Терновый трон

— Вот гадёныш, — шипит Ёнмин, когда Юнги заканчивает пересказывать просьбу Чанбина о Лекси. — И ведь мне сразу не понравилось, как он начал увиливать от прямого ответа! Нет, ну каков! Они сидят на веранде, и мягкий летний ветерок приятно обдувает тело, успокаивая неожиданно гиперчувствительную кожу. Ёнмин старается не ежиться, не морщится и вести себя как обычно. Получается через раз, потому что иногда терпеть подкатывающую из-за любого пустяка тошноту невозможно: она неприятно клубится в животе, то поднимаясь к горлу, то плюхаясь обратно вниз, из-за чего между ног тянет. Вот сегодня Ёнмин не справился. Утром поехал в Консерваторию с чётким желанием переделать все дела за неделю, но стоило зайти в кабинет, как желудок опасно сжался. Запах ударил в нос едкой, приторной волной. Аромат рассыпался на отдельные нотки: химическая сладость, пыль и что-то металлическое, напоминающее кровь. Обычно ненавязчивые аромо-палочки успокаивали и поднимали настроение, но не в этот раз. В этот раз Ёнмина скрутило, сломило пополам. Он едва успел добежать до туалета, где его вывернуло знакомой пенистой желчью. На завтрак был белковый салат, и большая часть переварилась, но крупинки яиц всё равно можно было рассмотреть в получившемся месиве. Ёнмину не нравится рассматривать свою рвоту, но он должен. Чтобы понимать, когда пора обращаться к Намджуну; чтобы отслеживать — нет ли ухудшений. В умных книгах и на форумах пишут, что бить тревогу пора, если цвет станет кофейным. Пока что цвет в пределах нормы. Преодолев себя, буквально заставляя работать, Ёнмин пробыл в Консерватории чуть больше часа, пока Джин, который, к слову, вообще не мучился от токсикоза, не выгнал его домой. Благо Чимин готов срываться по первому же звонку, не выражая при этом и капли раздражения. Юнги тоже готов, но всё, что им доступно — это сидеть на расстоянии трёх шагов, на улице и желательно, чтобы между ними был ещё и столик. — Увиливать? — нахмурившись, спрашивает Юнги, возвращая Ёнмина из пространного размышления о неудачном утре в настоящее. — Вы уже говорили об этом? — Ну, как говорили, — Ёнмин водит плечами, скидывая невидимое покрывало, тяжестью опустившееся на спину. Так ощущается метка энигмы. Феромон не давит, не провоцирует тошноту, но никуда не исчезает, оставаясь всё время рядом. — Лекси поднял тему, потому что хотел получить ответ от Чонгука, но подозревал, что тот не согласится говорить без свидетелей. Судя по всему, он был прав. Ёнмин недовольно цокает, ударяя хвостом по бедру. Он раздражён слишком явной незрелостью Чонгука, но глубоко в душе рад возможности отвлечься. Когда мысли заняты поиском решения для кого-то другого, снедающая изнутри тошнота кажется незначительной. Не такой важной. — Вообще-то… — Ёнмин не договаривает, потому что вибрируют часы, напоминая о приёме лекарств. Точнее это витамины, но он воспринимает их как таблетки от сомнительной болезни под названием «беременность». — Вообще-то мне пора пить витаминки. — Тебе принести воды? — Юнги взволнованно двигается на плетёном кресле, осматриваясь. — Точнее, налить? — Да, пожалуйста, — Ёнмин соглашается, но весь замирает, опасаясь, что если энигма подойдёт слишком близко, то тошнота усилится. Но Юнги практически не двигается. Он манипулирует тенью, чтобы подхватить кувшин с водой и осторожно наклонить над стаканом. Вода с тихим журчанием льётся на стеклянное донышко, неожиданно успокаивая Ёнмина лучше любых слов. «Надо попробовать засыпать под звук воды», — невольно думает он, приподнимая уголки губ в улыбке. Тень так же осторожно относит кувшин обратно на второй стол и стекает под ноги Юнги, исчезая. Ёнмин, достав из кармана домашних штанов таблетницу, собирает из одной ячейки необходимые витамины, пьёт все разом и возвращается к теме: — Так вот. Вообще-то, мне кажется, я знаю, почему Чонгук ведёт себя как гадёныш. — Почему? — Юнги любопытно дёргает ухом, наклоняя голову вбок. В свете дня он выглядит таким домашним и уютным, что Ёнмин готов хныкать от досады — сейчас бы сидеть на коленях энигмы, чувствовать крепкие объятья и не страдать от раздражающей слабости… — Он слишком… тебе покажется, что это звучит несерьёзно, но Чонгук на самом деле слишком беспокоится о своём статусе. — Статусе? — Юнги хмурится. — Мужа Намджуна, что ли? — Нет, дурачок, — Ёнмин хихикает. — Сигмы. Да, он ещё не обращён, потому что мы договорились, что будем обращаться все примерно в одно время, но… Чонгук как-то обмолвился, что если есть триада энигм, то должна быть и триада сигм. А Феликс… будет четвёртым. Ёнмин неловко пожимает плечами, не зная, как Юнги отреагирует на сказанное. Во-первых, его не посвящали в план «обратимся все в один день». Во-вторых, фактически триады не существует, потому что Принц у Сеула до сих пор один и Намджун с Чанбином самоустранились от большинства дел города, пусть и выполняют оговорённые обязательства. А в-третьих… — Чонгук серьёзно считает, что я подпущу его к власти? Да, думать так о себе со стороны Чонгука слишком самонадеянно. — Не знаю, Юнги. Ёнмин растерянно пожимает плечами, поглаживая живот. Последние дни он живёт в тревожном ожидании тошноты каждую минуту, поэтому приятно сейчас чувствовать такой редкий покой. Хотелось бы верить, что это благодаря присутствию Юнги… Впрочем, кто помешает? Мягко улыбнувшись, взвесив все «за» и «против», Ёнмин тянется в сторону Юнги, опустив руку на стол ладошкой вверх. Ненавязчиво предлагает переплести пальцы. От этого же не должно стать хуже? Юнги колеблется не меньше. — Я скучаю, — Ёнмин использует один из самых подлых приёмов из своего арсенала. — Прикоснись, хотя бы на мгновение, Юнги… — Котёнок… Чимина, который бы с ноткой осуждения смотрел на их осторожную попытку в тактильность, рядом нет. И, пожалуй, именно это подталкивает Юнги пойти на, пусть и минимальный, но риск. Энигма осторожно протягивает руку вперёд и обхватывает тоненькие пальчики. Массирует их, гладит, скользит пальцами между пальцев, переплетая их. Ёнмин невольно задерживает дыхание, боясь спугнуть момент. — Как ты, детка? — Нормально, — судорожно выдохнув, признаётся Ёнмин. — Нормально… И не врёт. Крайне редкий для него выбор в последнее время. Проще преуменьшить состояние, сказать, что ничего не болит, случайно потерять градусник, показывающий повышенную температуру… у Юнги с Чимином и так проблем навалом, добавлять им лишнего стресса нет смысла. Тем более, что Ёнмин справляется сам. — Думаю, что надо поговорить с Гуком, — играясь с пальцами Юнги, предлагает Ёнмин. — Лично и… желательно у них дома. Может, даже позвать Намджуна? — Не сразу, — Юнги кивает, тепло улыбаясь. — Чонгук может уйти в оборонительную позицию, а нам этого не надо, да? Ёнмин согласно мычит, анализируя всё, что он знает: о Чонгуке, о Феликсе, о злополучном эксперименте. Ещё тогда, пять лет назад, ему показалось, что все перебарщивают с реакцией на происходящее. А уж теперь, видя, как хорошо Чонгук освоился в своём гибридном состоянии, понимает, что некоторые вопросы надо решать с холодным разумом, а не под воздействием эмоций. Хотя эмоции можно использовать, чтобы добиться желаемого результата. В голове из маленьких картинок складывается удачный пазл. Может, подход к разговору и не очень честный, но если всё разыграть по нотам, то никто не сможет уловить тонкие ниточки, за которые Ёнмин умело дёргает. Даже настроение, колеблющееся где-то на отметке «средненько», резко подскакивает до «восхитительно». Проказливо улыбнувшись, он поворачивается к Юнги и лукаво предлагает: — Съездим послезавтра к Намджуну на осмотр? Юнги вопросительно выгибает бровь и импульсивно стискивает пальцы Ёнмина, но ничего не спрашивает. Смотрит, разве что, обеспокоенно, как и всегда в последний месяц. — Только сначала надо будет поговорить с Лекси, — покусывая нижнюю губу, добавляет Ёнмин, мысленно проверяя возможные ситуации на жизнеспособность. — И Чимином. Ты тоже пригодишься, но на крайний случай, если Чонгук окажется более упёртым, чем я его считаю. — В такие моменты я рад, что ты мой омега, — хмыкает Юнги и бережно наклоняется вперёд, чтобы поцеловать пальчики Ёнмина. Они оба замирают, но феромон, находящийся в жёстких тисках контроля энигмы, не пытается вырваться на свободу. — Чтобы ты не придумал — я поддержу. — Отлично, — Ёнмин мурчит и достаёт телефон, чтобы позвонить Чимину. Нужно как можно быстрее договориться обо всём с Феликсом и убедиться, что Чанбин не разрушит находящийся в зачатке план своей нетерпеливостью. Энигмы порой действуют даже более импульсивно, чем омеги.

