Имперский сон

Страх от тяжести бессонных ночей и образов, преследовавших его в сновидениях, где каждый вздох, силуэт и любая форма звука обретали свою силу, заставляя погружаться в собственный мир, сотканный из тяжести принятых решений давно минувших дней и грузом непролитых слез, удушающе затягивая петлю жгучими испепеляющими сомнениями. Пейзажи кошмаров Шеня не менялись. Все те же полотна растворяющего мрака, с отголосками чужих ныне голосов, обращавшихся по старому титулу, будто с насмешкой в алых глазах глядя на его худую, полностью омраченную горем и тоской фигуру. Тяжесть ноши, которую он взвалил на свои плечи с того самого дня на горе Оранжевых Цветков, грозилась раздавить; каждый шаг становился все тяжелее, а ноги подгибались, будто ступая по торфяной почве, случайно задевая подошвой дорогие ткани из желтого шелка, едва не сокрушаясь под досадный шепот из черноты вокруг. Ступней касался холод, будто с каждым шагом погружая себя в темные непрогретые воды, Шень дальше тонул в себе, позволяя растущей тревоге из его сознания разрастаться тонкими нитями, углубляясь в его потаенные чертоги души. Мгла растворяла все дальше носа, при любом вдохе проникала в легкие, обжигая уста, касаясь ледяными пальцами болезненно-бледной кожи, очерчивая выступы тонких ключиц и линии фигуры. Дымка сна растворяла рисующие подсознанием образы, искажая и меняя до такой степени, что Шень больше их не узнавал, будто бессознательно сам старался вычеркнуть лица, прикрытые густым туманом. Но голоса каждого врезались в уши мольбой о помощи. Всем были нужны перемены, все нуждались в освобождении и новой жизни, которую он обещал, будучи не у трона. Но все так затянулось, что порой казалось, будто надежды на изменения нет. То, что строилось поколениями, не могло рухнуть в одночасье, и он это понимал, от этого процесс тянулся медленнее, а противников новой реформы было все больше. Но стоило ему обрисовать эту мысль в голове, как перед ним представал образ. Ее улыбка и взгляд больше не грели его израненное сердце, казалось, оно вот-вот сломает ребра, от быстрого ритма становилось тяжелее дышать, ее ци так окутывала его тело, затягиваясь нитями возле шеи, едва не касаясь тугими узлами нежной кожи, где пульсировала яремная вена, будто острие клинка, грозящего вонзиться вглубь тела. Моменты полного молчания становились чересчур громкими. Это было единственное место, где они могли встретиться, и, если срывать все полотна, расшитые его непоколебимостью и стойкостью перед двором, Шень наслаждался их короткими и в какой-то степени пугающими встречами, хоть ненадолго растворяясь в ее холодных руках, позволяя себе лишь на миг вспомнить ее удушающую ароматическую эссенцию, куполом накрывавшей его в былые дни при редкой близости, которая после смешивалась с не пойми откуда взявшимся запахом крови. Однако и конец этих сновидений был всегда один. Перед расфокусированным взглядом таяли его невысказанные чувства и он больше не мог произнести и слова. Распахнув тяжелые веки, в нос Шеня тут же ударил запах благовония и эфирных масел, призванных отрезвлять неспокойный разум и укладывать тревожный бушующий поток мыслей. Они были расставлены в каждом углу комнаты понемногу, в сочетании сухих соцветий и недавно срезанных пионов. Очертания комнаты меркли перед глазами. Каждая мысль заставляла возвращаться в удушающий головокружительный кошмар. Казалось, что в тенях, брошенных светильниками, кто-то точно есть. Будто ощутимое его естеством, с каждым смыканием усталых век теснясь всё ближе к нему, касаясь ледяным дыханием влажной кожи. От холода шел озноб, дрожью распространяясь по всему телу, по венам вместе с кровью стекали и страх, и волнение, заставляя съежиться, снова запрокинуть голову в болезненных тисках, когда тонкие пальцы Шеня путались в белоснежных волосах, ниспадающих на шелковые одеяния, под которыми сковывало истерзанное, исхудавшее