Терновый трон

На шестнадцатый день после выкидыша медицинская койка отправляется на склад, а вместо неё в спальне появляется новая кровать. Юнги самому от себя странно, что он считает дни, но двадцать шестое июля поделило их жизнь на «до» и «после». И вот это «после» всё ещё чужеродное и мутное, нуждается в контроле. Пока что получается контролировать лишь течение времени. Ёнмину снимают капельницу, меняют питание — он, наконец-то, соглашается есть нормально, прописывают прогулки на свежем воздухе. С прогулками сложнее всего, но Юнги убеждает себя, что не стоит ждать всего и сразу. Минни позволяет обнимать себя, спать рядом, сам доходит до туалета и обратно — уже хорошо. Чимина тоже вроде бы устраивает медленный прогресс, но Юнги всё равно ловит его в детской Ханы, чтобы после спросить о самочувствии. — Как вы тут? — Юнги присаживается за низкий детский столик и с любопытством смотрит на разрисованные листы бумаги. — Это мы? — Да, — Хана подвигает к Юнги только что законченный рисунок и тыкает во вполне узнаваемые фигуры: — Ты, папа Минни и папа Чимини. Наш дом и фонтан, который перед входом. Красиво? — Очень, детка, — Юнги с интересом рассматривает картинку, невольно замечая, что карандаши и маркеры использованы яркие, что все три фигуры равны, но силуэт Ёнмина неуловимо больше остальных. Он читал, что так дети выделяют главного родителя. — Скучаешь по папе Минни? — Угу, — Хана тяжело вздыхает, — он заболел? Это из-за сестрички в животике? Чимин гулко сглатывает, переглядываясь с Юнги. Они знают, что Ёнмин рассказывал малышке, что у неё будет сестричка, но… теперь надо как-то… не рассказывать же пятилетнему ребёнку о смерти? — Сестричка, м-м, — Чимин нервно ёрзает на месте, взволнованно покачивая хвостом. — Она оказалась очень своенравная, Хана. — Это как? — Хана откладывает карандашик, который держала в руке, в сторону и теперь подпирает двумя кулачками голову. Смотрит на них с Чимином, по-детски открыто ожидает объяснения. — Она раскапризничалась, — находит слова Юнги, пока Чимин отбивает пальцами по столу рваный ритм, — как иногда ведёт себя Юджин, когда ему не хватает внимания. — Плачет и топает ножками? — Типа того, — криво улыбается Чимин, кажется, понимая, куда ведёт Юнги, потому что подхватывает: — Она, эм, решила, что появляться на свет слишком рано, поэтому нам надо будет немного подождать. — Сколько? — Хана любопытно наклоняет голову. — Юджину обычно надо пару часов, чтобы успокоиться. Юнги чувствует себя как в игре «сапёр», и прямо сейчас они оба застыли перед клетками, которые горят красным, предупреждая, что всё поле вокруг заминировано. — Боюсь, твоей сестричке понадобиться больше времени, — неловко говорит Чимин, избегая детского взгляда. — Мы не знаем сколько, но… — Она появится, когда сама решит, что готова, — с опаской добавляет Юнги. — Может, ей понадобится несколько лет. — Ох, — Хана совсем по-взрослому вздыхает. — Я тогда буду ещё старше… — И будешь её защищать, — ловко подсказывает Чимин. — Сможешь, м, носить её на руках прямо как папа Минни, а сейчас ты бы не удержала её. Хана серьёзно задумывается, сводя бровки на переносице. Что творится в её маленькой смышлёной голове? Юнги не отказался бы узнать. — Ну ладно, — с сомнением тянет Хана. — Иногда девочкам, особенно омегам, можно опаздывать. Так говорит дядя Феликс. Юнги незаметно выдыхает, буквально чувствуя, как жар из-за волнения сходит на нет. Судя по тому, как вздымается грудная клетка Чимина, — он находится в схожем состоянии. Перешагнув через хрупкую тему и вернувшись к рисованию, Хана первой начинает увлечённо рассказывать про подружку из детского садика. Она рисует — всё так же ярко и свободно, и улыбается, покачивая ножками. Юнги беспокоится, что этот разговор может как-то повлиять на малышку, поэтому отдаёт мысленный приказ нянечкам, чтобы они проследили за её состоянием. Закончив проводить время с Ханой, Юнги с Чимином уходят, потискав и поцеловав крошку напоследок. Только когда дверь закрывается, а они перемещаются в кабинет, вместо фальшивой радости на лице проступает безысходная усталость. Чимин первым прижимается лбом к плечу Юнги. — Ты как? — Не очень, — признаётся Чимин. — Это так тяжело, не понимаю, почему. Беременным был не я, выкидыш случился не со мной, но вот тут, — он касается грудной клетки, — очень больно. Постоянно. Юнги подхватывает Чимина на руки, что делает крайне редко, потому что обычно омега не позволяет таскать себя как принцессу. Но сейчас не сопротивляется: обхватывает руками шею, вжимается лицом в сгиб плеча, шумно выдыхает. Позволяет сесть вместе с собой на диван и начать укачивать. Юнги не знает всего, у него не хватает времени проконсультироваться с психологом, чтобы понять, как правильно поддерживать, но основное интуитивно улавливает. — Дело не в том, у кого