***

Впервые утренняя тошнота играет Ёнмину на руку. Они приезжают в поместье Намджуна без предупреждения в воскресенье на стыке утра и дня — пользуются выданным разрешением тревожить в любое время дня и ночи, и стоит Чонгуку выскочить их встречать, Ёнмин, бледнея, выдавливает: — Можно в туалет? — Что? Конечно, прямо и… — Я знаю, — Ёнмин беспардонно, лишь отчасти наигранно, отпихивает застывшего на месте Чонгука плечом и несётся по уже известному маршруту. Он слышит, как Чимин устало бросает про токсикоз и успевает зафиксировать искреннее сочувствие Гука, прежде чем его ломает над унитазом. Привычно. Утомительно. Раздражающе. Вот три слова, которые описывают ежедневное состояние. Желудок высказывает максимальное недовольство поездкой, а может, запахом, а может, чем-то ещё. Разогнувшись, Ёнмин первым делом тянется к раковине, расчётливо думая, что всё идёт даже лучше, чем планировалось. Он быстро умывается, полощет рот прохладной водой и настраивается на довольно сложный разговор, будоражащий сознание. — Минни? — Чимин беспокойно мельтешит в коридоре, заглядывая в щель двери, и, судя по звуку, — Чонгук неловко стоит рядом. Идеально. Сделав самое уставшее выражение лица, Ёнмин выходит к ним. Извиняюще улыбается, тянется к брату за объятиями и, глядя Чонгуку прямо в глаза, роняет максимально естественное: — Не рекомендую беременеть до становления сигмой. — Да я и не планировал… — Чонгук тушуется. Растерянно проводит ладонями по бёдрам, откашливается и добавляет: — Намджуна сейчас нет, он приедет где-то через час. Вы подождёте? — Да, — Чимин отвечает за них обоих, крепко придерживая за талию. — Просто хотим убедиться, что всё нормально, а то сам видишь… — Ну, — Чонгук жестом предлагает пойти за ним в один из гостевых залов, — Феликс приезжал к нам не реже. Особенно на ранних сроках. Всё настолько плохо? Ёнмин с огромным удовольствием расписал бы, насколько всё плохо, но он не хочет звучать слишком искренним рядом с Чимином — брат обязательно устроит мягкий допрос позже. И сегодня у них совершенно иная цель. Поэтому, поглаживая раздражённый живот и медленно двигаясь вперёд, он больше рассуждает: — Я пришёл к мысли, что беременность — это такой странный тест на прочность. Тошнота, слабость, усталость… — Ёнмин вздыхает, прижимаясь к боку Чимина. — Не понимаю, как тот же Феликс смог это выдержать дважды. Не говоря уже о Джине, которому, кажется, всё ни по чём. Чонгук заметно напрягается, пропуская их вперёд в комнату, и заходит следом только когда распоряжается подать чай. Уточняет: — Тебе надо что-то… особенное? — Да нет, — Ёнмин смотрит на часы. До приёма витаминов времени достаточно. — Чай и какую-нибудь булочку, если есть? Без начинки. Чонгук кивает, дополняя указания. Мнётся в дверном проёме, в итоге присоединяясь к ним, чтобы, как радушный хозяин, развлекать гостей. Ёнмин готов урчать от удовольствия — всё складывается очень хорошо. Фоновая боль моментально уходит на второй план, позволяя вести не самую честную игру дальше. — Гибридность, конечно, даёт свои преимущества, — издалека начинает Ёнмин, чувствуя, как Чимин недовольно напрягается. Ещё на моменте обсуждения плана он фыркал, шипел и всячески показывал, что идея ему не нравится. Но сейчас не мешает. — Наши тела сильнее, а вероятность появления правильного наследника выше. — Не скажи, — Чонгук клюёт на удочку. Откидывается на спинку дивана, закидывая ногу на ногу. — Джин обычный омега, как и Хосок — обычный альфа, а родится у них потенциальный энигма. — Большая удача, — кивает Ёнмин, кидая на Чимина взгляд, намекая, что тому стоит присоединиться к обсуждению. Брат делает вид, что не понимает намёков. Твердолобый засранец. — Феликс обычный омега с мужем энигмой, а родил пятьдесят на пятьдесят. Дай бог третий будет потенциальным энигмой. Чонгук недовольно поджимает губы, улавливая намёк. Не будь того разговора во время барбекю… но так даже лучше. Ёнмин мило улыбается, замолкает, потому что прислуга приносит чай с булочками. Они не вассалы, обычные беты, и это слишком бросается в глаза. Когда беты уходят, он пользуется возможностью перевести тему: — Никак не привыкну, что у вас много бет в подчинении. — Так проще, — ровно говорит Чонгук, отворачиваясь. — Намджуну не нравится мысль о гипотетических отречённых. — Но ведь ты всё равно родишь наследника, — Чимин нехотя включается в разговор, после того, как Ёнмин пихает его в лодыжку под кофейным столиком. — После обращения ты скорее всего сразу и залетишь. Двадцать–двадцать пять лет и отречённых уже не будет из-за юного энигмы. Для нас это не срок, верно? Чимин уверенно встречает нервный взгляд Чонгука, пока Ёнмин невозмутимо отламывает кусочек булочки. Говорит: — Мне кажется, даже пятьдесят лет — не срок. Главное — верить в себя и своё окружение. Бойся Юнги смерти, у нас не было бы ни одного вассала в подчинении. Ёнмин хихикает, Чимин тонко улыбается, а Чонгук заметно расслабляется. Не слишком нравится говорить о Феликсе? Ёнмин мысленно хмыкает, разбавляя разговор рассуждениями о связи вассалов и сигм. Он ловко манипулирует словами, перетекает от одной темы к другой, замолкая лишь для того, чтобы выпить чаю и дать Чимину вбросить якобы случайную мысль. Например, сказать: — Статус ничего не даёт. Энигма, сигма… вассалы Юнги слушаются нас с Минни, как и вассалы Чанбина слушаются Феликса. У тебя разве иначе, Гук? — Так же, — звучит лживое. Ёнмин прекрасно знает, что Чонгука беспрекословно слушаются только беты. — Вообще, я не соглашусь с тобой, Чимини, — деланно устало говорит Ёнмин, словно этот спор возникает у них не в первый раз. — Будь я сигмой, то уверен, что не мучился бы от токсикоза и беременность протекала бы… — Это лишь домыслы, — перебивает Чимин. — Правду мы узнаем только после того, как Юнги тебя