тело. Прикрывая глаза, он пытался отдышаться, низко опустив корпус, с томным мычанием касаясь лбом простынь, когда в голове снова зазвучали ее последние слова. Он откашлялся — в горле пересохло. Шень ощущал свое сердцебиение в висках, когда лениво опустил босые ноги на пол, ощущая сквозящую по дереву прохладу. Кувшин с водой стоял поодаль, но жажда интересовала его в последнюю очередь. Распахивая настежь оконные рамы, он впустил со свежим воздухом землистый запах дождя, подхватываемый ветром, который ударил о разгоряченные щеки правящего императора, заставляя его невольно вздрогнуть. Перед глазами нависали сизые тучи с небольшими контрастами в виде хаотичных проблесков розовеющего неба; тяжелые капли дождя разбивались о кровлю соседней постройки, стекая по карнизу, а дальше по яркому фасаду. Поодаль, за летящими крышами, разгорался яркий горизонт, поднимая позолоченный диск света в небосвод через пелену тумана. На миг Шень подумал, что подсознание сыграло злую шутку и на этот раз приняло отдающиеся эхом звуки дождя за голоса в его сновидении. Либо же он хотел, чтобы так и было. Рассеивая накатившую тревогу, которая сжимала стенки горла, Шень отпрянул от окна, быстрыми шагами подходя к полотну, пестрившему яркими нитями на фоне темного убранства покоев. Он тяжело сел, выпрямляя натруженную спину, опуская длинные рукава до локтей, чтобы не мешали во время его «медитации». Мужчина смотрел на свои тонкие исколотые пальцы стеклянными глазами. От окна веяло холодом, и его ударила мелкая дрожь, будто оправляя от мыслительных метаний, роем круживших в голове, своим жужжанием старых обещаний и клятв надавливая все больше на воспаленный мозг. С каждым ранним пробуждением его будто все больше и больше затягивало в сети небытия. И иногда Шень хотел забыться, избавиться от вечной головной боли и тисков, которые будто сжимали его нутро, пытаясь дойти до самого духа, уязвленного с того самого дня, когда часть его умерла в той же пещере, на рассвете его правления. Беря иглу в руки, его глаза заскользили по разноцветным нитям по бокам от его сложенных ног, когда он с тяжелым вздохом остановился на нужном оттенке нитей — ярко-красном, как и… Шень осекся, касаясь своих искусанных губ, на миг снова возвращаясь к ней. Цвет радости и праздника, как для большинства жителей империи, давно перестал ассоциироваться с красным цветом. Они все вспоминали юную девушку, в крови которой горело не как проклятье, а как желание жить справедливо и правильно, наравне с другими. Но каждый называл ее по-своему, и в каждом она оставила неизгладимый отпечаток в памяти. Для кого-то она осталась просто Демоницей, разрушающей все на своем пути, обдавая пламенем свои следы, разжигая конфликты и войны, для кого-то подругой, соратницей, чьи друзья и последователи все еще пребывали в каком-то отрешенном отрицании, не готовые полностью смириться со случившимся. Наверняка проливая слезы украдкой в ночные часы, смотря на мир, оставленный после кончины предводительницы. Для кого-то она была больше, чем союзница, намного больше, чем подруга, и отчего-то Шень был уверен, что не он один оплакивал ее до тошноты и боли в груди, раздираемый такими же внутренними демонами, которые так и норовили напомнить о потере. Но в отличие от Сюанцина, демоны Шеня точно знали, на чьих руках кровь его возлюбленной. Он снова начал пронзать острием натянутую ткань, проводя нити сквозь плетение, вырисовывая свой, понятный лишь ему, опьянённому горем разуму, рисунок. Император пытался расслабиться, унять дрожь в пальцах, молча усмирить поток давящих на виски мыслей, сотканных из сотни голосов, где каждый пытался донести свою лепту осуждения до конца, все громче и громче, превращаясь в головную боль. Мысли рокочущими обрывками фраз проносились в голове, иногда застыв воспоминаниями перед помутненными глазами. Казалось, за спиной Шеня целая свита из мертвой ныне семьи