал к своему паху и стиснул на нём.       Ничего…       Странно.       И ещё… почему? Почему же так… клонило в сон?       Он поцеловал Анели, надавил между её ног пальцами — она недовольно промычала.       Недовольно?..       Что-то тут не так.       Его мутило. Повсюду — чернело. Руки и ноги затекали, их точно кололо сотнями игл. Глаза — слипались.       Почему же… почему же ужасно хотелось спать? Он ведь не так много выпил…       — А… Ане…       Не успел он и имя её произнести, как провалился в неведение — в абсолютную темноту и тишину.

      * * *

      — Подъём!       Чей голос — сразу и не сообразишь. Ни матушкин, ни инструктора Шадиса, ни командоров, ни Конни, ни Армина, ни Пик… Голова — как расколотая фарфоровая ваза, а тело — как сваренный ошмёток мяса. И холодно как-то — особенно шее, затылку, лицу… Веки как сшили — разлепить было невозможно. Что-то ледяное стекало в уши, ноздри… Мерзко, как же мерзко!       — Подъём, я сказала!       И — опять! Тот же голос, тот же… плеск! Плеск воды! Отрезвляющая пощёчина…       — Ч… что?! Что за херня?! — Жан раскрыл глаза, поперхнулся слюной… Машинально шевельнул рукой, но… Не получалось! Руками и ногами двигать не получалось! Их что-то болезненно сжимало.       Он… лежал? Лежал на чьей-то кровати? Послышался стук стекла о дерево. Он даже не мог посмотреть: сесть не было сил. Вертеть головой — адская боль. Жан страдальчески простонал.       Перед ним возникла рука — женская рука. Она потянула его за воротник рубашки. Жан напряг спину, чтобы помочь ей поднять себя.       Что?..       Анели?       Анели вальяжно сидела против него на стуле — босая, растрёпанная, с разведёнными коленями. Сидела и с грозным, равнодушным лицом нервно, раздражённо курила.       — Т-ты?! — прохрипел он. — Анели, т-ты… чего? Поиграть так, что ли, решила?! Развлечения у тебя, что ли, такие?.. Ну, такого я ещё не пробовал! Интересно ты, конечно, придумала! Ну, можем попро…       Она подалась к тумбе, на которой стоял пустой стакан, и взяла… нож. Острый-острый, поблёскивающий на свету керосиновой лампы. Поднесла его к горлу Жана…       — Эй-эй-эй, ты… ты чего?!       — Молчать!       — Ну ни хуя ж себе у тебя игры, детка! Это прям… пиздец какой-то! Т-тебе не кажется, что это… чересчур?! — загоготал он. — Ты, кстати, говорила, что не куришь… Напиздела, получается?       — Молчать!       — А-а-а… Так ты мои, сучка, спиз… дила…       — Заткнись, блядь, заткнись! — рассвирепела она и взмахнула ножом. — Ты хоть понимаешь, в каком ты сейчас положении?! Слушай меня, иначе горло тебе к херам перережу!       В каком он сейчас… положении? Так в каком же? Он — в квартире официантки из ресторана, в котором ужинал с ребятами. Он, связанный и пьяный, сидит у неё на кровати, а она — угрожает ему ножом и чего-то от него добивается… Никто не знает, где он, и никто не может ему помочь. А если его всё-таки найдут или он выкарабкается сам, проблемы будут не только у него, но и у его товарищей, и, как результат, политические отношения между Парадизом и Материком ухудшатся, а вернее — пробьют дно, и им запретят приплывать на Парадиз. И это всё — из-за того, что ему приспичило потрахаться!       Похотливая сволочь…       Положение — так себе, а если точнее…       «Полный пиздец!»       — Эй… Эй! Ты, блядь, больная, что ли?! Ты чё мне там в вино подсыпала, а? На хуя ты вообще меня привязала?! У тебя крыша, что ли, поехала?! Чё те от меня надо?       Вот теперь — страшно. Не до шуток страшно.       — Рёдер, — отчеканила Анели, затянувшись и выдохнув в лицо Жана дымом. Пепел падал ей на платье, пачкал его. — Эта фамилия тебе о чём-нибудь говорит?       — Д-да нет… вроде как. А что?!       — Ну же, ну же!       — Да не знаю я никакого Рёдера, чё ты ко мне приебалась?! Не знаю!       — Знаешь… Знаешь! Вспоминай, сволочь, вспоминай! Ну же, давай, пораскинь мозгами — у тебя ведь их так много!       — П-пораскину, только… нож от горла убери. Пожалуйста…       На удивление, она прислушалась: закинула ногу на ногу и, не выпустив ножа, положила его на колени. Чуть что — готовилась обороняться.       Рёдер… Какой ещё Рёдер? Не знал он никакого Рёдера! Или… забыл?       — Рёдер, Рёдер… — тараторил он, стараясь вспомнить. — Рёдер, Рёдер, Рёдер… Эд… Эдмунд Рёдер. Эдмунд Рёдер!       — Надо же, вспомнил! А говорил, сука, что не знаешь… — озлобленно осклабилась Анели.       — К… кажется, был такой мужик в Р-Разведке… Да, точно, был! Лопоухий такой, белобрысый… — озарило его. — А что? Хера… хера он тебе сдался? С… сестра его, что ли? Да не похожа вроде…       — Жена! — закричала она. — Была бы… Если бы ты, мразь поганая, его не убил!       Он? Убил Эдмунда Рёдера? Когда и при каких обстоятельствах?       — Стой! Стой-стой-стой… Давай-ка по порядку! С чего ты… с чего ты взяла, что я его убил? Да я вообще…       — Восемьсот пятьдесят четвёртый, — взревела Анели. — П-порт… Дрожь Земли. Не помнишь, сука?!       — П… порт?       — Его выжившие товарищи рассказали мне, что это был ты! Они видели — собственными глазами видели! Видели, что ты застрелил его, как шавку подзаборную! Может, ты тогда и не понял, что убил именно его?!       — Подожди-подожди! Как же… как же мне было понять?! Я тогда… я тогда нескольких убил! Чтоб меня не убили! Откуда ж мне было знать, что твой Эдмунд был в их числе?! Когда под угрозой собственная жизнь, стреляешь не раздумывая!       — А почему… почему твоя жизнь была под угрозой? М? — надменно спросила она, потушив тлеющую сигарету о стул и отбросив её куда подальше. Заправила за уши прилипшие к щекам косматые пряди и враждебно прищурилась. — Может быть, потому, что ты, мудила марлийская, Родину предал?! Пошёл против своих же! Против тех, с кем годами жрал и срал под одной крышей! Мразь… Какая же ты мразь! — Её бледные губы скривились, нос — сморщился. — Да я бы вас всех, конченых, на кол посадила! Какого хуя они с вами возятся?! Позволяют приплывать, переговоры вести… Какие, на хуй, переговоры?! О чём разговаривать? О том, что вы — твари? Королева, которая устраивает весь этот концерт и даёт вам протекцию, ёбаная шмара! Для вас и пыток… и пыток было бы недостаточно! Как же вы мне… как же вы мне омерзительны!       Сказать ему было нечего. Боль внешняя — от связанных и затёкших запястий, лодыжек — затмилась внутренней. Он засыпал могилу, в которой лежало его заскорузлое сердце, камнями и комками ядовитой грязи — алкоголем, сигаретами, случайным сексом… А Анели пришла с лопатой и без спросу раскопала. Что ж, имела полное право.       Когда-нибудь это должно было произойти. Кто-то должен был лопнуть пузырь его мнимого покоя. Кто-то должен был ткнуть его носом в его непрощаемые грехи.       «Воздастся каждому…»       — Тогда я была беременна, — неуверенно сказала она. — На четвёртом месяце. Как только мы поняли, что у нас будет ребёнок, Эдмунд сделал мне предложение. Он знал про Дрожь — я тоже знала. Он обещал, что после Дрожи и революции мы поженимся. Мы ждали… ждали переворота. Хотели переехать в загородный дом где-нибудь за Синой, растить ребёнка там… И мы бы сделали это! Понимаешь, сволочь?! Сделали бы! Если бы не ты… Если бы ты его не убил! Ребёнок… ребёнок — единственное, что осталось у меня от Эдмунда, но и его… и его не стало! Я родила мёртвого… мёртвого сына. Понимаешь?! Мёртвого! Из-за тебя! Из-за тебя!       — А… Анели, м-мне жаль! Мне ж…       — Т-ты хоть понимаешь, каково это?! — Она разрыдалась, побагровела… — Д-держать мёртвого… мёртвого сына на руках! Сына… сыночка! Хоронить в маленьком гробу-у! Г-гробике… Сцеживать молоко из груди, п-потому что его некому пить… Ты х-хоть понимаешь? Понимаешь?! В-врачи сказали, что… сказали, что я больше не с-смогу иметь детей… Ч-что я вряд ли смогу родить снова! И это всё из-за тебя! Из-за тебя! Я т-тебя ненавижу! Ты сломал мне жизнь! Т-ты…       Серые слёзы стекали по её подбородку, шее, ключицам… Исчезали под вырезом платья. Тушь размазалась под её красными, истосковавшимися и разгневанными глазами; румяна растёрлись по щекам. Анели провела подрагивающими пальцами по испачканному в косметике лицу, накрыла его ладонью и, сгорбившись, в отчаянии и горечи заплакала, точно позабыв о жгучей ненависти к Жану, но так и не отложив ножа. Колени, о которые она опиралась локтями, дёргались, отчего дёргалось всё её тело, плечи… Дёргалась она вся.        Он боялся. Он так долго, так сильно этого боялся… Боялся посмотреть в глаза родственников тех, кого погубил в той кровавой бойне… и посмотрел. Боялся остаться с ними наедине… и остался. Как же… как же после такого быть? Что он скажет разъярённой вдове, безутешной матери мёртвого ребёнка? Что он скажет… ей?       Анели…       — М-мне… мне жаль, — сказал он искренне. — Слышишь, Анели?.. Жаль! Если бы я мог… если бы я мог что-нибудь для тебя сделать…       — Тебе? Жаль? — истерически расхохоталась она. — Как удобно сожалеть, когда всё сделано и ничего не исправить! Единственное, что ты можешь для меня сделать… это сдохнуть! Понимаешь?! Сдохнуть!       — П… послушай! Погоди, погоди… Послушай! Если бы я мог… если бы я мог повернуть время вспять, я бы… я бы не стал убивать Эдмунда! И он, и твой сын остались бы живы! Я бы что-нибудь… я бы что-нибудь придумал! Обязательно бы что-нибудь придумал! Мне правда… правда жаль! Но прошлое… прошлое не в нашей власти.       Она вытерла мокрое лицо, приобняла себя и откинулась на стуле. Угомонилась…       Затишье перед бурей?       — Он… он был хорошим, — промолвила Анели. — Таким хорошим… Лучшим человеком в моей жизни. Поступил в Военную Полицию, чтобы помогать людям, а после битвы за Сигансину перевёлся в Разведкорпус… защищать Родину. У нас с ним было будущее. Такое будущее!..       — Почему… почему ты мне всё это рассказываешь?       — Чтобы ты знал… чтобы ты знал, какая же ты мразь! — проскрежетала она. — Ты не заслуживаешь счастливой жизни. Не заслуживаешь жизни, которая у тебя есть. В принципе не заслуживаешь жизни.       — Я это… знаю, — признался он. — Я и так это знаю…       — Тогда какого хера ты всё ещё не пустил пулю в свою долбаную башку?! — завопила Анели. — Знаешь… Знаешь, я сделаю это вместо тебя. Чтобы ты не переутруждался!       — А откуда ж… откуда ж ты пистолет возьмёшь?!       — Ножом!       Липкий, щекочущий холодок пробрал его до самых пяток. Неужели… неужели так просто оборвётся его жизнь? В квартире мстительной официантки, за которой он последовал ради секса без обязательств? Звучало глупо и комично, походило на сюжет какой-нибудь второсортной книжки. Разве такая ему уготована смерть?..       Жан подвигал руками… и понял, что хлопковая верёвка была затянута не так туго, как казалось ему ранее — ослабленному и недавно пробудившемуся. Если он восстановит немного сил и дёрнет под правильным углом…       — Нет, Анели… Стой! Подожди! Разве… разве можно так?! Так… так нельзя!       — Нельзя?! Да тебя как свинью зарезать до хера милосердно!       — А что же потом?.. Что же ты будешь делать потом?! После того, как убьёшь меня. Когда тебя поймают…       — Не поймают. Я сама сдамся полиции, — бесстрастно заявила она. — Думаешь, мне не насрать? Пусть хоть вешают — мне плевать. Мне уже давно нечего терять.       