конкретно случился выкидыш, Чимин, — тихо говорит Юнги, прижимаясь губами к горячему виску, — потому что это всё случилось в первую очередь с нашей семьёй. Чимин задушено выдыхает. Ёрзает в руках, подбирая удобное положение, а потом разбито спрашивает: — Думаешь, причина не в том, что я чувствую боль Ёнмина, как свою, из-за… эксперимента Ханыль? Юнги отстраняется — ровно настолько, чтобы заглянуть Чимину в глаза, и твёрдо говорит: — Чимин, посмотри на меня. Он продолжает поглаживать вдоль спины и слабо укачивать. Не останавливает феромон, который сгущается в желании утешить душевно раненую омегу, наклоняется для ещё одного лёгкого поцелуя в висок и спокойно ждёт. Ждёт, когда Чимин поднимет глаза, а после видит — в них плещется безысходная усталость, смешанная с сомнением. — Ты чувствуешь боль Ёнмина, потому что он твой брат, — уверенно говорит Юнги, не позволяя голосу срываться. — Потому что вы росли вместе, потому что ты поддерживал его на протяжении всей жизни и потому что ты понимаешь его лучше себя. Не важно, что закладывала в вас Ханыль. Мы оба знаем, что развитие не линейное, и каждое решение, каждый выбор приводит к не всегда ожидаемому результату. Юнги проводит большим пальцем по скуле Чимина, видит, что тот хочет возразить — по дёрнувшимся губам — но не даёт: — Да, она заложила определённые установки в ваш генетический код, но всё, что я вижу — это лишь ваше безусловное принятие друг друга. Отсутствие ревности и стремления соревноваться. Но остальное? Ваши эмоции — они настоящие. — Откуда ты знаешь? — голос Чимина хриплый, сдавленный. — Как ты можешь быть уверенным, что… что я не всего лишь отражение его чувств? — Ниоткуда, — Юнги пожимает плечами, и в этом жесте столько усталой честности, что Чимин замирает. — Я не знаю, Чимини. И никто не знает. Но я смотрю на тебя — не на документы, где задокументировано ваше развитие, а на тебя в моих руках — и вижу отдельного человека. Ты злишься, боишься, сомневаешься. Ты переживаешь и прямо сейчас сидишь у меня на руках, позволяя себя укачивать, хотя терпеть не можешь, когда я с тобой нянчусь. Чимин слабо усмехается — первый проблеск чего-то тёплого за весь разговор. Он лениво тянет: — Может, ты нянчишься со мной, потому что этого хочет Ёнмин. — Ну серьёзно, Чимин, — Юнги посмеивается, расслабляясь, — вы же разные люди, а не одна, разделённая пополам клетка. Ты просто устал и хочешь, чтобы тебя поддержали. Не потому что этого хочет Ёнмин — он вообще хочет, чтобы от него все отстали. Вы очень близки, это факт, возможно, неестественно близки, но… это делает вас особенными и только. Чимин молчит. Его дыхание выравнивается, плечи чуть опускаются, а голова прижимается к груди. Омежий феромон тоже успокаивается, переставая взволнованно колебаться и давить запах энигмы. В кабинете повисает тишина, разбиваемая лишь тиканьем часов. — Я устал, — наконец признаёт Чимин. — Очень устал, Юнги. — Я знаю, — Юнги прижимается губами к виску, задерживаясь на горячей коже. — Я тоже устал. Мы все устали. Но мы справимся, потому что мы вместе, да? Каждый из нас принял решение быть вместе друг с другом и, как ты недавно сказал, — раз это наш выбор, то и все ошибки, которые происходят в отношениях, тоже наш выбор. — Мои же слова против меня, — Чимин шумно выдыхает, утыкаясь носом в шею Юнги. Он затихает, вяло покачивает хвостом, задевает краем тигриного уха линию челюсти. Выдыхает ещё раз — протяжнее. — Я люблю Минни. Люблю. И… я не хочу думать, что мне не дали права выбрать эту любовь. — Ты сам выбрал любить, — соглашается Юнги, крепче прижимая Чимина к себе. — И его, и меня, и себя. Чимин судорожно выдыхает, вяло дёргается и прячется в надёжных объятьях Юнги. Пытается стать меньше, пытается расслабиться и раствориться в успокаивающем феромоне энигмы. И, кажется, у него это получается. Мало-помалу, так же неторопливо, как и Ёнмин, он подбирает правильную комбинацию чувств внутри себя и восстанавливает пошатнувшееся равновесие. По крайней мере, Юнги хочет в это верить. Возможно, он опять додумывает. Возможно, вновь решает за других. Может быть что угодно, поэтому Юнги не торопится соглашаться с мысленными выводами — ищет подтверждение в действиях и слабых сигналах запаха. — Ты… — начинает было Чимин, сжимая пальцы на груди и комкая домашнюю футболку. — Ладно, не важно. — Важно, — реагирует Юнги и мягко поднимает подбородок Чимина. — Что тебя волнует? Чимин поджимает губы и уводит взгляд в сторону. Беспокойно замирает, покачивает ушами и словно спорит сам с собой. По лицу легко читаются яркие эмоции: как он не соглашается, как сдаётся и как вновь рьяно отстаивает неясную позицию. Юнги перебирает в голове возможные темы — что так сильно беспокоит Чимина, но нет ни одной идеи. Самое основное они же обсудили? — Ладно, — Чимин выдыхает, окончательно