и друзей… А были ли они все ему друзьями? И семьей? Он всегда знал ответ, а после случая в пещере больше не сомневался, дав клятву не рассыпаться даже перед самыми ближними, не позволяя никому больше пробраться под его кожу, как Чживэй. Ее смех, каждая их встреча и ощущение алых губ остались в его памяти навечно, касаясь струн души при каждом упоминании запретного имени, застывшего в стенах этих покоев тысячу раз. Потому что тысячу раз он произносил его, проговаривал и шептал в инсомнии, когда она снова и снова мерещилась, истекая кровью перед его больным сознанием, не давая ни на день забыть о том, что все они совершили на горе Оранжевых Цветков. Его пальцы с отточенным мастерством искусно выполняли привычные движения, касаясь подушечками натянутых нитей между собой, оттягивая, вытягивая, где-то обрывая и начиная все сначала. Тоска и печаль переплетались на кончиках его пальцев, вшиваясь в узор, делая Шеня уязвимым и хрупким, а от этого внутри начинали обострятся агрессия и злость к самому себе. Он представлял, как сейчас выглядит. Столько пережил, чтобы сломаться на рассвете своей власти? Сквозь темные тучи начали пробиваться солнечные лучи, едва ли касаясь своим светом оконных распахнутых рам, проникая в комнату так осторожно, будто боясь побеспокоить душевные терзания императора, сгорбившегося над разноцветным полотном, вдыхая судорожно воздух через сомкнутые пальцы, прижатые к красному лицу. Все прекратилось лишь тогда, когда он открыл отяжелевшие веки, тут же встречаясь со взглядом Чживэй, застывшим в расшитом шелковыми нитями гобелене. Шень вдыхал горький запах алеющего рассвета, благовония терпко ударяли в нос, напоминая о реальности происходящего, будто удерживая от этого сумасшествия, настигавшее особенно в ночные часы. Где страх ее руками нависал над его шеей, с хрустом ногтей вонзаясь в его плоть, заставляя физически переживать заново все болезненные картины не только юношества, но и детства. Он поднял глаза с тихим шепотом, оборонив подобие молитвы себе в руки, смотря ввысь на стену, на вырисованными на тонких листах ее силуэты, с росчерками слов из непрочитанных никем писем. Аккуратные иероглифы в конце искажались: где-то размытые чернила так и остались непонятными глазу, некоторые символы были выведены в порыве чувств, со смятыми углами или проткнуты пером насквозь, будто исписываясь в спешке, под диктовку разъедающих изнутри чувств. Шень тяжело сглотнул, проглатывая ком в горле, вместе с этим усмиряя тремор в руках; мужчина облокотился о пол, досиживая утренние часы в ожидании блаженного покоя, вместе с этим собираясь с мыслями об утренней церемонии, мысленно следуя привычному ритуалу дани уважения своим предкам, которые своим призрачным присутствием омрачали дни его существования. _________________________________________________________________________ На террасе, как и предполагалось, было прохладно. Шаркающие редкие шаги были слышны позади вместе с шорохом шелковых одеяний, скользящих о пол. Тихие перешептывания разгоняли тоску местности, где до этого застыло безмолвие, давая отчетливо услышать стук собственного сердца и не громкие трели тревожных отголосков, которые даже прилюдно не давали его императорскому величеству насладиться безмятежностью приближающейся осени. Хэлюй — стоящий рядом слуга, бросал взгляды на своего господина, изредка вдыхая в грудь больше, чем нужно, выводя Шеня из транса своих мыслей громким дыханием. Сегодняшний день был особенно трудным. Ноги подкашивались больше обычного, и осанка осунулась, этого едва не заметили все приближенные, последнее, чего хотел император, — это бессмысленных омрачающих слухов, которые обычно несли непредсказуемые последствия, в особенности тогда, когда они доходили до ушей сестры его величества. Воздух был наполнен запахом пожухлой листвы, многие растения вяли под ледяным проливным дождем, как и настроение во дворе. Крыши