обратит. — Нас. Чимин намеренно нехотя кивает, словно раздумывает, нужно ли ему вообще обращение. Чонгук ведётся как миленький. Спрашивает: — Ты не хочешь стать сигмой? — Не знаю, — Чимин залпом допивает чай и теперь крутит в руках чашку. — Я точно не хочу оставлять Минни одного, но сам факт бессмертия… тебя это не пугает? — Почему это должно пугать? — задаёт правильный вопрос Чонгук. Теперь главное Чимину также правильно сбалансировать слова: не переиграть, не передавить, не упустить главное. — Юнги рассказывал, что после обращения его захлестнула жажда власти, — взгляд Чимина ускользает, погружается в пустую чашку. Задумчивый и сосредоточенный, он выглядит настолько искренним, что Ёнмин задумывается: это такая хорошая игра или он говорит то, что чувствует? — Мне не нравится эта гипотетическая зацикленность. Это опасно: ты можешь потерять себя, свою семью, свою личность. И все годы, которые ты потратил на поиски себя, пойдут прахом. Разве тебя это не пугает, Гук? Чонгук молчит. — Взять того же Феликса, — Чимин шумно выдыхает, окончательно погружаясь в свои мысли. — Он не лезет в политику и не хочет в неё лезть; он отличный муж и отец, который стремится лишь к тому, чтобы… быть с любимым? Мне кажется, что если бы он стал сигмой, то не изменился. Как и Минни. Чего не скажешь о нас с тобой. Чонгук продолжает молчать, но Ёнмин улавливает на дне глаз неожиданное удивление. Словно эта мысль никогда не приходила ему в голову. — Мы все чего-то боимся, — пользуясь затишьем, говорит Ёнмин. — Мне страшно не выносить малыша, — его ладонь опускается на низ живота, — Чимину — потерять себя, а ты, Гук, чего боишься? Чонгука явно захлёстывает паника из-за давления. Его отливающие синевой волосы пушатся, выпуская на свободу пару пёрышек, а в глазах таится страх, с которым не справиться обычными словами. Ёнмину очень сложно не ухмыляться, чувствуя, как внутри, где-то рядом с малышом, растёт торжество. Он бы с удовольствием продолжил. Сказал бы: «Ты боишься ошибиться, помогая Феликсу стать гибридом; боишься, что не справишься с конкуренцией, но ещё больше боишься, что из-за твоей помощи он может умереть». Колкие слова зреют на языке, вместе со слюной скатываются по глотке в желудок, но им не суждено прозвучать. Потому что Юнги всё это время следит за ними, ожидая сигнала. И Ёнмин незаметно складывает пальцы, давая понять, что пора. Со стороны входной двери раздаётся звонок. — Наверное, Юнги, — первым говорит Чимин, предлагая безопасное предположение. — Он был занят, когда мы с Минни сорвались к Намджуну, но обещал приехать тоже. — О, хорошо, — Чонгук расслабляется. — Я его встречу. Он уходит, оставляя их с братом наедине, но обсуждать последствия их маленькой игры нельзя. Не тут. Не в месте, где их могут подслушать любопытные ушки. У бет безусловно нет такого же острого слуха, как у вассалов, но зато многие из них умеют прятаться в самых неожиданных местах. А если учесть, что у них практически нет запаха… Ёнмин готов признать, что от бет есть толк. — Как ты? — тихо спрашивает Чимин, чутко прислушиваясь к шуму со стороны входа в поместье. Они оба улавливают удивление Чонгука — ведь пришёл не только Юнги, но и Феликс; додумывают смятение из-за ещё свежего в памяти разговора. — Не тошнит? — Всё нормально, — Ёнмин легко улыбается, только сейчас осознавая, что настолько сосредоточился на разговоре, что ненамеренно игнорировал собственное состояние. Общая слабость и волнообразная тошнота никуда не пропали, но просто… на короткий миг стали не важны. — Правда, Чимини, всё хорошо. — Мне остаётся только верить твоим словам, — цыкает Чимин, демонстративно принюхиваясь, но не учует ничего, кроме естественного запаха. Ёнмин, следуя совету Лекси, который тот когда-то дал Джину, заказал себе духи и крем со своим феромоном. Очень помогает скрыть появившиеся горчащие нотки. — Пойдём им навстречу? — Да. Чимин поднимается первым, тут же подавая руку Ёнмину. Из комнаты он выходит тоже первым, чтобы проверить, на каком расстоянии находится Юнги. Его усилившийся контроль отчасти пугает, потому что слишком сильно напоминает поведение энигмы или альфы, но Ёнмин не зацикливается на этих мыслях. Брат просто волнуется, и это никак не связано с саб-гендером. Помимо ожидаемых Юнги и Феликса, они видят ещё и озадаченного Намджуна. — У нас сегодня незапланированная встреча? — Ким растерянно ведёт медвежьими ушами, переводя взгляд с гостей на Чонгука. — Или у вас омежьи посиделки? — Были бы, будь тут ещё и Джин с Тэхёном, — глухо отзывается Чонгук. Он недовольно поджимает губы, встречает ровный взгляд Ёнмина и добавляет: — Минни пришёл к тебе, а Феликс… Чонгук замолкает на половине предложения, словно прямо сейчас принимает решение, которое откладывал целый месяц. Ёнмин не видит для себя возможности подтолкнуть в последний раз, поэтому просто ждёт. Считает секунды — они двигаются отвратительно медленно — поддерживающе смотрит на Лекси, как бы транслируя: «мы сделали всё, что могли». — Феликс?.. — Намджун беспомощно ищет поддержку в Юнги. — Феликс тоже пришёл к тебе на консультацию, — Чонгук отвечает раньше, избегая скрестившихся на нём взглядов. — Точнее, к нам. Но, думаю, это уже после Ёнмина. Да? Последнее «да?» направлено именно Феликсу. — Да, — и он отвечает твёрдо. — Пока что без Бинни, но он в курсе. Намджун озадаченно чешет голову, Юнги и Чимин, переглянувшись, пытаются не засмеяться, Феликс же облегчённо выдыхает. А Чонгук… в его задеревеневшей фигуре Ёнмин видит смирение. Он слишком явно сдался на радость победителей, но, судя по короткой улыбке, скользнувшей по губам, уже сам себя и оправдал. — Что же, — Намджун так до конца и не понимает, что вообще только что случилось, — тогда Ёнмин, Чимин и Феликс, прошу за мной. Поедем в лабораторию вместе.