Так ли это было?       У Анели лихорадочно тряслись руки. Она боялась! Боялась себя, боялась ножа, боялась Жана… Отомстить она, безусловно, хотела — но была ли способна? Вероятно, Анели блефовала? Едва ли она когда-нибудь убивала. Этот ужас… животный ужас в её глазах, поглощающий безграничное презрение…       Она не сможет.       — Да у тебя… у тебя рука не дрогнет! — доказывал Жан. — Ты девчонка… Всего лишь девчонка! Не военная! Не убийца!       — Замолчи!       — Ты никогда не убивала! Ты не обучена убивать! Рассказать, как я в первый раз убил? Рассказать?! Да меня потом… меня потом наизнанку вывернуло! Ты не знаешь… не знаешь, что это такое! И понятия не имеешь!       — Да ты что?! Всё бывает в первый раз! Орать у меня будешь, как свинья резаная!       — Даже не пытайся: не сможешь. Для этого закалку надо иметь, нервы стальные… Куда ж тебе убивать, а тем более — резать? Ты этот нож свой едва держишь! Трясёшься вся! Поэтому… успокаивайся давай и не глупи. Не глупи…       Часто, прерывисто задышав, Анели взглянула на нож и душераздирающе заревела, заскулила, как брошенная хозяином собака…       Её было жаль.       — Убь… убью… — пробормотала она, смятённо, опустошённо на него посмотрев, покрепче взявшись за нож. Однако…       Она замерла. Жан тоже замер, оцепенел: инстинкты подсказывали ему или бежать, или бить первым, но он не мог… А даже если бы и мог, он не сомневался, что ему не позволил бы страх. Страх сковал кандалами. Страх приковал к Анели…       Анели всё ещё не двигалась — только подрагивала, шмыгала носом. Разъедала его неприязненным взглядом, пугала… но не нападала. Молчала.       Довольно. Выкарабкается, обезоружит её, свяжет и уберётся отсюда. Если будет чересчур сопротивляться — вырубит и уйдёт. Вредить ей не будет, постарается не бить.       — Я же сказал: не сможешь, — ухмыльнулся он. — Ты не только убивать не умеешь, но и узлы из дерьмовых верёвок херово вяжешь.       — Ах ты мразь!       Он дёрнул обеими руками одновременно и вызволил их из объятий верёвки. Анели бросилась на Жана, повалила его на кровать и замахнулась ножом — он перехватил её запястье. Она внезапно ударила его коленом в пах, и Жан, зажмурившись от резкой боли, нечаянно освободил руку Анели. Лезвие мгновенно рассекло ей скулу… Но она, совсем того не заметив, вплотную прижала нож к горлу Жана.       Сил… Ему до сих пор недоставало сил. Он был слаб…       Вцепившись в запястье Анели, Жан зарядил ей кулаком по носу — брызнула кровь.       — Бля-адь! — взвыла она, но, не растерявшись, укусила его за ладонь и впилась ему в щёку ногтями. Жан случайно выпустил ту её руку, в которой был нож. Анели вновь замахнулась…       На этот раз он не успел.       Не успел…       Жан остервенело стиснул зубы — и больше не смог разжать. На секунду его ослепило и оглушило, в глазах замерцали искры, рассыпались чёрные снежинки и закружился пепел. Рот наполнился чем-то вязким, густым, тошнотворно-гадким и солоноватым с металлическим привкусом. Кровью?..       Он сдавил горло, закашлялся… Дышать было нечем. Он попытался раскрыть рот, но его свело, и он закашлялся лишь сильнее. Жан бурчал, издавал невнятные звуки, захлёбывался… Захлёбывался собственной кровью.       — Б… больна… йа… с-сук-ка…       Мышцы пронзило судорогой, и он закатил глаза к самому черепу.       Всё. Приплыл…

      * * *