дворца пронзали небо, это место выглядело таким пустым и безжизненным, что даже фонари отбрасывали болезненный белый свет, натягивая тени все дальше на надоевшие лица прислуги, заставляя ощущать каждой частичкой своего существа эту удушающую беспросветность и тяжесть прожитых дней, кубарем навалившихся на натруженные плечи. Но ведь боль, которую он нес, не напрасна. Как-никак Шень принимал новые реформы по уравнению Темных в обществе. С трудом, но процесс шел, многие воспринимали нововведения против, однако и голоса неугодным быстро обрывались. Шень действовал аккуратно, старался хитростью переманивать на сторону своих интересов, умело манипулировал, давил и будто тянул за ци своих приспешников, навязывая и вплетая в их потоки мыслей свое мнение. Но порой приходилось прибегнуть к более радикальным методам борьбы за перемены. Методы борьбы за перемены и вера в равноправие дали его прежнему простодушному и глупому образу трещину. Под предлогом борьбы со старыми устоями Шень принимал жесткие меры против тех, кто поднимал бунты. Его решимость защиты желания Чживэй была настолько велика, что порой перерастала в угрозу и собственному народу. Однако каждый раз, как приходили вести о подавлении конфликтных ситуаций или новом указе, разрешающий снимать с должности высокопоставленных чинов, Чжао Шеню становилось на миг боязно, что государство возгорится против него. Но лишь до тех пор, пока в толпе снова не померещится ее призрачное присутствие: ее касание в потоке ветра или отзвук голоса в редких перешептываниях за спиной прислуг. И от этого мнимого ощущения близости он сгорал изнутри, позже проводя часы в диалоге с Чживэй, в ее комнате, скрытой от посторонних глаз. Вместо сна и отдыха пересказывая все свои планы и идеи, порой там же и обдумывая свои планы, спрашивая ее в своем монологе, как правильнее поступить. И в каждом отблеске света лампы или треснувшем огне он будто видел ответы на свои вопросы. Хэлюю это не нравилось, даже пугало. Не раз он с тяжелым сердцем оставлял своего императора наедине с Чживэй, чтобы слушать за дверью его наспех сплетенные слова, иногда разразившиеся всхлипы между нервным смехом и долгое молчание, после которого его императорское величество выходило белее самой смерти, безмолвно шагавшей за его спиной, как напоминание о том, что он сам ходит по тонкому льду и левитирует над пропастью сомнений в собственном правлении, которое может закончиться быстрее, чем он мог себе представить. — Сегодня я видел ее. Произнес он обыденным тоном, поглаживая костяшки своих пальцев, обводя видимые голубые вены, пока его глаза всматривались в пустоту перед ним, млея от воспоминаний удушающего кошмара. Хэлюй тяжело вздохнул, едва кивая, пряча за своим отрешенным безмолвным ответом глубокую тоску и печаль. Его беспокоило поведение императора. Его самочувствие. Хэлюй был одним из множества обезличенных слуг, который всё знал и понимал, видя то, как треснувший, по его мнению, рассудок господина всё больше мерк в пучине этой тянущей мглы, где он бредил об успокоении в пребывании рядом с Чживэй. Каждый слуга страшился падения своего господина. И Хэлюй этого боялся, каждый раз, когда в небе сгорали звезды, ярко блеснув напоследок своим пламенем в черном небе, он боялся, что это предзнаменование падению Шеня. И если камердинер молился за благополучие императора, то сам Шень кричал в пустоты вселенной совсем по-другому поводу, блаженно подставляя свой лик ее холодным рукам в своих любовно обрисованных фантазиях. С каждым днем он все больше просыпался с пустотой в груди, которая, как болезнь, глубоко прорастала в его сердце, просачиваясь в вены, с кровью циркулируя по телу, давя болезненными тисками, заставляя ощущать резкую потерю. Казалось, что на миг Шень вернулся в детство: переживать смерть матери было не как трудно, а невыносимо. Никто из взрослых не остался защищать его, и не к кому было