проигрывая сам себе в выматывающей мысленной борьбе. Нехотя стекает с колен на диван, устраиваясь рядом, наклоняется вперёд, стыдливо закрывая ладонями руки и на грани слышимости выдыхает вопрос: — Ты воспринимаешь меня как омегу? Юнги рад, что Чимин не видит его лица — а может, и нет — потому что не может совладать с удивлением. Он и забыл, что в документах Чимин был помечен как «псевдо-альфа». Не то чтобы не счёл это важным, просто… — Я воспринимаю тебя как равного партнёра, Чимин, — Юнги разворачивается всем телом и мягко берёт его за руку, отнимая её от лица. Перебирает пальцы, прокручивает помолвочное колечко, массируя внутреннюю сторону ладони. — А Минни? Он не равный? — И он равный, — без запинки говорит Юнги. — И тут можно было бы удариться в философское рассуждение вашей равности, но разве это имеет смысл? — Я не знаю, — Чимин удручённо убирает вторую ладонь от лица, открывая вид на красные от стыда щёки. — Я… без понятия, что хочу услышать. Наверное, правду. Правду… Юнги задумчиво прикрывает глаза, вспоминая, что он сам подумал о Чимине, когда увидел эту строчку про формирование повадок альфы в генах омеги. Он точно не был разочарован, как и не был безумно счастлив. Пожалуй, это была единственная информация, которую он принял как нечто должное — как подтверждение того, что все они уже и так знали. — Ты сильный, независимый и самодостаточный, — принимается перечислять Юнги, делая голос нежным и успокаивающим. — Но в то же время ты ранимый и ласковый. Если ты хочешь услышать, как мой энигма воспринимает тебя, то для меня ты всегда был омегой. Невероятно исключительным, непохожим на других, но тем, кого я выбрал и кого хочу защищать. Кого буду защищать несмотря ни на что. Плечи Чимина плавно опускаются, словно с них снимают невидимый груз. Он сам вяло покачивается, встряхивает головой, позволяет ушам опасть в разные стороны, чем показывает крайнюю степень усталости — намного более сильную, чем ту, которую озвучил совсем недавно. Шепчет: — Спасибо. Приваливается к боку, опускает голову на плечо. Закрывает глаза, выдыхает, переплетает свои пальцы с пальцами Юнги. Молчит так долго, что создаётся впечатление, будто он уснул, но когда Юнги уже хочет мягко уложить Чимина на диван и выискивает через тени, где бы стянуть одеяло, звучит спокойное: — Пора к Минни, да? Уже время ужина. — Я могу пойти один, — тихо предлагает Юнги. — А ты поспишь тут. Отдохнёшь от… — Нет, — перебивает Чимин, выпрямляясь. Проводит ладонями по лицу, прогоняя остатки слабости. — Он ест лучше, когда мы рядом. Ты же заметил? — Заметил, — нет смысла спорить, — но… — Всё нормально, — коротко улыбается Чимин. — Я справлюсь, — хмыкает. — Да и с чем тут справляться? Я хочу быть рядом с Минни, хочу вновь увидеть его улыбку. Я… не испытываю к нему негативных чувств. — А к себе? — А с собой я ещё разбираюсь, — улыбка Чимина становится кривой, но не брезгливой. — И ты мне в этом сильно помогаешь. Так что, Юнги, идём. Чимин поднимается первым с дивана и протягивает Юнги руку, предлагая за неё схватиться. Он не использует её как рычаг, встаёт сам, но переплетает их пальцы, делая прикосновение весомым. Вместе они выходят из кабинета и так же вместе заходят в спальню.

***

Ёнмин сидит на новой кровати, прислонившись спиной к изголовью. Его глаза закрыты, грудь мирно вздымается, и сейчас он выглядит лучше, чем даже три дня назад, но всё равно дико непривычно. Ёнмин тихий, блеклый, пропитанный отчаяньем и слабостью. Он похудел — скинул не меньше десяти килограммов — и кажется таким хрупким, что Юнги порой боязно касаться запястий. Вдруг сломает? Когда они заходят в спальню вместе с тележкой с едой, Ёнмин поворачивает голову в их сторону. Смотрит без капли интереса, просто следит за каждым движением. Его уши тоже повёрнуты к ним — он явно слышал приближающиеся шаги. Юнги до последнего ждёт, что вот сейчас Минни слабо улыбнётся, скажет что-то несущественное, но хотя бы… скажет. Но, увы, он молчит. Не двигается, когда Чимин садится справа, а Юнги — слева. Не интересуется, что на ужин — просто берёт тарелку дрожащими руками и молча ест. Юнги проглатывает вздох и скользит взглядом по комнате. Замечает приоткрытую дверь в ванную комнату, поменявшие положение тапочки и потревоженную стопку документов об эксперименте Ханыль. Они с Чимином решили оставить её на тумбочке вчера, без особой надежды, что Ёнмин будет читать, но, судя по тому, как из папок торчат листы бумаги, их как минимум перелистывали. Сердце пропускает удар. Юнги ничего не говорит, пережёвывает кусочек мяса и, поколебавшись, опускает ладонь на коленку Минни поверх тонкого одеяла. Ловит вопросительный взгляд Чимина и коротко кивает на тумбочку. Ёнмин замечает их переглядки, чувствует прикосновение, но ничего не делает. Разве что замирает на секунду, а потом