      Анели отпрыгнула вбок, взвизгнула. Затряслась, как в припадке, упала спиной на пол и заорала. Отшвырнула окровавленный нож, всмотрелась в запачканные ладони…       — Н… нет! Нет, нет, нет!       Терзаемая рыданиями, она притронулась к зудящей порезанной щеке, коснулась разбитого носа… и кинулась к Кирштайну. Села на него, со всей дури сдавила рану, из которой ключом билась кровь, впитываясь в её голубое покрывало… Белая рубашка Кирштайна стала тёмно-вишнёвой.       — А н-ну… вставай! Вст-тавай, ну ж… же! Вставай!       Он не встанет… Он больше не встанет.       Неестественно перекошенный рот с красными-красными зубами, обуянные ужасом закатанные глаза с расширенными зрачками, побледневшая кожа… Он не шевелился. Не шевелился!       — Блядь, очнись! Сейчас же, сейчас же очнись!       Она сплела пальцы в замок, опёрлась ладонями о его грудь и принялась делать непрямой массаж сердца.       Что она творит?.. Что она творит?!       Кровь всё текла, текла, текла… Много, много крови.       Он мёртв… Он мёртв!       — Ч… что… что я наделала?! Ч-что я…       Анели встала, застопорилась… и побежала прочь из комнаты! Поскользнулась, расшибла колени, но тут же поднялась и, босая, понеслась к выходу. Распахнула дверь, испачкав ручку в своей и его крови, спустилась по лестнице на улицу и, упав наземь, заверещала. Прислонила к щекам ладони, размазала по ним слёзы, сопли и кровь…       Грязные ладони, грязные! Их не отмыть… Не отмыть!       Соседи с первых этажей вывалили во двор, окружили её, запричитали…       — Пресвятая Сина! — воскликнула госпожа Шмидт.       Она вскочила, растолкала жильцов и ринулась обратно в дом, увидев, что некоторые из соседей наблюдают за ней из окон…       Анели взбиралась на верхний пятый этаж, хваталась скользкими руками за перила и ничего перед собой не различала: всё застлала кровь, всё застлали слёзы…       — П… почему? Почему?!       Дыра в груди не затянулась… Дыра в груди разрослась и, бездонная, поглотила её всю.       Разве она не должна была испытать удовлетворение? Разве она не должна была испытать блаженное облегчение? Почему, избавившись от убийцы Эдмунда и косвенного убийцы их сына, она утонула в помешательстве? Почему не излечилась, почему не возгордилась?       Это ведь было ради Эдмунда… Это ведь было ради Яна…       — Н… нет! — Она оступилась, но чудом удержалась за перила и одним махом добралась до площадки последнего этажа, вскарабкалась по ведущей на крышу навесной лестнице и откинула дощечку.       Отсюда был виден оживлённый ночной Митрас, отсюда был виден ресторан, в котором она работала и из которого увела Кирштайна… Отсюда были видны звёзды.       — Эдмунд… Эдмунд! — Анели опустилась на колени и закричала — закричала безмолвным, но подмигивающим звёздам. В них был Эдмунд, в них был Ян… — Эд-дмунд! Что я… что я наделала?! Э… Эдмунд! Скажи мне-е, скажи-и-и! Я… я п-передумала, я н-нечаянно, я… О Сина! О Сина… Эдму-у-унд… У него в-ведь мать здесь! Ма-ать… Я её б-без сыночка оставила-а!..       Она всхлипнула, утёрла под носом кровь и взмолилась:       — Прости-и… Я люблю тебя-а… Л-люблю! Прости… П-прости-и! За себя, За Яна… Прости-и-и!       Анели развернулась к заднему двору и направилась к краю крыши. Высунулась, посмотрела вниз.       Тихо…       Ни души.       — Эд… Эдмунд… Я н-не хотела, Эдмунд! Я не х-хотела…       Страх вцепился мёртвой хваткой в её икры, потянул назад, к безопасности… Инстинкты обострились до предела, вонзились в затылок крошечными шипами.       Так холодно… Но так легко. Легко!       Наконец-то легко...       — Эдмунд…       Анели поймала миг, когда страх отпустил, и, сделав шаг вперёд, ворвалась в невесомость, отдалась подхлёстывающему ветру…       Так… быстро.       Она больше не чувствовала икр, не чувствовала спины, не чувствовала рук и затылка… но видела звёзды. Звёзды, прожигающие глаза кислотной желтизной. Звёзды, облепившие ей изнутри веки. Иначе почему она, от бессилия закрыв глаза, всё ещё видела их?       Видела эти звёзды…