***

Пара дней после случившегося в воскресенье проходят не слишком хорошо. Словно организм истратил все ресурсы на манипуляцию и сейчас восстанавливается. Ёнмин предупреждает Джина, что не приедет в Консерваторию, и по большей части тревожно спит. Прерывается только на еду, которую через раз отторгает желудок; походы в туалет, не всегда по нужде, и посещения друзей. Феликс приезжает первым с искренней благодарностью и каким-то подарком — сил вникнуть в сюрприз нет — слишком… Всё равно. Ёнмин устало улыбается, пытаясь зарядиться настроением Лекси, но в итоге ещё больше выматывается. Смотрит на искрящегося счастьем и предвкушением друга, тепло поздравляет, говорит: — Ты знаешь, я всегда помогаю, если могу. — Знаю, — Феликс, наконец-то, успокаивается. Берёт под контроль разошедшийся феромон, коротко обнимает и прощается. — Если тебе понадобиться помощь, любая, Минни, — обращайся. — Обязательно, — с облегчением выдыхает Ёнмин, провожая друга на выход. Прижавшись спиной к двери, прикрывает глаза, не то собираясь с силами, не то наслаждаясь желанной тишиной. Из прострации его вырывают шаги Юнги — энигма замирает на допустимом расстоянии, тревожно хмурясь. Приходится сказать: — Всё в порядке, просто задумался. — Ладно, — Юнги явно не до конца верит, но ответ принимает. — Тебе что-нибудь надо? «Тишины, покоя и отсутствия слабости во всём теле», — уныло думает Ёнмин, не собираясь посвящать Юнги в свои проблемы. Просто качает головой, мягко отталкивается от двери и двигается в сторону спальни. Юнги приходится отступить, чтобы феромон не спровоцировал очередной приступ. Ёнмин всё равно принюхивается, надеясь поймать момент, когда тело перестанет негативно реагировать на родной запах. Увы, не в этот раз. Приходится в одиночестве подниматься в уютную комнату, зарываться в гнездо и пытаться уснуть. Сон идёт… средне. Иногда получается провалиться в темноту и проснувшись обнаружить, что прошло не меньше трёх часов, иногда же остаётся только перекатываться с бока на бок и дожидаться возвращения Чимина. С ним, нежась в тёплых объятьях, уснуть совсем легко. Внутренняя омега словно только и ждёт, когда сможет раствориться в родном запахе. Когда брат рядом, то всё становится легче. И Ёнмин было подумал почему так, но мысли вязкие, ленивые, слишком неповоротливые. Намного проще принимать всё как данность, а задаваться вопросами о странной реакции организма он будет потом, когда станет полегче. Во вторник приезжает Джин. Привозит какой-то особенный чай, который должен помогать с тошнотой, особо не болтает, но очень много поддерживает. Его округлившийся живот явно выпирает, заостряя на себе внимание. — Хочешь погладить? — Джин лукаво улыбается, спуская ладонь под животик, словно придерживает. — Конечно, малыш ещё не толкается, рановато, но… — Хочу, — Ёнмин оживляется. Они сидят на одном диване в гостиной, на столе тот самый подарочный чай, а где-то рядом затаилась тень Юнги. — Скоро догоню тебя, да? Ёнмин опускает ладошку на живот поверх свободной футболки и осторожно гладит. Прикрывает глаза, невольно представляя, что это его живот, и нежно улыбается. Поразительно, что это действительно успокаивает. Возможно, дело в чае, но… даже просто держать руку на чужом округлившемся из-за беременности животе помогает справиться с собственным состоянием. — Спасибо. — Не за что, Минни, — Джин опускает свою ладонь поверх его, переплетая их пальцы, и мягко сжимает. — Если тебе надо будет хоть что-нибудь… — Да, да, — Ёнмин перебивает, отмахиваясь. — Я только это и слышу всё время. У меня есть всё, что надо, Джин. Не переживай. Джин всё равно будет переживать — это легко читается во взгляде и запахе, но придерживает мысли при себе. Ёнмин ему за это благодарен, как и за чай, который действительно помогает. Только благодаря ему в среду… или четверг, Ёнмин путается в днях недели, получается принять Чонгука для личного разговора. — Ты мог сказать мне прямо, — Чонгук начинает сразу с обвинений. Заходит в дом, присаживается на диван, отказывается от чая и нападает. Хотя бы без криков, уже разговор можно повести спокойнее. — Прямо? — Ёнмин не дурак, но вдруг сработает? Он делает маленькие глоточки чая, подаренного Джином, настороженно наблюдая за Чонгуком. — Насчёт Феликса, — он закатывает глаза. — И этого раздражающего эксперимента. — Чонгук… — Ёнмин слишком уставший, чтобы начинать новый виток манипуляций, да ещё и без Чимина или Юнги рядом, поэтому действует в лоб: — Феликс сказал тебе прямо о своём желании месяц назад, и толку? Он всего лишь хочет не умирать и быть рядом со своим мужем. Политика и уж тем более власть его интересует в последнюю очередь. — Как и тебя? — Меня интересует моя семья и Консерватория, — отрезает Ёнмин, злясь, что вынужден озвучивать очевидное. Хвост устало бьёт по дивану в тон настроения. — Чимина, к слову, власть тоже интересует лишь в ключе взаимодействия с Юнги. А ты лезешь куда не стоит. — Что? — Чонгук озадаченно моргает, явно не ожидавший такого поворота. — Я никуда не лезу. — Да что ты? — Ёнмин кривит губы, не в силах быть вежливым и понимающим, каким бывает, когда чувствует себя хорошо. — А кто решил расширить сеть борделей? А кто запрашивает документы по финансированию Сеула? А кто отстранил своего мужа, энигму, на минуточку, от управления кланом? — Я… — Вот именно — ты, — давит Ёнмин, пытаясь справиться с секундным головокружением. Радует, что тошнота не давит на желудок, но вот в висках неприятно шумит пульс. Он делает глубокий вдох и выдох, прежде чем продолжить: — Не мне говорить о роли омеги, но, серьёзно, Гук, ты хочешь слишком много и сразу. И совершенно не хочешь быть мужем Намджуну. Чонгук злится, закрываясь: складывает руки на груди, закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку дивана. От него воняет слабостью, которая очень хорошо маскируется под негодование, но у Ёнмина сейчас слишком острый нюх, чтобы упустить столь очевидный запах поражения. — Слушай, Чонгук, — а ещё собственное состояние подталкивает разрешать конфликты, а не обострять, чтобы снизить уровень стресса. — Ты всего добьёшься. Всего, чего хочешь, понимаешь? Просто не торопись. У тебя, в отличие от Феликса, действительно будет впереди маленькая вечность. — У Феликса она тоже будет, — буркает Чонгук, непроизвольно расслабляясь и снижая оборону. — Через неделю они приступят к эксперименту. Пока что Намджун собирает анамнез и проводит предварительные расчёты. Надеюсь, ты доволен. — А ты? — Ёнмин хмыкает на такую детскую провокацию. — Без тебя ничего этого не было бы. Ты был первым, благодаря кому открылась возможность пробуждать гибридные гены, и это точно никто не сможет отнять. Кажется, это то, что Чонгуку хотелось услышать — признание собственной важности и уникальности. Или, как минимум, часть из огромного списка непомерных амбиций. — Пожалуй, — Чонгук ведёт плечом, сбрасывая непроизвольные мурашки, скользнувшие по телу. — Намджун тоже обрадовался, что будет возможность провести повторный эксперимент. Чем больше испытуемых, тем шире понимание перспективы — так он сказал. — Раз Намджун так говорит, значит, так и есть, — Ёнмин соглашается с усталой улыбкой. — Он сильно изменился за последние пять лет, да? — В какой-то степени, — Чонгук осторожно уходит от прямого ответа. Его взгляд скользит по укутавшемуся в шаль Ёнмину, по чашкам чая, по пространству вокруг. Он явно замечает не скрывающуюся клубящуюся тень и с едва заметным извинением в голосе говорит: — Пожалуй, я пойду. Не хочу утомлять тебя ещё сильнее. — Мой дом всегда открыт для гостей, — считает нужным добавить Ёнмин, прежде чем попрощаться с Чонгуком. — Тебя проведут, если не против. Чонгук ещё раз оценивающе осматривает Ёнмина, подмечая детали: потускневший цвет тигриных ушей, выступившие бисеринки пота на висках, синяки под глазами, подрагивающие руки, смыкающиеся на чашке… Кивнув, он уходит вслед за вассалом, не высказывая ни капли дискомфорта, что хозяин дома не проводил до двери. Выдохнув, Ёнмин опадает на диване, растекаясь по нему, и смотрит в потолок. Не сказать, что самочувствие отвратительное, но… он просто уставший. Всё время. Каждую минуту. Даже когда спит. Глаза непроизвольно закрываются, стоит подумать о сне, и надо бы подняться в спальню, залезть в гнездо… только вот слишком лень. Пахучая железа пульсирует, реагируя на вялое желание почувствовать себя в безопасности, и ощущение присутствия энигмы рядом становится более явным. Ёнмина накрывает тёплым невидимым одеялом, фантомные ладони придерживают живот, а в загривок тычется лигриный мокрый нос. Сразу получается найти положение, от которого не сводит тело. Значит, можно остаться.

