Сетчатая рубаха

      Собраться с пацанами и девчонками за городом, у озера — это святое. В лесу, с палатками, с маринованным мясом, запечёнными овощами на гриле, трухлявой завывающей музыкой из машины — само собой разумеющееся.       — Пах, ты чё пустой? — кричит мне Антон и, не спрашивая, наливает пиво в пластиковый стакан. — Пей-пей, потом на работу, а на работе так не выпьешь!       — Ну у вас, Антон, прямо All inclusive, — отшучиваюсь я и пригубляю.       — Ну естессно, — шипит он и перебирается к девчонкам, у которых опустели руки.       Небо скукожилось, только костёр раздвигает темень, около которого мы все расселись для того, чтобы совершить обряд «У нашей любви села батарейка-а-а». Аккомпанемирует Руслан, завывают все. Я стараюсь тоже, все остальные стараются, чтобы включился я. Отдают мне крохи внимания, шутят, приободряют, а я молчу и пью, смотрю вокруг и подмечаю, что не все такие ответственные лесные граждане как мы, которые за собой каждый фантик убирают. Нет-нет, уже стало модным быть свиньёй. Хочется пройтись и собрать каждую обёртку, только темно становится, стоит отойти на метра три, ничего не видно.       — Наташка просто не знает, кого потеряла! — заключает Марина, поднимая наполненный уже шестой, если не седьмой стакан. — Ты, Паша, не грусти и не печалься, найдём тебе лучше Натахи бабу! То есть, — она икает и жмурится, сосредотачивая все силы на новом имени или синониме к слову «баба», — найдём! Бахнем!       Все кричат, бахаем. Я отпиваю и оглядываюсь. За парой деревьев уже ничего не видно, как не видно для ребят и меня. Не было никакой Наташки, зато был Игорь. Ненормально, когда никого нет, но и не слишком нормально, когда ты пацан, а у тебя парень, вот и прикрывался Наташкой. Игорю было всё равно, но не всё равно было на то, как я вёл себя дома. И… я это понимаю. Это же не просто так «я соберу за них все фантики», не просто так после нас ничего не остаётся, это я говорю: «Пока весь мусор не соберём, не уедем». Игорь никогда «весь мусор» не собирал, а я не оказался достаточно терпеливым, вот и решили разойтись. Три года, а стёрлись за один разговор и плешивое «Мне очень жаль». Мне очень жаль, что у меня хорошие привычки.       Опрокидываю стакан и ищу бутылку, но Антон тут как тут, а Руслан всё поёт и поёт, бренча на гитаре, а ребята хором повторяют: «Батарейка-а-а!»       Утром просыпаюсь раньше всех, под гул и храп в тесной палатке, где уместились вчетвером. С ногами, руками, телами друг на друге. Вырываюсь из этого заплесневелого марева и вдыхаю прохладную чистоту природы. Солнце только-только вылезло из-за горизонта, бьёт по глазам.       Я делаю глубокий вдох, проникаюсь воздухом до самого желудка и натягиваю кеды. Палатку закрываю, чтобы пацанов не продуло (девчонки спрятались по машинам), а сам обхожу наше маленькое пристанище, собираю бутылки, стаканчики, обваленные в земле, пластиковые тарелки, вилки, ножи, упаковки из-под соусов. Складирую всё на месте пепелища и не могу надышаться. Так глубоко, так чисто, так свежо и ново. Будто никакого Игоря никогда не было: не мы с ним рассчитывали каждый выходной, чтобы провести вместе, пойти в центр, прогуляться по проспектами, поматериться на туристов; не мы изучали новые рецепты из интернета, чтобы в итоге накосячить с температурой, а потом есть либо сырое, либо перегорелое; не мы держались за руки под одеялом и целовали друг друга в губы, ловя учащённый пульс… Это всё были не мы…       Я слышу, как стучит дятел, и думал не о том, сколько он настучит, кого разбудит, кто услышит, что стоило бы его найти и заснять на телефон, который остался в машине, а о том, что надо помыть руки. Все в грязи, остатках пива и воспоминаний.       Шуршит трава, шепчет листва, резко обламываются сухие ветки под ногами, а на озере стоит плотный туман, через который, кажется, не пройти, который, кажется, часть неба — облако, спустившееся с вышины, а ближе к себе я замечаю фигуру.       