продолжает есть — чуть более оживлённо, чем до этого. Или Юнги опять додумывает? Как бы хотелось, чтобы нет — чтобы Ёнмин на самом деле постепенно выходил из своего вязкого депрессивного состояния. Юнги до зубного скрежета хочет знать, как ещё можно помочь, что сделать и где поддержать, но Намджун говорит, что их действий более чем достаточно. Он убеждает: «Ёнмину надо примириться с потерей, он не глупый и прекрасно осознаёт своё состояние. Вам просто надо быть рядом». Просто это «рядом» тянется маленькую вечность. В один день может быть всё тихо — они ложатся спать, сплетаясь в привычный клубок, а в другой Ёнмин сжимается в калачик, всем своим видом показывая, что не нуждается в их прикосновениях и присутствии. В один день они с Чимином могут тихо рассказывать последние новости и улавливать слабую, но реакцию — покачивание ушей, хвоста, микроулыбку, а в другой — укачивать Ёнмина в руках, стирая слёзы и помогая унять беззвучную истерику. Юнги ждёт, когда наступит тот самый день, когда всё сдвинется с застывшей точки. Не для себя — он готов поддерживать Ёнмина и Чимина столько, сколько требуется, но для них… для них он хочет найти способ уничтожить боль. Усталость плотными канатами пытается сковать тело и разум, но Юнги уже научился их сбрасывать. Он находит для себя приемлемый ритм. Постепенно возвращается к работе — тратит на неё не больше трёх часов в день с девяти до одиннадцати утра. Разбирает документацию после вмешательства Чанбина и с удивлением обнаруживает, что тот справился не так и плохо: бюджет не убит, встречи либо перенесены с объяснением причин, либо проведены с наилучшим исходом. Юнги даже находит время, чтобы позвонить и сказать спасибо, а ещё — запоздало поздравить с прошедшим днём рождения. Слышит в ответ: — Отблагодаришь меня, когда я обращу Феликса и кто-то будет должен присматривать за моим бизнесом. — Без проблем, Бинни. — Так, — Чанбин сурово откашливается. — Так меня может называть только мой муж. — Да-да, — смеётся Юнги и заканчивает разговор. Около двенадцати часов дня он обычно возвращается домой, чтобы пообедать вместе. Потом Ёнмин укладывается спать в одиночестве, а они с Чимином проводят время вдвоём: разговаривают, спаррингуются, играют с Ханой или прогуливаются по двору. В три наступает время очередного приёма пищи, и тут как повезёт. Иногда Ёнмин отказывается, жестом выгоняя их из спальни, а иногда соглашается и через раз приваливается к плечу одного из них, расслабляясь. Изменения обрушиваются на них с Чимином спонтанно, можно даже сказать, пугая. На двадцатый день с выкидыша они просыпаются от шума воды. Юнги встревоженно соскакивает с кровати, осоловело осматриваясь, и замечает тонкую полоску света под дверью в ванную комнату. Он тянется толкнуть Чимина, но тот сам просыпается. — Что случилось? — Юнги молча указывает на свет. — Проверишь? Юнги пользуется тенями, осторожно подкрадываясь к моющемуся Ёнмину. Добирается до задёрнутой шторкой душевой кабины и слышит тихие всхлипы. В первый момент хочется ворваться в ванную и обнять, но во второй приходит понимание, что… Минни впервые плачет со звуком, пусть и скрывается в душе. Он смотрит в глаза Чимину и шепчет: — Думаю, нам стоит подождать, когда он выйдет. Чимин молча соглашается, опускаясь обратно на постель и не сводя взгляда с двери. Юнги видит, как его пальцы комкают край простыни — омега сдерживается, чтобы не сорваться к брату. Когда звучит щелчок замка, они не пытаются притвориться спящими, открыто показывают Ёнмину, что ждут его, а потом охотно принимают в объятья. Чимин тянется первым — прижимает к себе, позволяя продолжить плакать, а Юнги защищает со спины. Они засыпают тревожным, неровным сном — все трое — и просыпаются всё также тесно переплетаясь. После этой ночи Ёнмин начинает проявлять больше активности: гуляет по дому, переодевается, выбирает, что есть. Он продолжает молчать, отдавая предпочтение общению жестами или скупыми фразами, но… Юнги этому тихо радуется. Видит, что Чимин тоже облегчённо выдыхает, наблюдая за осторожными шажками брата. Они оба выпытывают у Намджуна, всё ли идёт нормально, успокаиваясь только, когда слышат его мнение: — Боль от потери будет с Ёнмином ещё долго, но он действительно восстанавливается. Не торопитесь, не спешите и будьте рядом. Это нормально, если сейчас ему станет лучше, но потом он опять скатится в депрессивный эпизод. Несколько месяцев его будет раскачивать из одного состояния в другое. Вам главное… — Быть рядом, — заучено говорят Юнги и Чимин. Эта фраза уже стала их кредо, не иначе. Юнги хлопает Джуна по плечу и благодарит: — Без тебя мы бы точно не справились. Спасибо. — Не за что, — Намджун тепло улыбается, а потом ехидно хмыкает: — Благодаря вам я записался на дополнительное обучение. — На кого? — Чимин удивлённо выгибает