***

Ёнмин чувствует себя изолированным. Чумным. Задаётся вопросом: этого он хотел от беременности? Одиночества, спонтанных болей во всём теле и особенно — внизу живота, отсутствия Юнги рядом и вечно грустного взгляда Чимина. Этого?! Нет, конечно, не этого. Ёнмин смотрел на Феликса и Джина, видел, что они счастливы носить под сердцем малыша. Ожидал такого же. Ожидал, что… что ему будет легко. Он ведь гибридный омега, потенциальный сигма. А в итоге? Лежит, свернувшись в клубочек в гнезде, тычется носом в шею брата и старается не плакать. Старается не позволять гнилой, отчаянной мысли — вот бы всё это закончилось как можно быстрее — отравлять сознание. Ёнмин хочет радоваться, хочет гладить округляющийся животик, хочет ходить по магазинам и выбирать маленькие носочки. Возможно, попробовал бы что-то связать, кто знает, может, ему понравилось бы. На форумах для беременных пишут, что это очень медитативное занятие, утешающее. И вот чего действительно не хватает — утешения. Ощущения, что всё это не напрасно, что острая, сложная фаза пройдёт, и потом всё наладится, всё будет хорошо. Самое обидное — ему это говорят все. Говорит Чимин, обнимая со спины: — Тебе станет лучше, милый. Точно станет. Говорит Юнги, нежно касаясь кончиками пальцев края ладони: — Всё будет хорошо, Минни. В одно утро ты проснёшься и не почувствуешь тошноты. Говорят Джин, Феликс и даже Намджун, когда, разволновавшись, звонит, чтобы уточнить, почему они пропускают приём. Энигма выслушивает усталые жалобы, задаёт уточняющие вопросы, а потом с улыбкой в голосе успокаивает: — Токсикоз выматывает, но он не длится вечно. Тебе станет лучше, Ёнмин. Поверишь доктору? И Ёнмин верит, но дни сменяют друг друга, а лучше не становится. Это «лучше» живёт как будто где-то за горизонтом, в новом завтра, которое никак не наступит. Все обещают, что вот-вот, совсем скоро! А его всё нет. «Нет и не будет», — разбито думает Ёнмин, зарываясь и прячась в гнезде от всех вокруг. Он скучает по Юнги — отчаянно цепляется за отголоски метки на пахучей железе и убеждает себя, что энигма рядом; скучает по времени, когда они засыпали втроём, скучает по организации дел в Консерватории. Его словно лишили всего этого, откинули назад и сказали: «Ты же хотел быть беременным? Теперь у тебя есть только растущий в животе малыш, об остальном забудь». Ёнмина разрывает на части. Он правда-правда хотел забеременеть и родить. Он действительно радовался, когда увидел две полоски и почувствовал в теле лёгкость, за которой скрывалось знание внутренней омеги: в тебе растёт маленькая новая жизнь. Но прямо сейчас, в этот конкретный отрезок времени, когда тело — единственное, что его никогда не предавало — предаёт, ему очень сложно. Сложно верить, что это не будет длиться вечно. Сложно засыпать без страха, что резкое пробуждение будет от тошноты. Сложно прикасаться к еде, потому что? А вдруг вырвет. Ёнмин до последнего цепляется за хорошие, светлые моменты. Старается наслаждаться мгновениями покоя на свежем воздухе. Не требует много. Всего лишь сил пережить этот сложный этап и начать новый. И желательно, чтобы в новом этапе всё было хорошо.

***

— Эй, крошка, — голос Юнги звучит подозрительно рядом. «Во сне?» — думает Ёнмин, совершенно не желая просыпаться. — Ты так мило сопишь, — продолжает Юнги, и по щеке скользит ладонь. — И реснички так подрагивают… Видишь, Чимини? — Вижу. «Ну точно сон», — обидно чуть ли не до слёз. Ёнмин судорожно выдыхает, до боли зажмуриваясь, и умоляет вселенную позволить побыть в этом сне подольше. Желательно навсегда. — Точно не хочешь проснуться? — лукавый голос Юнги немного смещается, а губы опаляет тёплое дыхание. «Когда сны стали такими реальными?» — Если откроешь глаза, то я тебя поцелую и расскажу забавную историю, — губы Юнги — сухие, шершавые — касаются края подбородка. Сбоку звучит смешок Чимина. — Тебе точно понравится. — Что? — прикосновение такое реальное, что Ёнмин неосознанно открывает глаза, натыкаясь на расплывчатое лицо Юнги. — Что?.. Ёнмин не верит. — Ты ходил во сне, — Чимин прижимается со спины и тычется носом в шею, — и пришёл к Юнги. Сам. — Отобрал у меня возможность рассказать, тц, — наигранно ворчит Юнги, мягко целуя подбородок. — Минни, ты с нами? «Нет», — бьётся в висках, а в глазах собираются крупные капли слёз. Это, кажется, пугает Юнги и Чимина, потому что они принимаются его утешать. Гладят, целуют, обнимают и бормочут, что всё нормально, всё в порядке. Утверждают, что это не сон, но как это может быть реальностью, когда феромон Юнги — вот он тут и… …не тошнит? — Что случилось? — Ёнмин растерянно цепляется за плечо Юнги одной рукой и тянет на себя Чимина другой. Он в коконе, в коконе из любимых тел, окружённый ими и ничего не болит. — Я… — Ты ходил во сне, — мягко повторяет Чимин, целуя в шею. — Я проснулся, когда ты уже подошёл к двери и открыл её. Подумал сначала, что ты проснулся, а потом увидел, что глаза полуприкрыты и стеклянные. Будить не стал, просто… пошёл следом. — И ты пришёл ко мне, — подхватывает рассказ Юнги, пока Ёнмин глотает непрошенные слёзы и до конца не верит, что его «всё хорошо» наступило. Наступило же? — Залез на кровать, прижался к боку и засопел. Мы с Чимином не знали, что делать, но тебе было, вроде как, нормально? Поэтому решили не трогать, но уже середина дня и неплохо бы поесть, да? Ёнмин шмыгает носом, моргает, позволяя ещё паре слезинок скатиться по щекам, а потом утыкается в грудь Юнги. Нарочно медленно вдыхает любимый, успевший позабыться запах, и задерживает дыхание. Правда, не верит, что сейчас живот не скрутит спазм. Тревожно замирает, ожидая худшего, ожидая возвращения осточертевшего состояния бесконечной усталости, рвоты и тупого состояния жалкой беспомощности. Не скручивает. Юнги всё ещё тут — гладит, целует, Чимин тоже — обнимает и бормочет что-то ласковое. И Ёнмин никуда не девается. Ему хочется расплакаться и… ну какого чёрта, серьёзно? Он плачет. Хныкает, стараясь не рыдать навзрыд, но отпускает весь тот застрявший в теле эмоциональный ком. Не отпускает страхи до конца, но хотя бы отпускает большую часть из них. Хотя бы… позволяет себе поверить, что самый острый этап прошёл, а следующий будет уже во время родов. Облегчение волной проскальзывает по всему телу, смывая надоевшую усталость. Сил не прибавляется в один миг, но даже этого хватает, чтобы в мыслях начали мелькать счастливые порывы. Ёнмин уже думает, как они будут засыпать втроём; как будут лежать все вместе и смотреть глупейшую дораму; как будут гулять, покупать подарки, планировать будущее. Словно наяву он видит кадр из будущего, где они заходят в искрящийся розовым магазин и выбирают первую плюшевую игрушку именно для рождённого Ёнмином малыша. Такую… обязательно нежную и обнимательную. Большего пока и не надо. Просто быть вместе. — Всё хорошо, милый, — говорят Юнги и Чимин, обнимая тесно, но не придавливая. — Всё хорошо… — Поверю, когда меня не будет тошнить хотя бы несколько дней, — шмыгнув, с уставшим смешком говорит Ёнмин. Говорит, и его накрывает окончательным осознанием, что — вау — он может лежать между Юнги и Чимином. Его не тошнит, внизу живота не тянет, а в голове заедает белый шум только из-за резких слёз. — Я так рад, боги… — Мы тоже рады, милый, — говорит Юнги, накрывая губы Ёнмина, как и обещал, поцелуем. То, что зубы не почищены и совсем недавно, кажется, его рвало, уходит на второй, несущественный план, потому что… Ну, его целуют. Ёнмин робко отвечает, успев позабыть, каково это — целоваться с Юнги и чувствовать жаркое дыхание Чимина рядом. Возбуждение не накрывает волной — он слишком уставший, — но и щемящей нежности от желанной близости достаточно. Всё остальное будет потом. Они нагонят, они ещё проживут свои спокойные, местами страстные, семь месяцев. — Так ты хочешь есть? — спрашивает Чимин, когда поцелуи заканчиваются, и Ёнмин прислушивается к организму. В животе мягко бурчит голод — это не остаётся незамеченным. — Слышу, что хочешь. Давай помоемся все вместе, а потом позавтракаем. — Вы разве не сказали, что уже середина дня? — Когда проснулся, тогда и утро, — хмыкает Юнги, ловко поднимаясь с постели первым и, о да, подхватывая Ёнмина на руки. — Готов к тому, что я опять буду носить тебя на руках? Ёнмин едва не плачет опять — слишком часто за одно пробуждение, — поэтому, чтобы не звучать жалко, надломленно просто кивает. Прижимается к Юнги, бросает счастливый взгляд на Чимина и как молитву говорит про себя: «пусть это продлится как можно дольше».