Кто-то встал так же рано, как и я? Была ещё одна палатка, где должно было быть свободнее…       Но фигура прячется вдалеке. За высокими травами, в воде. В утренней, холодной воде. Она ныряет, скрывается из виду, а я тру пальцы между собой, счищая грязь, не смея подойти: когда она выплывет? Не показалось? Рябь бежит, а за ней и фигура, как птица, появляется на поверхности воды, заправляет длинные чёрные волосы, которые липнут к белой рубашке. Но рубашки будто и вовсе нет — будто она — это паутина очень привередливого паука, которого хватило на то, чтобы податься в дизайнеры.       Это парень. Моложавый, худой, с тонкими руками и длинными пальцами, которые перебирали волосы, отжимая их и оглядываясь чёрными глазами и замечая меня.       Я не двигаюсь с места, не подхожу к берегу, не спускаюсь в траву, а парень ныряет и выныривает ближе ко мне.       Смотрит так же на меня, как и я на него, только на его лице лукавая улыбка, а голова склонена к плечу. Он поднимает руку и манит пальцем, а я оглядываюсь: кого ещё звать? Все спят и храпят, я тут один. Совсем один и он смотрит на меня, а глаза… их будто нет и будто они это всё вокруг.       Я сглатываю и делаю несколько шагов.       Рубаха — туника? — висит на голом теле, я вижу его ключицы, рёбра, розовые соски, по которым бегут прозрачные капли, а он не отрывает взгляда от моего лица.       — Солнечно ли ты, мо́лодец? — певче спрашивает он, а я вздрагиваю. — Сумрачно, вижу я. От чего печалишься?       — Да не от чего…       Парень откидывает голову на другое плечо, взирает на меня не моргая, знает — вру. Понимает это. Видит первый раз и всё понимает, а я безудержно тру пальцы.       — Обмой руки, — приглашает меня размашистым жестом. — Не кусается она, — намекает на воду, и я соглашаюсь.       Руки уже чешутся. Я подхожу вплотную к берегу и омываю руки, вычищаю забившуюся грязь из-под ногтей, но она никак не вылезает. Из-под одного убираешь, в другой забиваешь. Я хмурюсь, скриплю зубами, а парень подплывает ко мне и кладёт свои ледяные руки на мои. Ногти у него длинные, обломанные.       — В сердце неспокойно, — говорит мне чуть ли не в рот, когда я поднимаю голову, а передо мной чернота его глаз, его размеренное стылое дыхание и ничего, кроме сетчатой рубахи. — Чего желаешь ты, что я могу дать?       — Да ничего. — Я хочу вырвать руки, но он сильнее, капканом уцепился.       — Не бойся, мо́лодец, солнечно, как рассвет этого дня. — Он оглядывается, смотрит вместе со мной на горизонт, где солнце лениво тянет себя из-за облаков и из тех, что лежат на озере.       — Кто ты такой?       — Я? Кем желаешь, тем и буду, — улыбается ярче, счастливее. — Пожелаешь, Игорем буду … — Я замираю. Откуда он знает? Никто об этом не знал, кроме меня и самого Игоря… — Иль Наташей… Кто тебе милее? Кто тебе приятнее?       Я пытаюсь отползти, вырваться, но сила — другая сила не даёт.       — Тебе страшиться нечего, Паша… Ты пожелал, оно свершилось. Что сказать осталось?       Бежать. Нужно бежать. Что за проклятое место? Обратно в палатку, к своим и спать. Забыть, что это было. А может, мне это и снится? Перебрал, вот и увидел.       Парень мои руки отпускает, вылезает на берег, а я валюсь назад — не могу встать, колени трясутся, желудок поджимается, кряхтит, а он надо мной. Волосы его плетями падают со спины, а чёрные глаза заглатывают, как рыбья пасть.       — Я буду тебе Игорем, Паша. — На этих словах — так глупо — сердце ранит.       Мы расстались, разошлись, ничего больше нет, только дырки в этой сетчатой рубашке, а парень ко мне прижимается телом, своей оголённой, упругой плотью. Я видел, что ничего, кроме рубахи, на нём нет.       — Пашка-Пашка, в кого ты такой? — звенит из прошлого голос. — Ты мне иногда маму напоминаешь… строгий… но справедливый…       И так глупо, плакать хочется. От воспоминаний, от того, что лишился, от того, что ушло, от того, что один разговор, что один чёртов разговор лишил всего, что было построено.       Я обнимаю холодные плечи, мокрые волосы, жму к себе слабое тело, из хватки которого всегда мог вырваться, только бы захотел.       