будь послушным деревом, или кроватный лес

«я побежал скорее к речке,

а он бегом пустился в лес,

к ногам приделал две дощечки,

присел, подпpыгнyл и исчез».

даниил хармс, 1940

этот дом всегда был странным. небольшой, малиново-черничный, мягкий – чтобы взрослые гости и их дети не ушиблись, – и забитый под завязку скрытыми обычностями. сюда приезжали папины коллеги, здесь смеялись, отдавая вином, мамины родственницы, тут и там углы кровоточили от избытка вещей. чужих, своих. любых, вы́валившихся с праздношатающихся тел. дом был полон. носками: затëртыми, блëклыми. седыми прядями и молочными зубами, погремушками и окурками, старыми фильмами и современными книгами от 2010 года. иногда казалось, что дом был нарочно таким создан. или испечëн. да. сюда приворожили пряничную жену, ставшую твёрдой мамой. здесь, в малиновых потëмках гостиной, на черничном диване остался последний папин вдох. тут и там кровил сын: маялся, стараясь держать себя в руках, но сбивался, садился на колени и выл в мокрые от слëз руки. сначала – в ладошки, затем – в ладони. этот дом всегда был странным, но хван хëнджин его любил. шестнадцатилетний и чуть отчаянный, с повадками домашнего волка, он искренне любил находиться в родных стенах. почти любая комната была сродни убежищу. кухня с лиловым ковром, зелёная прихожая, убитая ванная, где зеркало помнило отражения людей, птиц, мёртвых людей и мёртвых птиц. что угодно. всякая комната, тайная и явная. кроме отцовской спальни, пустующей не первый год – заходить можно, выходить нужно либо пулей, либо огнём. дом был шкафом, перевëрнутым вверх тормашками. кто в нём только не показывался: медсëстры и экзорцисты, спивающийся клоун, даже после увольнения не потерявший маску, друзья, друзья друзей и враги. чего здесь только не происходило: спиритические сеансы, прерванные страхом и болью, весёлые дни рождения, ленивые полдники и шёпот из дубового гроба. поэтому хëнджин не был удивлён, когда милосердная испечëнная мама приютила в доме одну сплошную катастрофу. нет. до удивления нужно было продираться через раздражение, шок и обиду. а катастрофа поселилась в отцовской комнате, залезла под ледяное одеяло и уставилась невидящим взглядом в потолок. звали её – ли феликс. а звали – не откликался. – он что, тупой? – хëнджин, – резко одëрнула мама. – ладно, извини. извини, ли феликс! он потемнел, когда не получил ответа; ни смешка, ни вдоха. скрестил руки и искоса заглянул на кровать. поджал губы. фыркнул: – принесла нелёгкая. мама на всякий случай уточнила: – ты точно мой сын? – перед сном читал мистический роман, – решил оправдаться хëнджин. – там много таких фразочек и странных словечек. – ты точно мой сын? он произнёс абсолютно каменным голосом: – ха-ха. а сам чуть не подавился. смех, пусть и вымученный, неимоверно бесил. как и ли феликс. тряпичные ноги, ветки заместо рук, тонкие волосы, едва-едва приглаженные расчëской. то ли шестнадцать, то ли шесть, то ли шестьдесят. смотреть на него было жалко и, если честно, чуточку противно. но самое страшное – кровать, на которой он лежал, и одеяло, которое кололо его кожу. – это папина комната, – сурово напомнил хëнджин. мама закатила глаза. случайно. устало. она почесала яму за ухом, в которую её целовали, поправила бретельку скукоженной майки и отозвалась: – он бы не был против. – знаю. когда этот мальчик уйдёт? – когда моя подруга выйдет из комы, – невесело улыбнулась мама. хëнджин обомлел. – краснеешь. я говорила, но ты всегда забываешь о страшных вещах. – я их не вижу, – шёпотом согласился он. странная, однако – правда. хëнджин легко обманывал сам себя. коты от него не прятались, убегая, папа не оставлял последний вдох на черничном диване, а мамина подруга, перевернувшаяся на машине, вот-вот вернётся за сыном и, хохотнув, останется на чай. тяжело быть богом живого воображения, но хëнджин справлялся. – он тоже попал в аварию? – да. но выбрался без особых травм, – мама огибала феликса взглядом профессиональной медсестры, сиделки и няни. – только замкнулся в себе. больно смотреть. пожалуйста, разговаривай с ним почаще и погромче. – я?! – боишься? – книжек перечитал, – неуверенно согласился хëнджин. – кра-айне мистических. знаешь, что