бровь. — Перинатального психолога, — Намджун небрежно поправляет рукава пиджака. — Подумал, что у нас впереди будет достаточно беременностей, и все их буду вести я. Дополнительная квалификация не помешает. Чимин поражённо открывает рот, прикрывая ладонью, пока Юнги дружелюбно посмеивается. Кто бы мог подумать, конечно, куда их завернёт вся эта ситуация. Они расстаются на позитивной ноте, ненавязчиво интересуясь, как там Феликс. — Неплохо, — Намджун задумчиво кивает. — Трансмутация немного затянулась, но это было в моих прогнозах. Думаю, ещё пару дней, и Чанбин сможет забрать своего мужа домой. Он с вами делился, что хочет сразу же перейти к обращению Феликса в сигму? — Это не опасно? — хмурясь, спрашивает Чимин. — Насколько я помню, с Чонгуком ты не торопился. — С Чонгуком и ситуация была другая, — Намджун складывает руки на груди, погружаясь в воспоминания. — Тело Гука подвергалось экспериментам слишком долго, и там обращение могло… истощить оставшиеся ресурсы. В случае же Феликса всё скорее наоборот. Когда он обратится в сигму, то организм проще примет гибридное пробуждение и легче адаптируется к новой форме. Мы долго разбирали этот вариант и в итоге пришли к выводу, что тянуть не стоит. В любой другой ситуации Юнги сразу же начал бы примеряться по срокам, но сейчас, учитывая состояние Ёнмина, он в последнюю очередь думает, когда его омеги смогут стать сигмами. Этот вопрос теряет свою значимость на фоне общего благополучия их семьи. После разговора с Намджуном они с Чимином невольно выдыхают. Продолжают жить в налаженном ритме — Ёнмин — работа — дом — Ёнмин — и примиряются с меняющимся в груди напряжением. Они встречают и хорошие, и плохие дни, отдавая отчёт, что всё это часть одного большого процесса восстановления. И они с этим процессом справятся.

***

На двадцать пятый день с выкидыша Юнги заставляет себя перестать считать, потому что это не помогает. Да, он контролирует количество дней, может измерять состояние Ёнмина в цифрах, но всё это ломается под давлением всего одного непредсказуемого события. Приезжает Джин. Омега врывается в их дом, игнорируя вассалов, которые не способны остановить беременного, шумно фыркает, отмахивается от слов Юнги и громко кричит: — Минни! — Джин, слушай… — Чимин пытается действовать миролюбиво и спокойно, но хвост выдаёт — рассекает воздух до опасного свиста. — Ему нужен покой и тишина. Намджун… — Намджун может подавиться своими умными речами, — цокает Джин, упирая руки в бока. Его живот прилично выпирает, помогая освободить дорогу к лестнице на второй этаж. — Чимин, я не буду к нему лезть или пытаться разговорить. Просто посижу рядом. Могу даже под дверью. Если Ёнмин захочет выйти ко мне — хорошо. Если нет — я сам съем все персики и уйду. Мне просто надо увидеть его и всё. Только когда Джин говорит про персики, Юнги замечает в его руках накрытую белоснежной салфеткой корзинку. Он уже открывает рот, чтобы поймать омегу на расхождении желаний, как слышит хлопок двери и тихие шаги. Они все, не сговариваясь, оборачиваются, в тайне ожидая увидеть Ёнмина. Звук шагов приближается, а потом к ним действительно выходит Ёнмин. Бледный, осунувшийся, в футболке Юнги, пижамных штанах Чимина и накинутом на плечи халате. Он устало смотрит на каждого из них — не в глаза, взгляд скользит по краю челюсти, а потом крайне тихо говорит: — Привет, Джин. — Минни… — Джин судорожно выдыхает, хватается ладошкой за живот, но быстро берёт себя в руки. Нервно улыбнувшись, шутит: — Это точно ты или твой призрак? Ёнмин растерянно моргает, а потом неловко пропускает смешок. Сердце Юнги, кажется, пропускает не меньше трёх ударов. Чимин, судя по схлынувшей от лица крови, вообще готов слиться с цветом стен, чтобы не спугнуть редкий момент. — Пока не знаю, — выдавливает Ёнмин, осторожно спускаясь вниз. Он держится за перила, смотрит под ноги и беззвучно считает ступеньки. Остановившись рядом с Джином, тяжело вздыхает. — Наверное, я застыл где-то между. Джин бережно гладит Ёнмина от плеча вдоль руки. Смотрит без жалости, но с очевидным оттенком беспокойства. Без слов убирает салфетку с корзинки и показывает, что в ней не только персики, но и пирожки, и сладости. Спросить что-то не успевает, потому что Ёнмин говорит первым, оглянувшись на Юнги с Чимином: — Попьём чая? На веранде. Сегодня, кажется, неплохая погода. Юнги уверен, что если бы погода была плохая, то он лично разогнал бы все облака и заставил дождь прекратить литься. Чимин бы помог справиться быстрее. Благо на улице солнечно, а вассалы обустраивают место для чаепития минут за пятнадцать. Они вчетвером рассаживаются по местам — в плетёные кресла с мягкой обивкой, и неловко застывают, не зная, что говорить. Ёнмин кусает булочку, Чимин замирает с чашкой в руках, Джин нарезает персик, а Юнги… Юнги пытается осознать, что