пойти, только он сам — стонущий от голода и болей в углу, завернутый в отрепье матери. Однако тогда, будучи мальчишкой, Шень нашел цель, то, ради чего стоило жить, а сейчас все причины будто меркли, стоило ему выйти из наваждения и перестать ощущать ее касания в потоках ци вокруг. — Она приходила, — снова напомнил Шень, обращаясь к Хэлюю, который стоял за его спиной, отрешенно глядя в небо, где не могло пробиться солнце. — И что там было? Голос осип и был тих, но Шень, как всегда, был тронут этой привычной фразой, зная, что может пересказать свои видения другому, невольно окунаясь в поток своих воспоминаний. Он искренне верил, что реальность схожа с адом, а рай – это его сны, о которых он ведал всего одному человеку. Шень поднял глаза на привычный дворик, видимый с террасы, и блаженно вдохнул холодный воздух, заставляя каждую мышцу напрячься в стылом пространстве. Не так давно он видел здесь кровь и дым, запах смерти, а сейчас всё было тихо и спокойно, но не умиротворенно, скорее временно безмятежно. — Дала обещание. Мурлыча обронил Истинно Девятый Чжао Шень, и на лице растянулась благоговейная улыбка. Слова заставили Хэлюя насторожиться, он никогда не слышал, чтобы Чживэй в бреду императора что-то произносила. С долей скептицизма он поднял брови, ожидая дальнейших подробностей, но Шень молчал, будто ожидая следующих слов друга. — И какое же? Отчего-то с опаской спросил камердинер, будто ощущая прилив беспокойства, который раскаленным железом начал переливаться в нутре, заставляя загореться невольно интересом к обыденному бреду и галлюцинациям. Шень сам обернулся, и Хэлюй померк, тяжело сглатывая, когда счастливая улыбка растянулась на лице беловолосого мужчины и светлые глаза остекленели, обдавая его взгляд искрами тлеющей надежды, как в день, когда Хэлюй впервые услышал обещание шестого принца стать императором. — Она обещала вернуться. «Ко мне», — хотел дальше продолжить он, однако что-то удержало его. Промозглый ветер подхватил слова мужчины, будто ожидая, чтобы эхом отразить от каждой стены и веточки весть, из-за чего подкосились ноги Хэлюя: не то от закоренелого внутри страха, что его господин окончательно сходил с ума, не то от самого осознания, что слова императора могли нести вещий смысл, зная сущность этой Демоницы. А Шень отвернулся снова, впервые услышав пение птиц среди ненастной погоды в его саду, где он ощутил прилив тепла в груди, а не насквозь выжженную дыру на месте сердца. Лишь с уходом Чживэй он по-настоящему понял, каково потерять самого себя и желание жить. Зачем ему наслаждаться красками этого бренного существования, когда все стало серым? Шень никогда не простит себя за свое прошлое. Каждую ночь, кладя голову на подушки, он будто складывался пополам перед палачом, казня самого себя из раза в раз, зачитывая приговор темным стенам, которые давили в овеянной благовониями комнате, опечатывая его молитвы с ее именем на своей поверхности. Наверное, его отец припадал в подобной лихорадке и молил о том же самом вначале, после смерти матери Шеня, и эти стены не раз слышали мольбы императора простить себя за убийство своей любви? Неужели они были схожи намного больше, чем Шень мог подумать, раз несли одно бремя, омыв свои руки в крови любимых? Смотря в свое отражение с надломившейся волей, Шень позволял обсыпать себя осколками воспоминаний и горечи, вонзающихся нещадно в его сгорбленное тело, пронзая реальностью от сотворенных им поступков, заставляя осознать последствия утраченной любви. Однако теперь, когда появилась мелкая песчинка надежды среди омута его нескончаемого горя и бедствий, в котором тонул не только он сам, Шень ухватится за утраченный шанс снова начать жить только ради того, чтобы снова, лишь на миг, припасть в ее объятия, вернув его застывшее сердце счастье, всё больше веря своим глазам в тот день, когда он увидел еще одну нить ци, растворившейся во мраке колодца.