такие вот замкнутые в себе мальчики говорят с дьяволом? – прекрати, – мама усмехнулась. – ты тоже всё детство был закрыт, и что? как часто теперь ужинаешь с ангелами? – папа умер, – глухо отозвался хëнджин. замолчали. но очень громко тикали часы. – ну, – мама потянулась, разглаживая бретельку майки, – я в магазин. а вы знакомьтесь. побольше говори! напоследок огляделась, помялась, виновато прокралась к выходу и тихонько прикрыла дверь. дилетантка! стыдливая медсестра, витающая в облаках сиделка и вынужденная няня. проблемы, что она оставляла, всегда разгребали другие. хëнджин качнул головой и вздохнул. собрался вернуться к себе, залезть под стол и немного покричать в подушку. но стоило силуэту мамы скрыться, как кроватные пружины скрипнули. хëнджин медленно повернулся на звук. феликс сидел на краю постели, скрестив ноги и подперев щëку кулаком. совсем невидимый, ягнячий. теперь, когда он подал признаки жизни, смотреть на него было не так противно. даже... чуточку приятно. феликс подмигнул и слабо, но искренне улыбнулся. это было настолько неожиданно, что хëнджин опешил, делая шаг назад. спросил на выдохе: – ты чего? – ничего. а ты? – ничего... – не бойся, я не кусаюсь. – феликс демонстративно оскалился и ткнул в зубы со сколотыми клыками. пояснил: – об леденцы сточил. и асфальт. неудачно упал. с тех пор не кусаюсь. да почему ты так испуганно смотришь? хëнджин с трудом заставил себя двинуться. футболка, широкая в боках и плечах, нагрелась: сердце билось так, что кровь спешно качалась, нагревая кожу. кажется, в глазах полопались капилляры – внутри чесалось. хëнджин кашлянул, неторопливо подбирая слова: – не этого я ожидал от человека, который ни разу не шевельнулся за то время, что мы с мамой обсуждали... – я всё слышал, в пересказе не нуждаюсь. – извини. – третий раз просишь прощения, – феликс улыбнулся, лëг на спину и взглядом прилип к потолку. – но на меня твоё обаяние не действует. я буду держаться. не сломишь. – ты чего? – ничего. а ты? – ничего... эм... показать тебе дом? – не надо. твоя мама вот-вот вернётся. вдруг хлопнула входная дверь. хëнджин удивлëнно ждал, и мама действительно нырнула головой в комнату, уцепившись ногтями за арку. – ключи от машины не видел? – спросила. хëнджин повëл плечами. скосил взгляд: ли феликс съëжился на кровати, застыв. – твои глаза! – изумилась. – закапай чем-нибудь. а я, пожалуй, вызову такси. глаза и впрямь зудели, но хëнджин боялся их почесать. закроет на секунду – и что-нибудь случится. дверь захлопнулась. мир не менялся. хëнджин не моргал. он любил играть в гляделки с пауками и кошками, но абсурдность происходящего заставила его зажмуриться, постоять так несколько секунд и разлепить покрасневшие веки. – я уж думал, – заявил феликс, свешивая ноги с кровати, – что не решишься. – ты очень странный. феликс хмыкнул, волоча ступни над полом, но не касаясь ковра. он был до жути тонким. может, пролежал в коме, может, не ел ни черта. откашлявшись, хëнджин галантно предложил: – принести тебе суп? и получил неловкое: – нет. я немного устал. можно поспать? – да, да, – конечно, хëнджин расстроился. – зови, если что. – обязательно, хëнджин. с тех пор в странном доме повысился градус паранормального и параноидального. папина комната потихоньку становилась пристанищем феликса. в темноте и тесноте проклëвывался запах леса. он улавливался случайно и метко. был очень знакомым, знаковым. хëнджин не мог разобраться в намëке. его всецело занимал феликс – разговоры с ним холодили и жгли, иссушали и заполняли до краёв. они ударяли ножом в живот и гладили спину. иногда хëнджин забирался на край кровати, и феликс долго смотрел ему в глаза, показывая расположение звëзд на выступающих венах. это было похоже на общую тайну. сидя друг напротив друга, они делились переживаниями, шутили, шептали словечки сочувствия, наматывая их на невидимые бусы и, совсем не двигаясь, обвязывая шеи. феликс оказался на удивление мил. с каждым разом он исцелялся, утяжеляя здоровье. руки крепли – и пожатия превратились в долгие, удерживающие касания. улыбка становилась шире. шторы всегда стягивались держателем и свет давно потемнел, но румянец на щеках был различим. хëнджин всё думал: «и как ему сказать?» про аварию, про маму. «или он знает?» но не успел. феликс решил навести жути раньше. – ...