всё это не сон. Он внимательно смотрит на исхудавшего Минни, со скорбью замечая, как сильно выпирают острые ключицы — они и до выкидыша были видны, но не подчёркивали болезненное состояние омеги. — Как дела в Консерватории? — первым нарушает тишину Ёнмин, запив булочку чаем. — Юнги с Чимином рассказывают мне о подготовке к балу, но ты же занимаешься не только этим? — Да, — Джин с явным облегчением улыбается. Раскладывает дольки персика на тарелке и подталкивает угощение в сторону Ёнмина. — В целом всё в порядке, можно даже сказать хорошо. Пару раз Консерваторию арендовали для концерта — выступали очень хорошие ребята, записал их данные, подумал, что лишним не будет. Проводились свадьбы, дни рождения с частными балами… Джин рассказывает, с каждым новым словом откапывая в воспоминаниях новую информацию. Он старается разбавлять рассказ лёгкими шутками, но Юнги видит, что нет-нет, а губы подрагивают, изгибаясь в грустной улыбке. Иногда Ёнмин что-то уточняет — про коллег, клиентов, поставки; иногда просто кивает, ускользая взглядом в сторону. Чаще молчит, кивая или покачивая головой на прямые вопросы, где надо отвечать только «да» или «нет». Юнги всё боится, что Джин спросит про самочувствие, про выкидыш или про будущее — будет ли Ёнмин возвращаться в Консерваторию, но омега ведёт себя невероятно тактично. Закончив с делами, он переключается на житейские истории: как подвернул лодыжку и Хосок носил его на руках, как они оба чуть не сожгли завтрак, потому что забыли о включённой плите. Ни слова о детях или о подготовке к родам. — Понятно, — выдыхает Ёнмин, когда у Джина иссякают слова, пирожки заканчиваются, а в корзинке остаются только конфеты и печенье. — Спасибо, что пришёл. — Мне стоило предупредить, — кается Джин, морщась и опуская ладонь на низ живота. Заметив обеспокоенный взгляд Минни, поколебавшись, поясняет: — Толкается. — Можно?.. Ёнмин неловко пытается пододвинуться к Джину вместе с креслом, но сил не хватает. Юнги и Чимин реагируют моментально, помогая, после чего опускаются обратно на свои места. Они напряжённо смотрят за маленькой ладошкой, которая опускается на Джинов живот. Замечают лёгкую дрожь, реагируют на импульсивно отпрянувшие пальцы, тут же прижавшиеся обратно. — Не больно? — Не всегда, — честно выдыхает Джин. — Иногда он попадает точно по мочевому пузырю, и это не слишком приятно, скажем так. Но в остальном… — Это похоже на рыбку, которая проводит хвостиком по воде, — с печальной улыбкой сравнивает Ёнмин. — Ты сказал «он»? Намджун подтвердил, что мальчик? — Да, — Юнги замечает, что Джин отвечает очень осторожно, будто боясь сказать нечто… травмирующее? — Пока что он очень спокойный и начинает толкаться только если я долго сижу. Ёнмин с короткой задержкой кивает и невольно опускает ладонь на свой плоский живот. Юнги от этого больно. Он чувствует, как глаза жжёт от неприятных слёз, на ощупь нащупывает руку Чимина и переплетает с ним пальцы. — Думали над именем? — тихо спрашивает Ёнмин, продолжая смотреть только на живот и явно не собираясь отвлекаться на что-то ещё. Джин бросает взволнованный взгляд на Юнги с Чимином, как бы спрашивая: «Всё нормально? Я могу говорить?». И честно? Юнги не знает. Но он верит Минни, верит, что тот не стал бы причинять себе боль, спрашивая то, о чём не готов услышать, поэтому кивает, поощряя ответ. — Думаем между Сонён и Чунъён. — Красивые варианты, — тепло улыбается Ёнмин, чуть меняя положение ладони, словно пытаясь угнаться за движением малыша. — «Доброта» или «Талантливый», — замолкает, выдыхает, добавляет: — С фамилией Чон имя Сонён звучит лучше. — Мы тоже так подумали. Ёнмин оглаживает живот в последний раз и медленно отнимает руку. Смотрит на ладонь долгую минуту, прежде чем опустить её на коленку и закрыть глаза. Он тоже видит кровь на пальцах? Чувствует холод покинувшей его жизни? Почему-то Юнги кажется, что да, и ему безумно, бесконечно жаль, что его омеге приходится проходить через это. Джин растерянно переводит взгляд с Ёнмина на Чимина и Юнги, а потом смотрит в сторону — на покачивающиеся деревья. Над столом повисает тишина — не сказать, что неловкая или напряжённая. Она просто есть, потому что все слова уже сказаны и как будто им не о чем больше говорить, но Ёнмин снова берёт всё в свои слабые руки. Роняет уставшее: — Ты прости, но этот летний бал я пропущу. — О, — Джин моргает. Проглатывает первый, наверняка не очень тактичный ответ, и говорит: — Хорошо. Мы с Тэхёном всё проведём. Не переживай. — Уверен, вы справитесь, — кивает Ёнмин. — А с сентября… у тебя будет седьмой, восьмой месяц? — Седьмой. — Отлично, — пальцы Ёнмина нервно комкают ткань халата. — Я начну возвращаться к работе. Нет смысла сидеть в четырёх стенах. Так что… передашь мне дела и уйдёшь в декретный отпуск. Юнги дёргает хвостом, переглядываясь с