***

В итоге Ёнмин выясняет, что провалялся в своём слабом тошно-тревожном состоянии возмутительные две недели. Хочется злобно закричать, что слишком долго, но по правде… все дни слились в один монотонный бесконечный поток усталости. Невозможно вспомнить, когда был вторник, а когда пятница. Ярким пятном выделяется приезд Чонгука, а после него — темнота, с привкусом горечи. — Не укачивает? — взволнованно спрашивает Чимин по дороге к Намджуну. Сегодня они получат первый снимок УЗИ, где маленькой точечкой будет выделяться эмбрион. — Может, открыть окно? — Нет, хорошо, — искренне говорит Ёнмин, тепло улыбаясь. — Я уже и забыл, что может быть так хорошо. — Значит, вспомнишь, — поддерживает Юнги, перебирая пальцами расчёсанные, в кои-то веки, чистые волосы; чешет основание ушек. — И уже не забудешь. Намджун говорил, что первые два-три месяца самые сложные, потому что организм адаптируется к совершенно новому состоянию, а потом будет тяжело только из-за растущего живота. — Но это решается массажем поясницы, бандажом, расслабляющей ванной, йогой… — взволнованно перечисляет Чимин. — Очень много вариантов, как облегчить тебе вторую половину протекания беременности. Ёнмин счастливо улыбается, опуская голову на плечо Юнги. Они все втроём сидят на заднем сиденье машины, и он — в центре. Заботливо защищённый с двух сторон гиперопекающими партнёрами и, боги, как Ёнмину этого, оказывается, не хватало. Чтобы именно они вдвоём сходили с ума, укутывали в тёплое одеяло летом, приносили еду в постели и носили на руках. Когда заботился только Чимин, это ощущалось… неполноценно. Словно они оба потеряли очень важный кусочек семейного пазла. А теперь всё вновь на месте. На пороге дома Ким их встречает бета-дворецкий, предупреждая, что господина Чонгука нет, как и господина Тэхёна. До лаборатории они доезжают на одном гольф-каре, а уже в ставшей привычной палате их ждёт приятно улыбающийся Намджун. — Значит, адаптация к феромону прошла успешно? — он переходит сразу к делу, отступая к оборудованию и тем самым освобождая Ёнмину дорогу к кушетке. — Ложись и рассказывай. Что волнует, как изменилось самочувствие, нет ли ухудшения… — Всё отлично, — говорит Ёнмин, устраиваясь на кушетке и задирая рубашку. Он смотрит на замерших рядом Юнги с Чимином, которые поразительно одинаково выглядят беспомощно. — Тошнота прошла, головокружения почти нет, но по утрам иногда чувствую лёгкое недомогание… — Возьму кровь на анализ, чтобы проверить, нет ли нехватки витаминов, — кивает Намджун, нанося холодный гель на низ живота и осторожно размазывая по области. Оборачивается к Юнги с Чимином, спрашивая: — Вы готовы? Сегодня впервые увидите малыша и услышите сердцебиение. Чимин недоверчиво хмыкает, и Ёнмин с ним в целом солидарен. Сложно поверить, что у такого крохи уже есть сердечко. Намджун не обращает внимания на их скептицизм. Прикладывает специальный датчик к животу и начинает водить им по коже, отстранённо комментируя: — Это матка, а тёмное пятно — желточный мешок, но нам надо… ага! Вот, смотрите. Намджун останавливает руку на животе в одном положении, а свободной указывает на монитор. На экране чёрно-белое зернистое изображение, среди которого выделяется ярко-белый круг, внутри которого, напоминая фасолинку, располагается изогнутое тельце. Ёнмин ошарашенно застывает. Забывает, как дышать, и невольно дёргает рукой, желая схватиться хоть за кого-то. Первым под руку попадает Чимин, но и Юнги не отстаёт — рывком двигается к изголовью кушетки, опускает ладонь на плечо и не отрывает взгляда от монитора. — И, конечно, звук, — Намджун самодовольно хмыкает, что-то переключая в оборудовании, и в первую секунду это звучит фантастически: быстрые, гулкие удары, напоминающие стук копыт маленькой лошадки. — Вы можете заметить, что мигание на экране соответствует… — Помолчи, а? — просит Юнги, и Намджун понятливо замолкает. Они втроём завороженно смотрят то на монитор, то на живот, внутри которого растёт нечто совершенно крошечное, но уже очевидно живое. Ёнмин сжимает руку Чимина, прижимается головой к корпусу Юнги, едва не плача. Слёзы крупинками собираются в уголках глаз, брызгая в стороны, когда он моргает, пытаясь совладать с чувствами. Звук не прекращается. Намджун не торопит их, позволяя в полной мере насладиться моментом и осознать происходящее. Крошечное сердечко в крошечном тельце целеустремлённо бьётся, доказывая, что имеет право на существование. И чуть от этого Ёнмин не отказался? «Да, боги, — думает он, переводя судорожное дыхание, — любой токсикоз можно пережить, если знаешь, что в итоге получишь вот это». — Кхм, — Намджун откашливается, смущённо разрушая застывшую атмосферу, — сердцебиение отличное. Ритм чёткий, частота в норме, никаких отклонений. Сейчас сделаем снимок, и у вас будет первый портрет. Намджун подбирает самый лучший ракурс, чтобы было видно головку-фасолинку, изогнутое тельце и место, где формируются зачатки конечностей. Нажимает кнопку стоп-кадра, и из специального аппарата выходит аккуратная прямоугольная фотография. Ёнмин забирает её, а потом с трепетом передаёт Юнги. Обычно уверенные пальцы энигмы на мгновение вздрагивают, принимая хрупкую полоску бумаги. Чимин, не моргая, смотрит на снимок, невольно стискивая ладошку Ёнмина, которую так и не отпустил. — Возьму анализы, добавлю рекомендации, по необходимости, и вы можете идти, — ставит финальную точку в сегодняшнем обследовании Намджун. Он действует как обычно мягко и осторожно, собирая кровь. Ёнмин даже не замечает укола. Всё мысли занимает первая в жизни фотография малыша. Время до возвращения Намджуна с результатами тоже пролетает незаметно. Они — все трое — взбудоражены новым знанием. Юнги то и дело тянется к животу, чтобы погладить, да и Чимин нет-нет, жмётся со спины. С момента, как Ёнмин перестал негативно реагировать на феромон энигмы, их не разлучить: постоянные прикосновения — случайные, специальные; не прекращающиеся поцелуи — глубокие, мягкие, нежные; объятья — крепкие, чуткие. Ёнмин ценит каждый миг, клянётся про себя, что не забудет, насколько это приятно — присутствия брата и Юнги рядом в один момент. Казалось бы, они и так были рядом, поддерживали всё время, но… сломленным, уставшим телом воспринимались как призраки, которых невозможно коснуться. И сейчас, искренне радуясь, что всё становится как прежде, Ёнмин заставляет себя обращать внимание только на хорошее, игнорируя лёгкую тяжесть внизу живота. Просто малыш набирает вес. Верно? — Домой? — осторожно спрашивает Юнги. — Можем заехать в ресторан, — помедлив, оценив своё состояние, предлагает Ёнмин. — Мы слишком давно не были где-то все вместе. Только давайте в ресторане с верандой, слишком хорошая погода. — Согласен, — говорит Чимин. Он, впрочем, почти со всем соглашается, всецело отдавая себя Ёнмину. Это чертовски мило, но не стоит злоупотреблять. — Мне тут как раз рассказали об одном новом месте. Вот, опробуем. Ёнмин с тёплой улыбкой льнёт к брату и тянется рукой к Юнги, который не выпускает снимок эмбриона из крепкой хватки. Так, обнимаясь и скорее перекатываясь с места на место, они выходят из лаборатории, где сталкиваются с Феликсом и Чанбином. — О! — Феликс замечает их первым. Быстро оценивает обстановку, внимательно смотрит на фотографию в руках Юнги и с блеском в глазах делает шаг вперёд. — Уже видно?.. — Да! — Ёнмин мягко забирает фото из рук Юнги — тот отдаёт её без сопротивления — и показывает другу. — Такой крошечный, а сердечко бьётся быстро-быстро. Феликс невольно мурчит, как мурчат только омеги, и с трепетом рассматривает фасолинку. Чанбин тактично не лезет, а вот Чимин осторожно подходит со спины, обнимает и присоединяется к счастливому воркованию. Должно быть, это нечто, что может понять лишь беременная, рожавшая или причастная к всему процессу омега, потому что когда до этого Лекси показывал точно такие же фотки — Ёнмин было интересно и только. А сейчас… Он смотрит на этот лишь формирующийся в маленького человечка плод, и рука сама тянется к животу. Вдруг он чувствует? Вдруг оценит теплоту родителя? Вдруг поймёт, что его тут, снаружи, уже любят и ждут. Ёнмин опять доводит себя до слёз, но Намджун говорит, что это нормально — гормоны шалят. В уголках глаз скапливаются крошечные, такие же, как ещё не рождённый малыш, капельки, не проливаясь наружу. Потому что им тоже рано. — Уверен, что он будет хорошеньким. — А вдруг она? — Ёнмин чувствует отклик в сердце. — Милая, похожая на нас девочка. С носиком Юнги, дерзким взглядом Чимина и моим характером. — Если ты считаешь, что девочка, значит девочка, — нежно говорит Лекси, оглаживая Ёнмина по плечу. — Я тоже ещё до прогнозов знал, кто у меня родится. Не сомневайся в своей интуиции. — Хорошо, — Ёнмин льнёт к Феликсу, утягивая за собой Чимина. Они большой омежьей кучкой жмутся друг к другу, не обращая внимания на неловко застывший энигм. — А вы тут?.. — О, сегодня начнём курс подготовки, — Феликс с робкой улыбкой поддерживает смену темы. — Намджун сказал, что он разработал индивидуальный план лично под меня, чтобы постепенно раскрывать гибридный ген и снизить количество побочных эффектов. У Чонгука, я так понимаю, всё было совсем плохо? — Лихорадка, тремор, галлюцинации, — включается в разговор Юнги. — Но это продлилось недолго. — Мне кажется, Джун хочет избежать именно этой острой фазы, — присоединяется к ним и Чанбин. — Он рассказывал нам, что Чонгук несколько лет был подвержен опытам, поэтому его тело куда лояльнее приняло спонтанную мутацию, а вот Лекси надо подготовить. Они увлечённо принимаются обсуждать будущее Феликса, не обращая внимания на то, что никто из присутствующих не компетентен настолько, чтобы делать громкие заключения. Ёнмину этого не хватало. Он слушает, как Юнги и Чанбин очень серьёзно спорят, и переглядывается с Чимином. Читает по глазам брата собственные мысли, они написаны на лице подобно субтитрам: «Такие самоуверенные идиоты, да?» Ёнмину хочется смеяться. Прыгать от счастья, петь, мурчать. Но он замирает в надёжных объятьях двух самых близких омег и банально молится, чтобы это никогда не кончалось — состояние покоя и полной гармонии.