а потом я понял, что дом на дереве мне только снился, – закончил хëнджин. он нервно трепал скомканное одеяло, вспоминая сон. – хороший сон. помолчали. нужно было. – я всё хотел спросить... – феликс замялся. – не испугаешься? – обещать не могу, – признался хëнджин. – хм. ладно. всё равно спрошу. – он присоединился к нервотрëпному потрошению одеяла. – в общем. что это за мужчина, который приходит ко мне в комнату? хëнджин молниеносно побледнел. едва не упал с кровати и внезапно понял, что сидит в сантиметре от феликса. резко отшатнулся и тут же пожалел об этом, но не посмел вновь приблизиться. выдохнул: – что? – большая тень. каждую ночь. – что она делает? – стоит рядом, – феликс не поднимал взгляд. как если бы стеснялся, а не ужасался. – и... бормочет. я не могу разобраться в словах. хëнджин сглотнул полубольной ком. честно – испугался. ещё честнее – воодушевился. будто сорвал скатерть, не уронив посуду. он прижал ноги к животу, съëжившись, и с трепещущей дрожью произнёс: – раньше тут жил мой папа. феликс наконец поднял голову и посмотрел очень внимательно. надо же. именно ночью, под луной, можно было спокойно разглядеть его лицо. светлые завитки волос. ровный, карий взгляд. горстка веснушек. но всё это было не важно – имело значение лишь то, что он походил на смерть и говорил за смерть. – твой папа умер в этой комнате? хëнджин побелел. поник. отвернулся. ответил: – нет. – ясно. и ты даже не врëшь, – феликс лёг на подушку и стал практически незаметным. – что ж, гроб – не приговор. забудь, что я сказал. и больше не спрашивай. пожалуйста. – о чём ты? – удивился хëнджин. ли феликс не двигался. пришлось коснуться его локтя – тот оказался на удивление мягким. – пожалуйста, поговори со мной. скрипнула половица, по которой заструился запах дешёвых малиновых духов. звякнуло кольцо-серьга. подслушивающую маму вечно выдавали такие мелочи. она могла случайно оставить босоножку или не успевала вовремя отвести взгляд. хëнджин, как добрый сын с повадками домашнего волка, не разоблачал её. терпеливо ждал, когда ей надоест. половица скрипнула вновь. хëнджин нелепо вздохнул: – боже, сколько раз она подсматривала... – впервые, – отозвался феликс. и затих снова. хëнджин хотел его расспросить обо всём на свете. хотел принести ночник-цветок. или остаться рядом, на подлокотнике кресла, чтобы не было страшно. но ли феликс не боялся – и хëнджин ушёл. с тех пор в странном доме градус паранормального и параноидального скакал, словно его резали. кроватное общение продолжалось. хëнджин приносил головоломки, наушники, музыкальные диски и новости. феликс живо отзывался. хорошел. хëнджин не мог оторвать от него взгляда, поэтому навещал всё чаще и приносил всё больше – ребусы, водные тетрисы, жевательные конфеты «с самыми ужасными вкусами на планете земля», бумагу для оригами, книги с картинками, шашки, шахматы и карты. это было не развлечение. это был предлог. большой-большой предлог. хëнджин просто влюбился в мальчика, болеющего после крушения. в немного ехидного, немного чуднóго. немного пугающего. но смелого и доброго. мама тоже не отставала, наведываясь в комнату три раза на дню. то с градусником, то с бульоном, то с пакетом лекарств. хëнджин откровенно смеялся: «моё присутствие помогает больше». – я снова проиграл, – радостно объявил феликс, сметая фишки. – волшебная ночь. – волшебная, – спокойно согласился хëнджин. – можно тебя обнять? – о, – удивился феликс. – наверное. – наверное? – мне кажется... – он оробел и с трудом продолжил: – кажется, что будут не только объятия. хëнджин вспыхнул, украдкой предложив: – если хочешь. всю жизнь он был убеждён, что нет ничего страшнее долгих, томных, глухих гудков брошенной телефонной трубки. но молчание раздумывающего феликса оказалось невыносимым. адским. сломать руку не так больно. выдрать зуб, разбить лоб. всё не то. но феликс потянулся первым. выставил ладонь. хëнджин отзеркалил движение, аккуратно переплëл пальцы. – дай знак, если передумаешь. – обязательно, хëнджин. на ощупь – как дерево в лесу, нагретое ярким днём. чувствовались