Но не один разговор лишил меня всего… и я сам, и сам Игорь, мы вместе, постепенно шли к этому исходу: я, когда повышал голос и говорил не оставлять грязную посуду в раковине; он, когда намеренно выводил меня из себя разбрасывая вещи, чтобы я больше злился, ведь знал, что я буду, не удержусь. Мы доводили друг друга, злили, ранили, а потом приняли лучшее решение — больше этого не делать, но столько… столько всего осталось, что хотелось ещё сделать, что хотелось сказать, прожить ту жизнь вместе, где два взрослых парня пойдут плакать на «Головоломку 2», потому что ждали выхода и новых эмоций…       Я крепче к себе прижимаю незнакомца, а он целует в щёку, шепчет имя, говорит, что всё прощает.       — Как я не прощу? Мы все такие… Все мы люди, совершаем своим ошибки. Пашка, я с тобой, даже если меня больше нет в твоей жизни, слышишь? — целует ещё раз, рядом с глазом, рядом с носом. — Тем, что было лучшее у нас, тем, как мы вместе ездили на самокате, а потом, помнишь? Упали — упали с него! Думали, что все зубы растеряли, а только локти и колени расшибли. А помнишь, как шутили, что пойдём сделаем маникюр, просто ради прикола, сначала ты запишешься, а потом я, и специально одинаковые сделаем, чтобы смутить девчонку! Но так и не сделали… как бы сказал Антон: «Зассали»… Что ещё было? Алые паруса, толпа в метро, редкие пошлые мысли сделать то, чего делать не надо. Помнишь? Мы никогда не переходили границ, а потом вваливались домой и всё… голову сносило.       — Помню… — выдавливаю со вздохом я, когда он слизывает слезу. — Прости… прости, что я…       — И ты прости… — целует в губы, прямо как он, прямо как тогда, ещё до того, как всё случилось, накалилось, перекрылось.       Я прижимаю его к себе, зарываюсь в путанные волосы, в сетчатую рубаху, перехватываю и меняюсь с ним местами: кладу его на спину, а сам сверху прижимаюсь. Трогаю его голую талию, тонкие бёдра, уже давно пульсирующий член.       — Можно?..       — Конечно, Пашка…       И я снова целую его, как будто воды касаюсь: ничего в ней нет, кроме пустоты, чистоты. Он щекочет меня за ушами, за затылок к себе привлекает, а я трусь о его плоть освобождённой своей. Сам дышу через раз, когда удаётся, а от него ни звука, ни слуха, только прохлада, только освобождение, которое может он даровать.       Я слышу стон, как из глубины, как давление воды, его берёт мелкая тряска, а я грубее нависаю, надавливаю. Не могу от него отлипнуть, не могу его оставить, не могу прекратить думать о том, а что будет потом… Потом… Не нужно потом, давай сейчас, Игорь… В последний раз.       Он дышит мне в ухо, зовёт сладко и кусает за мочку, чешет длинными ногтями спину, а я замираю, вместе с ним изливаясь, перекрывая дырки в рубахе белёсой жидкостью из нас обоих. Я прижимаюсь своим лбом к его, а он дышит на меня летним рассветом.       — И-извини… — Я хочу отпрянуть, но он не даёт, и я сразу сдаюсь, ложусь рядом, половиной телом на него, и сам обцеловываю всё лицо, волосы. Вижу, грязный, в траве, в редком песке, и я такой же, только смывать сейчас с себя это не хочется.       — Солнечно, мо́лодец, — отвечает он мне, перебирает мои собственные волосы и смотрит любовно. — Запомни это, как первый миг, как расцвет малины, как рождение птенца.       — Запомню, — отвечаю следом и понимаю: он растворится в надвигающемся с востока тумане, растает в моих пальцах, но пока — пока я могу держать его в своих руках, как и всё то хорошее, что было у меня с Игорем.       — Пашка! Ёперный театр, обгореть хочешь! — кричит Марина, когда находит меня в траве.       Одного. Я в этом сам убеждаюсь, шаря взглядом рядом, по своим штанам (хоть ширинка застёгнута).       — Да так, искупаться думал с утра.       — С утра? — Она выпучивает глаза и трогает сбитые волосы. — Ледяная же… Да и ты… сам как?       — А как мне быть? — Я поднимаюсь, отряхиваюсь.       — Грязный весь, как свинюшка. — А она знает, для меня это страшное оскорбление несмотря на то, что «свинюшка», а не свинья.       — Тогда надо ещё поплавать? — заключаю я и, не отвечая на крик Марины, забегаю в воду.       — Ледяная же! — вопит она, когда её достигают брызги.       Я и сам чувствую! Морожусь телом, яйца аж сжимаются, но я падаю на спину, а позади за плечи трогают руки, а в небе мне мерещится сеточка из паутины.       Привидится же…