***

Ёнмин просыпается в холодном поту. Он не помнит, что именно ему снилось, но это «что-то» было пугающим. Пробирающим до костей. Заставляющим сердце пытаться сбежать из костяной клетки. На висках выступает холодный пот, рот искривляется в отвращении, а во рту собирается привкус желчи. — Детка? — Плохой сон, — случайно честно признаётся Ёнмин, когда Юнги подрывается следом и невольно будит Чимина. — Не помню, что приснилось. — Значит, не надо вспоминать, — разумно говорит Чимин, утягивая Ёнмина обратно на постель, в объятья. — Это просто реакция подсознания на стрессовое состояние. «Логично», — думает Ёнмин, вот только у него больше нет поводов волноваться. После осмотра у Намджуна пугающие симптомы не вернулись. Витаминов добавилось, пришлось немного скорректировать диету и пока что исключить секс — не то, чтобы он хотел на самом деле, — но в остальном всё хорошо. Тело больше не ломается, тошнота не возвращается, а настроение настолько хорошее, что уже это пугает. Пожалуй, Ёнмин готов признать только то, что подсознательно он ждёт чего-то плохого, потому что после месяца шаткого настроения и состояния слабо верится в счастливый итог. Хотя это и не итог. И не то чтобы счастливый. Ёнмину до сих пор бывает… не очень. Не плохо, но? Он может проснуться без сил. Может весь день хотеть на ручки и ныть без повода. Может плакать, смеяться и танцевать. Настроение меняется не резко, но оно меняется, и вот это утомляет, когда не знаешь, каким ты проснёшься на следующий день, особенно если ночью снится что-то настолько тревожное, что мозг отказывается запоминать. Намджун говорит, что это гормоны. Чимин находит десяток работающих способов переключить внимание. Юнги утешает. Стоит Ёнмину осознать, какая у них невероятная команда — найти внутри себя баланс получается довольно легко. Главное — сосредоточиться на хорошем, насильно забывать о плохом и окружать себя лишь позитивной информацией и действиями. Правда, у всего есть обратная сторона. Потому что, когда Ёнмин просит поваляться в постели пару лишних часов, звучит почти обыденный вопрос: — Опять плохой сон? Иногда Ёнмин говорит «нет», иногда — «да». Не всегда это честный ответ. Он больше опирается на свои желания, ведь после «нет» его окружают нежнейшей заботой, а после «да» — они чаще ходят на прогулки. Юнги и Чимин без проблем меняют своё расписание, подстраиваясь под состояние Ёнмина: переносят встречи, делегируют задачи другим и в целом выбирают остаться с ним дома. Это неловко. Это приятно. Это… балует. Ёнмин не хочет быть слишком балованным, но отказаться от возможности раствориться в искренней любви сложно. Поэтому он вытягивает Юнги и Чимина в город: погулять в парке, посетить выставку, поужинать в ресторане, потратить баснословные суммы на мелочи. В один из дней — спокойных, комфортных — они бродят по полупустым магазинам торгового центра часов в двенадцать дня. Рассматривают одежду для новорождённых, покупают носочки, штанишки и с десяток кофточек. Ёнмин пищит, какие они милые, игнорируя тихий стук в висках. Он упрямо концентрируется на том, что даже Чимин проникается всем этим фейерверком младенческого безумия. — Смотри, какие платочки, — чуть смущённо зовёт Чимин, показывая на платочек, который кладётся в коляску, — милые, да? — Очень, — Ёнмин соглашается, внутренне посмеиваясь, потому что брат выбрал самые брутальные платочки из всех. Совершенно не подходящие для возможной девочки, но они их всё равно покупают. Потому что у Чимина точно такое же право на будущего ребёнка, как и у Ёнмина. Он — их общий. Про Хану они тоже не забывают. Лишённая внимания Ёнмина в сложный период токсикоза, она стойко приняла все объяснения Юнги. И сейчас просто радуется, когда с ней проводят время: играют, привлекают к готовке, гуляют во дворе, где запускают воздушного змея. Она чудесная малышка и будет самой лучшей сестрой в мире. Ей особенно нравится трогать пока что плоский живот Ёнмина. Смотрит с задумчивым интересом, кусает нижнюю губу и осторожно спрашивает: — А я тоже так появилась? Из животика? — Конечно, детка, — не видит смысла врать Ёнмин, упуская лишь тот момент, что появилась она не из его живота. — И ты была очень тихой и послушной крошкой. Как думаешь, твоя сестричка будет такой же? — А ты думаешь, будет сестричка? Ёнмин в очередной раз прислушивается к себе, а потом сдержано кивает. Говорит: — Я уверен, что будет сестричка. — Тогда я поделюсь с ней всеми своими куклами! — жертвенно говорит Хана, ударяя кулачком в воздух. — И платьями. И, и, и… — И всем, что она попросит? — лукаво спрашивает Ёнмин. — Да! — Хана серьёзно кивает. — Я буду хорошей сестрой. Как Хёни для Юджина. Он даёт ему все-все свои машинки, хотя не всегда хочет делиться со мной. Но братик — это братик. Ёнмин обожает детскую логику. Она такая бесхитростная, простая. Порой жалко, что все они из таких невинных детей выросли в тревожных взрослых, которые даже с самыми близкими не всегда готовы делиться тем, что творится на душе. Чимин вот никогда не делится. Максимум жалуется Юнги и выглядит таким уставшим, что Ёнмину кажется правильным его погладить. Юнги, впрочем, не лучше. Они двое — такие сильные, что хочется быть им под стать. Наверное, именно по этой причине Ёнмин не рассказывает, что один из снов запоминает до мельчайших деталей. Стеклянные глаза Лекси. Кровь. Много крови. И оглушающий крик на фоне. Ёнмин просыпается, задыхаясь, чувствует мокрые дорожки на щеках и очень долго не может восстановить дыхание. Он старается не ворочаться, не двигаться, не задеть Юнги или Чимина, потому что знает — обязательно разбудит. А этого никак нельзя делать. Как и нельзя говорить, что моча меняет цвет, а вместе с ней появляются розоватые выделения. Ёнмин боится, но малодушно смывает следы своего молчания, решая, что это нормально. Ведь организм меняется, да? Рвота тоже была разной и не всегда пенистой, а ничего — прошло. Значит, и сейчас пройдёт. Главное, что боль не возвращается, если не считать лёгких спазмов во сне. «Наверное, из-за снов», — оправдывается перед собой Ёнмин, замазывая синяки под глазами. О повысившейся температуре тоже молчит, но в обход уточняет у Намджуна. Тот убеждает, что это нормально для гибрида, особенно тигра, ведь их тело горячее человеческого. Ёнмин молчит и о другом: что аппетит постепенно пропадает, а головная боль время от времени возвращается. Он боится опять стать проблемным. Не хочет заставлять Юнги и Чимина переживать, поэтому счастливо улыбается, рассуждая о техниках вязания и предлагает съездить в очередной ресторан. Он ведь всё равно ест, да? Не слишком много или охотно, но ест. И голову всё равно отпускает, пусть и приходится подождать пару часов. Тело не ломит, тошноты нет — значит, всё нормально. Малышу просто… надо больше ресурсов и внимания папочки. Отдушиной становится фотография плода и запись сердцебиения, которую Намджун прислал, когда Ёнмин попросил. В некоторые дни он засыпает, слушая, что малыш внутри живота живой. Чимин ловит его за этим однажды и просит поделиться наушником. Юнги, повозившись, подключает ещё одну пару беспроводных и делит их, оставляя Ёнмину его личные. Это настолько умиротворяет и заставляет расслабиться, что в какой-то момент он чуть не прокалывается на хрупкой лжи. — У тебя что, температура? — спрашивает Чимин, поцеловав Ёнмина в лоб. — Какой-то ты горячий, давай померяем… — Так она у меня всё время повышена, — он врёт, не моргнув, но пальцы невольно сжимаются в беспокойстве. — Намджун сказал, что это из-за того, что я гибрид тигра. — Да? — Можешь позвонить ему, — Ёнмин кивает на телефон. — Он подтвердит. И в целом — это ведь правда. Только вот… одно дело, когда температура повышается на полградуса, и совсем другое — когда на полтора. Ёнмин мерял: тридцать семь с половиной, и это не слишком нормально, пусть и в пределах нормы. Но всё-таки раз в пределах, то можно игнорировать. Тем более что температура повышается всего последние пару дней и часто под вечер. Днём её нет. — Ну, ладно, — Чимин хмурится, но верит. — Голова не болит? Не знобит? Ёнмин, кутающийся в пуховое одеяло в июле, невинно отвечает: — Всё отлично. Чимин или хочет верить в его ложь, или слепнет из-за беременности. Но он не задаёт больше смущающих вопросов. Юнги, контролирующий каждый шаг Ёнмина с помощью теней, обмануть сложнее, но даже он тает, когда убеждения подкрепляются поцелуями. Ёнмин думает: «Ещё немного, совсем чуть-чуть». Пройдёт ещё пара дней, и он привыкнет к слабости. Пройдёт неделя, и выделения прекратятся — ведь организм всего лишь адаптируется. Пройдёт месяц, может, два, и он почувствует первые толчки, и все эти кошмары останутся позади. Он справится. Он должен справиться. Потому что, если сорвётся сейчас — это будет означать, что он сломался. «Я не могу сломаться», — упрямо думает Ёнмин, смывая уже красноватые следы. Он игнорирует внезапную слабость и резкий озноб. Прячет ладони в карманы, чтобы не дать Юнги или Чимину увидеть дрожащие пальцы. Вспоминает тот момент, когда проснулся рядом с энигмой и его не вырвало от феромона. — «Это нормально. Нормально, да? Я просто… устал. Просто надо потерпеть.» Просто…