вены, засечки, веснушки. чуть шершавая кожа приятно кололась. хëнджин склонился. медленно, осторожно. глубоко вдохнул и наконец-то обнял. феликс не шевелился. дышал ли он – оставалось загадкой, но шею хëнджина ничего не щекотало. это даже было трогательно, но захотелось уточнить: – ты как? – ничего. а ты? – ничего. лунное одеяльце накрыло макушки. пахло сладко, как халва, лежащая на солнечном подоконнике. хëнджин прижал феликса к себе. закрыл глаза, чтобы решиться на важный шаг. подумал: «а ведь по-настоящему верил, что такие вот замкнутые в себе мальчики говорят с дьяволом через других мальчиков». – ты бормочешь, – засопел феликс. голос был едва различим, будто говорила фея из стеклянной банки. хëнджин отстранился, закрыл глаза – и поцеловал. сложное чувство. многогранное. небо и земля. здесь и сейчас. к языку прилип навязчивый привкус дуба. знакомый, знаковый. не сразу, но хëнджин понял. он будто лёг в гроб. и ему понравилось. феликс не сопротивлялся совершенно – но и не помогал. таял. забирал душу. это чувствовалось, ведь движения с его стороны не было. хëнджину даже пришлось отдышаться, чтобы с храбростью посмотреть на феликса. и он посмотрел. и от всего сердца засмеялся. феликс произнёс абсолютно каменным голосом: – ха-ха. хëнджин, мягко толкнув его в плечо, предложил: – ещё раз? феликс улыбнулся. – не надо. твоя мама вот-вот вернётся. каким он был красивым. самый лучший мальчик на свете. хëнджин клюнул его в запястье, уже обдумывая, что случится завтрашним днём, на цыпочках добрался до выхода и защëлкнул дверь. почувствовал дым, тянущийся из кухни. в удивлении остановился. понял, что мама в панике курила, сбрасывая пепел прямо на лиловый ковёр и разговаривая с кем-то по телефону. хëнджин ощутил во рту горечь железа. вот и всё. мама видела. она недовольна, она зла, она потеряна... – ...он сильно похудел. стремительно. разумеется – практически не ест. ещё редко встаёт и молчит. думаю, пора вернуть его под присмотр врачей. домашняя обстановка не помогла, хотя я старалась, да и сын неожиданно вызвался помогать. много проводит с ним времени. уж не знаю, чем он проникся к живому трупу. боже, какую страшную вещь я сейчас произнесла... хëнджин застыл, как паук в янтаре. губы тут же заплесневели, а по глазам побежали тёмные пятна. грудь заполыхала. кисти рук словно облили пламенем. хëнджин долго не двигался, но всё же решил взглянуть на то, что болит. знал, какой кошмар увидит. чуть не расплакался. он был весь в синяках. в крови. собственной. по груди нещадно, нечеловечески колотили, рот был вдребезги перебит, руки – располосованы. даже псы оставляют меньше травм. внутри что-то оборвалось, пока в голове юлой крутилось: «это не я. страшно понимать, но это сделал не я». раздались долгие, томные, глухие гудки. мама положила трубку. онемевший хëнджин развернулся и пошёл обратно. дверь снова щëлкнула. феликс бы привстал. помахал, приветствуя. спросил, всё ли в порядке и какие загадки наполнят комнату на этот раз. цветущий, светлый даже в темноте. ли феликс был серым, сухим, точно бескровным. кости выпирали, а кулаки оказались сбиты до посинения. глаза – широко распахнуты. от ужаса. от ужаса... из ушей всё ещё текли багровые струйки. простыня покраснела. когда ли феликс понял, что не сможет отбиться, то просто зажал ткань в тиски. явно молился. из-за боли. запуганный, беззащитный мертвец. тощее тело слегка выгнулось, как если бы из него выскочила душа, которая рвалась и сметала всё на своём пути. за одну неделю из замкнутого мальчика он превратился в живой труп. – бормотал не папа, – зашептал под нос хëнджин, садясь на колени и склоняя голову, – бормотал не совсем я. сам себя обманул. снова. он был в раю, пока ли феликса точил ад. этот дом всегда был странным. небольшие комнаты, как склеенные друг с другом гробы, мягкие стены, какие бывают в палатах душевнобольных. в каждом шкафу и шкафчике хранился секрет. родной, чужой. тут и там углы давно не кровоточили от избытка вещей. запылились. люди уже не навещали ни пряничную жену, ставшую твёрдой мамой, ни её сына. боялись. знали – не к добру. этот дом был странным. в нём не дети говорили с дьяволом, а дьявол хохотал через детей.