Чимином. Они не могут ему запретить выходить из дома или возвращаться на работу, но… не рано ли? — Ты уверен? — мягко спрашивает Джин, подаваясь вперёд и опуская ладонь на ладонь Ёнмина. — Тебе не обязательно торопиться. — Я не тороплюсь, — Ёнмин робко встречает нежный взгляд Джина. — Правда, я не тороплюсь. У меня всё равно останется Тэхён на подхвате, Чимин и Юнги всегда рядом. У меня так много поддержки, что… если я не справлюсь, значит, не справлюсь. Но и лежать на постели я больше не могу. Ёнмин говорит Джину, но Юнги понимает, что слова обращены в том числе и к ним с Чимином. Намджун, кажется, рассказывал о чём-то подобном на одной из многочисленных встреч: что порой проще рассказывать о своих планах кому-то другому, чем транслировать слова близким, которые находятся рядом. — Хорошо, милый, — Джин сжимает слабые пальцы Ёнмина. — Я доверюсь тебе. Подготовлю всё к твоему возвращению. — Только без сюрприз-вечеринок, идёт? — И не думал. Джин и Ёнмин встречаются взглядами и одновременно хихикают. Юнги не обманывается, а может, просто боится надеяться, что всё постепенно возвращается на круги своя. Конечно, как прежде не будет — они все изменились, но искренне верит, что их отношения станут только крепче. — Что же, — Джин прочищает горло, — тогда я пойду. Меня можно не провожать, где выход помню. Минни… — Всё будет хорошо, Джин, — мгновенно реагирует Ёнмин. — Спасибо, что приехал навестить. Скажешь всем, что… не знаю. Что-нибудь, чтобы они не переживали? — Скажу, — Джин поднимается с плетёного кресла и перед тем, как уйти, сжимает плечо Ёнмина, ненавязчиво поддерживая. — Ты можешь позвонить мне в любое время, а если звонка недостаточно, то двери моего дома открыты для тебя в любое время дня и ночи. Договорились? — Договорились. Юнги пытается найти в Ёнмине признаки утомления от долгого прощания, но за общей усталостью не различить другие оттенки. Сокджин уходит — его сопровождает вассал, а они остаются сидеть на веранде. Чтобы хоть как-то занять руки и, вероятно, отвлечься от мыслей, Чимин разливает им чай по новой. Достаёт остатки сладостей — конфеты и печенье, стряхивает крошки со стола, поправляет вазу с цветами, которая стоит по центру. Его суетливые движения не напрягают, но определённо привлекают внимание Ёнмина. Котёнок внимательно следит за двигающимися пальцами и неуверенно улыбается. Ничего не говорит. Ждёт, что они начнут первыми? У Юнги в голове слишком много вопросов, и выбрать один просто не получается. Он хочет спросить о самочувствии, вот только зачем? И так ясно, что Ёнмин вымотан. Хочет уточнить, нужно ли ему что-то ещё, вот только не знает, как задать вопрос. Юнги перебирает варианты, отсеивая один за одним, и останавливается на самом, пожалуй, глупом: — Не замёрз? Ёнмин от удивления смотрит прямо на Юнги. Приоткрывает рот, облизывает губы и покачивает головой, отвечая: — Не особо, — скользит ладонью к шее, чтобы смахнуть мурашки, и сам переводит тему: — Ты не против насчёт Консерватории? — Если ты уверен, что готов, то как я могу быть против? — Юнги пожимает плечами, подстраиваясь под необходимость делать вид, что всё в порядке. Они почти месяц не говорили о случившемся, могут не говорить столько же. Лишь бы… лишь бы просто говорили. — А ты? — это Ёнмин спрашивает уже у брата. — Я согласен с Юнги, — Чимин беспокойно закидывает ногу на ногу. — Но мне будет спокойнее, если мы сможем отвозить и забирать тебя. «Как раньше» не звучит, но отчётливо повисает в воздухе. — Я не против, — быстро соглашается Ёнмин, ёрзая на месте. — На самом деле сам хотел попросить. Мне… мне тоже спокойнее, когда вы рядом. Спасибо. — Не за что, Минни, — с нежностью, которая сквозит в каждом звуке, отвечает Чимин. Он закидывает хвост на колени, хватается за кончик и нервно мнёт шерсть. Собирается с духом, — понимает Юнги, и вместе с Ёнмином ждёт, о чём сейчас пойдёт речь. — Минни, я… я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя. И сколько бы времени ни прошло, что бы ни случилось, что бы мы оба ни узнали — это не поменяется. Юнги видит, как в глазах близнецов собираются слёзы, но ни один из них не торопится проливать их. Сердце разрывается от сострадания, всё внутри рвётся утешать омег, но приходится оставаться на месте. Сейчас Юнги лишний. — Ты мой любимый брат, и я всегда буду на твоей стороне, — с дрожью в голосе продолжает Чимин, смотря куда угодно, но не на брата. — И если… если тебе проще делать вид, что… что ничего не… — Мне не проще, — рвано перебивает Ёнмин, подаваясь вперёд, — и одновременно с этим же легче. Я… просто подождите ещё немного, ладно? — Столько, сколько потребуется, — хрипло отзывается Юнги, пока Чимин кивает. — Не спеши, котёнок, у тебя есть всё время мира. И именно эти слова добивают Ёнмина. Он судорожно смахивает тыльной стороной ладони слёзы, поджимает дрожащие губы и отворачивается. Ёрзает на месте, беспокойно покачивает ушами, а потом, словно сдавшись, поднимается с места, чтобы упасть в руки Юнги и потянуться к Чимину. Он прижимается к ним, растворяется в них, успокаивается. Шумно вдыхает смесь феромонов, переставая бороться с нахлынувшими чувствами, и отпускает слёзы — позволяет им градом скатиться по щекам и намочить одежду. — Мы со всем справимся, милый, — шепчет Юнги, искренне веря своим же словам. Чимин рядом согласно мурчит, покрывая лицо брата короткими поцелуями, избегая лишь губы. — Однажды всё снова будет хорошо. — Да, — всхлипывая, соглашается Ёнмин. — Спасибо. Спасибо…