***

Юнги реагирует первым. Было бы странно не учуй вампир крови, но в тот момент, когда Ёнмина беспардонно трясут за плечи и призывают проснуться, в голове звучит лишь одно слово: наконец-то. Голова, наконец-то, не болит. Сны, наконец-то, прекратились. И с десяток других «наконец-то», пронзивших тело и разум. Ёнмину становится легко. Он словно освободился и теперь может вдохнуть полной грудью, воспарить над утомительным миром, но прежде, чем радость успевает захлестнуть вымотавшееся тело, наступает осознание. Приходят ощущения. Влага между ног, судороги, сковывающие таз и ноги, участившееся сердцебиение. Миг, когда всё было хорошо, проходит, швыряя Ёнмина обратно в реальность. — Минни, детка, Ёнмин, чёрт… — Что с ним? — звучит обеспокоенный голос Чимина. — Это что, кровь? — Да, — Юнги напряжён. Ему страшно, действительно страшно, а Ёнмин… он не может даже открыть глаза. Приходится слушать. — Приведи его в чувства, я свяжусь с Намджуном. — Поедешь за ним? — Пойду тенями, — решает Юнги. — Будет быстрее. Судя по звукам — Юнги исчезает в тенях, Чимин несётся в ванную комнату, чтобы набрать воды, а Ёнмин… он слабо стонет, не узнавая свой голос. Хнычет — высоко, жалобно — пугает брата до непривычного крика: — Ёнмин! Нет сил отвечать, потому что всё внутри стремится к поиску положения без боли. В боку колит. Во рту пересыхает. Челюсть немеет. Пальцы не могут сомкнуться на простынях, а грудную клетку сводит от колючего ожога, который подобно неудержимому пламени обжигает сердце. Ёнмину кажется, что он плачет лавой — слёзы рассекают щёки, режут их, а потом раскалёнными каплями падают на простыни. Он чувствует запах — сладковато-медовый, с примесью металлической горечи. Теряет ощущение конечностей и кажется, будто даже хвост не способен пошевелиться. Ёнмин никого не видит, только смазанные силуэты и блуждающие тени. Беспокойный Чимин, чьи уши то напряжённо поднимаются вверх, то испуганно выкручиваются назад. — Минни! Ты слышишь меня? Слышишь?! Голос Чимина кажется далёким, неестественным, чужим. Таким… глухим, что ли? Ёнмин не способен думать, он весь сосредотачивается на том, чтобы не кричать, когда кричать хочется. Между ног горит, низ живота сводит судорогами, а в голове звенит давно отринутая мысль: вот бы всё прекратилось. — Минни! — Чимин не оставляет попыток дозваться. Его голос ломается, прорываясь сквозь вату в ушах и утопая в бездонной пустоте сознания. Ёнмин едва различает, как брат мечется у кровати, а его тигриные ушки прижаты к голове в животном страхе. — Дыши! Просто дыши, понимаешь? Но дышать больно. Каждый вдох — лезвие под рёбра. А внизу… волна тепла, липкого и обильного, заливает бёдра. Запах усиливается — медь, мёд и что-то горькое, совсем незнакомое. Такое странно тошнотворное, но, как назло, именно тогда, когда надо бы — не тошнит. — Юн… Чим… — слоги пытаются сформироваться в полноценные слова, в имена, но губы не слушаются. — Я тут, тут, милый, — ладони Чимина трясутся, судорожно пытаются что-то сделать с тем месивом, что заливает их гнездо, но проигрывают в неравной борьбе. Так Ёнмину кажется, потому что до слуха доносятся короткие, непривычные всхлипы. Их прерывает резкий голос Юнги: — Чимин. Я тут, сейчас Намджун… — Нужны инструменты, — а вот и Намджун. Шумит где-то на фоне. — Я вызвал скорую, — глухо отчитывается Чимин. — Вызвал. Ёнмин кивает, отстранённо думая: правильно. Хоть кто-то должен быть полезным, потому что он принёс в их отношения только проблемы. Не смог справиться с беременностью, не смог удержать в теле плод, не смог… скрыть это кровавое безобразие. Сознание утекает в сторону темноты, но прежде, чем потеряться в ней, забыться, наотмашь бьёт финальное открытие: метка энигмы, временное клеймо, больше не ощущается. Оно уходит так же, как уходит плод из тела, как уходит сам Ёнмин…