***

— Я хочу добавить её в семейный склеп, — говорит Ёнмин спустя неделю после визита Джина. Он просыпается раньше них с Чимином, моется в душе, а потом подбирает три чёрных комплекта. Не одевается сам, прежде достаёт миниатюрную урну для праха, ставит её на прикроватный столик и говорит вот это: — Хочу, чтобы… она же может быть среди семьи? — Конечно, — Юнги реагирует первым. Садится на кровати, опуская стопы на пол, осторожно обхватывает урну и проводит подушечкой большого пальца по выгравированному имени — «Хаюн». — Сегодня? — Да, — Ёнмин тревожно обхватывает себя руками и взмахивает хвостом. — Если можно. Юнги больно от того, как часто Ёнмин стал сомневаться в своих словах. Раньше он говорил прямо, открыто, а сейчас каждая фраза пронизана волнением, пестрит всевозможными «если можно» и тонет в извиняющемся тоне. Чимин тоже это замечает — они обсуждают за закрытыми дверями кабинета, можно ли помочь ему вернуть уверенность, но приходят к выводу, что… нет. Ничего они не могут. Только, как постоянно твердит Намджун, быть рядом. — Пойдём до завтрака, — решает Чимин, поднимаясь следом за Юнги. — А потом… выпьем за неё по глотку вина? — Да, — Ёнмин судорожно выдыхает, — да… Они молча одеваются, ухаживая друг за другом. Чимин поправляет воротник брату, Юнги застёгивает омегам запонки, а ему помогают завязать галстук. Со стороны они выглядят официально, серьёзно: все трое в строгих костюмах, из-за чего слишком ярко выделяются на летнем фоне сада, двигаясь в сторону склепа. Ёнмин заходит в фамильный склеп Минов первым, Чимин сразу за ним, а Юнги — замыкает короткий строй, невольно оглядываясь вокруг. Конец августа пышет жаром, но кое-где листья начинают желтеть, хотя воздух упрямо продолжает пахнуть свежестью. Не задерживаясь, Юнги ныряет в темноту каменного здания, шумно выдыхая. — Можно где угодно? — тихо спрашивает Ёнмин, и его голос глухо разлетается по пространству. — Хочу рядом с Гёнхи и твоими братьями. Чтобы… чтобы ей не было одиноко. — Ты не ограничен в выборе места, — говорит Юнги, остро чувствуя дежавю. Кажется, когда они приносили сюда урну покойной няни, звучало нечто подобное. — А рядом с ними ей точно будет уютно. Чимин поначалу держится на расстоянии, но, заметив дрогнувшие губы брата, порывисто сближается, обнимая со спины. Одной рукой поддерживает Ёнмина за талию, а другой — под локоток, помогая не уронить урну. В ней, как они оба знают, уже лежит единственная фотография с УЗИ и маленькие носочки, купленные ещё до того, как они узнали, что всё закончится трагедией. — Тогда тут, — Ёнмин подходит к углублению, где уже стоит пять урн и как раз есть место для шестой. Она, как самая маленькая, особенно сильно выделяется на фоне. — Вот так, Хаюн, теперь ты не одна. Тебя… защитят, да? Чимин сглатывает ком, но не плачет. Юнги подходит вплотную сзади, обнимает близнецов, сжимает их и пытается утешить феромоном, зная, что это не сработает. Сейчас они сосредоточены на другом. Стоят перед прошлым, которое навсегда останется в их памяти, думают о будущем. Проходит минута. Пять. Десять. Может, час. Время в склепе течёт иначе. Юнги гладит бока Чимина и Ёнмина, оставляет смазанные поцелуи на макушках, смотрит на урны. Вспоминает не маму, которая ушла непозволительно рано, и как-то вскользь, мимоходом, переключается на дочь. Дочь… Даже в мыслях странно думать о ней, как о той, кто могла бы однажды бегать по дому и звонко смеяться. Перед глазами всплывают кровавые следы, в ушах стоит крик Ёнмина и разрывающий на части ужас Чимина. Ёнмин отмирает первым, помогая Юнги стряхнуть охватившее тело и разум оцепенение. Он в последний раз касается пальцами урны, тихо шепчет слова прощания, а потом роняет усталое: — Пойдёмте домой. Они нехотя разрывают объятья и выходят на свет. Солнце не слепит, своевременно скрываясь за облаком, и Юнги благодарен природе за понимание. Он делает глубокий вдох, протягивает руки к омегам, предлагая идти вместе — и они принимают приглашение. Дома их ждёт накрытый стол, разлитое по бокалам вино и Хана, с которой Ёнмин готов провести время. Не сразу же, только после завтрака, но это уже маленький и ощутимый прогресс.