Истина в вине

Так пляши же под дудочку смерти Белым вихрем золы от костров; Люди добрые, верьте — не верьте, Это бал живых мертвецов.       © Сны саламандры       — Господь, упаси грешную душу! А его вообще нашли?       — Нашли, да без головы, — жизнерадостно рассказывает Аластор, положив лодыжку на колено и поведя носком ботинка, — теперь, думаю, губернатор пьёт вино из черепа.       — А нечего было в поместье лазать, — торжествует Мимзи, медля приложиться к фляжке: сегодня она впервые посетила пиршество после Жатвы, — больше из-за любопытства, чем из-за голода, — но почти ни к чему не притронулась и даже не попробовала абсент с пряностями, предпочтя собственный. Мимзи много пьёт, много ругается и до сих пор не выбросила кольцо мужа, — при жизни она вышла замуж совсем молодой и даже успела побывать матерью: где-то там, наверху, у Мимзи остался сынок, и все знают, что Мимзи по нему очень тоскует. — От губернатора Осе ещё никто по своей воле не вышел.       — Да он сам в своём поместье теряется, детка! Мимзи прыскает ещё громче, шлёпнув его по плечу, и с завистью озирается на тех, у кого до сих пор есть силы веселиться.       — Угх-х. Я так понимаю, потанцевать больше не пригласишь?       — Благодарствую, — вежливо отказывается Аластор, плеснув себе ещё глоток, — у меня ноги болят.       — А помнишь, раньше эти ноги могли гулять до утра? Стареешь, — издевается Мимзи.       — О, безжалостная! Я моложе вас на восемь лет, фрау Мирьям Мендель.       — Может, ты просто кого-то ждёшь? Кто же она, эта счастливица? Рози танцует с Ламехом, — демон принарядился к пиру по случаю окончания Жатвы и надел рубашку с кружевами, а Рози — новые сапоги. Обычно они обсуждают, каков будет урожай и стоит ли торговать костью с центральным Дитом, но на этот раз всё сводится к ругани: Ламех — богач, обладатель двух жён и многочисленного потомства, его род достаточно обширен, чтобы проявлять высокомерие, и он настаивает «а вот я на вашем-то месте, госпожа губернаторша», и Рози отталкивает его, показав, что больше не намерена ни спорить, ни танцевать. Нет у неё совести, думает Аластор: танцует Ламех прилично.       — О-ой. Она нынче не в духе, ты уж поосторожнее, а то съест, — сочувственно хлопает его по бедру Мимзи, подхватывает скинутые туфли и убегает к кучке грешников, спорящих о чём-то на балканском наречии.       — Рози, — подчёркнуто-чинно кивает Аластор.       — Ну что, мерзавец, — воркует Рози, и её воркованием можно вспарывать барабанные перепонки, — веселишься? Аластор поднимает сжатую в когтях чашу, третью по счёту: расскажи ему кто-нибудь тогда, в годы Депрессии и сухого закона, что он будет пить алкоголь на забродившем мясе, — и Аластор бы оценил это как хорошую шутку… возможно, перед тем, как согласился бы, что бог то ли отвернулся от мира, то ли посмеялся, — в который раз! — но кто ж теперь скажет?       — Что, ты не в духе? Рози, я тебя умоляю, ругай кого угодно, но точно не меня.       — Не ругать тебя? Ещё чего! Ты уже с несколькими женщинами танцевал, хотя должен мне чарльстон, — требовательно-ревниво выговаривает ему Рози, ткнув пальцем чуть пониже ворота рубашки, — и не приходил в гости полгода. Мне с Лемехом пришлось пойти, а ведь он хромает после того, как сломал бедро, Аластор!       — Да-да, я ужасен. Можно мне потом поплакать у тебя на груди?       — О, всё. Я умываю руки. Рози сыта после трапезы, слегка пьяна и взбудоражена руганью: она быстро пьянеет, ей достаточно стакана, — и на её щеках проступает румянец, — печать выцвело-красного с чёрным платья. Красный Рози к лицу, — Аластор смотрит на неё чуть дольше, чем следовало бы, и залпом выпивает до дна.       — Ma chérie, ты шумишь, как певица в кабаре.       — С каких это пор тебя это смущает?       — Меня-то — нет, а вот Сьюзан — да, — любезно улыбается Аластор лишь ртом, развернув уши, и кивает в сторону источника запаха потёртого вельвета и шкур.       — Тоже мне, сокровище! На кой чёрт тебе этот янки? — кричит Сьюзан, отбирая кусок вяленого мяса у робкого Джудо.       — Не янки, попрошу, — поднимает Аластор обе руки, когтистые и чёрные, и обнажает клыки до дёсен, — а дикси из Диксилэнда. С каждой Жатвой в городе каннибалов всё меньше верят в то, что Сьюзан, — сварливая, костлявая, вечно чем-то раздражённая ирландка, — лишится рассудка столь же легко, сколь она пережила во время картофельного голода детей и мужа: благоверный бил её, и Сьюзан даже не пытается вспомнить его имя. «Да, я заколола эту пьяную свинью, этого треклятого лентяя, и сварила из него суп, — гордо сознаётся женщина, зажав в зубах прокуренную трубку, — разве такие мужчины на что-то другое годны?»       — Э, Рози, — без обиняков говорит Сьюзан, глядя сверху вниз, и вынимает трубку изо рта, чтобы закусить курево вялениной, — так что, он и правда сокровище? У этого дикси всё под стать плечам?       — О-о, не сомневайтесь, госпожа Маллиган, — чрезмерно-учтиво поёт Рози, взяв её под локоть, — любая была бы рада… позвольте, я вас к женщинам обратно сопровожу?       — Да пошла ты к чёрту, шалава! Руки убери! Сьюзан вздрагивает, — Рози так сжимает запястье когтями, что на коже остаются багровые следы, — вырывается и делает вид, будто хочет замахнуться, а затем, плюнув под ноги сквозь выбитые передние зубы, царственно оставляет их наедине.       — Рози, Рози, ma fleur de lys, — упрекает Аластор, подперев пальцем подбородок, — зачем было её пугать?       — Потому что она напугала Джудо и младших, — объясняет Рози: она садится рядом, бедром к бедру, и от неё пахнет потрохами и лилиями.       — А как же то, что она назвала тебя шалавой?       — Да пусть говорит что хочет. Не забывай, я здесь главная, ничего она мне не сделает, — с довольным видом напоминает Рози, ложится головой на его плечо и смотрит, как горожане веселятся под волынку Маттая. — Как тебе музыка? Нравится? Маттай инструмент сделал, хочет научиться играть по-шотландски.       — Слышу, — оценивает Аластор и морщится, когда музыкант фальшивит на костяной трубке, зажав мешок под мышкой. — Гм-м… Рози, право! — я бы предпочёл джаз. Рози тычет его под рёбра, прямо в поясной корсет:       — Плохо играет?       — Я так не говорил, — элегантно уходит Аластор от ответа.       — Ты вообще умеешь отвечать так, чтоб не плясать вокруг да около?       — Рози, дорогая, ты прямолинейнее, чем удар топором по шее. Должен же кто-то тебя уравновешивать.       «А чего ты плачешь-то? Хребет ему разруби, он и успокоится, — искренне удивляется Рози, когда очередная горожанка, — местная ли, смертная ли, — жалуется на сожителя. — Хочешь, топор одолжу?» Народ Рози, — свой, хищный и по-своему милостивый, и грешный, некогда смертный, никому больше не нужный, — гуляет на фестивале, разделяя меж собой рога, глаза, бледные руки, сломанные и в очередной раз прорезавшиеся зубы. Аластор поначалу рассматривает их: один пьёт пиво, другая напивается, третий любезничает с красавицей, изображая любезность поверх голода, голые дети играют в пыли, — и всё это настолько похоже на Марди Гра, что Аластор, отведя взгляд, поправляет Рози выбившиеся из-под шляпы волосы.       — Рози.       — М-м?       — Ты всегда была такая?       — Уточни, — парирует Рози, сплетя под щекой пальцы. — Это ты про мои навыки дипломатии?       — Нет-нет, уверен, в дипломатии ты неизменно была великолепна, — не удерживается Аластор от того, чтобы её поддеть, — я о другом. Сколько тебе было лет, когда ты впервые свернула мужчине шею? Рози хмурит брови, — угольно-чёрные, соболиные, под стать цепким глазам без намёка на белки: кабы не седина, она была бы жгучей брюнеткой, похожей на созревшую Белоснежку, — но тут же, оживившись, обнажает частокол зубов.       — Да чтоб я помнила, когда это было! Зимой случилось. Тот мужлан пристал ко мне, когда я гуляла по улице. Вздумал, что ему всё сойдёт с рук, а я выгрызла его язык.       — Пф-ф. Да ему, поди, жить надоело, — издевательски хихикает Аластор. — Что, прямо сразу выгрызла? Одними зубами? Весто ответа Рози, с присущей ей элегантностью запустив пальцы по воротнику рубашки под завязку галстука, вонзает в ухо двойной набор клыков, — она всего лишь кусает и лижет, но Аластор ощущает дрожь от загривка до крестца и думает, что достаточно уже пьян.       — Аластор, — негромко намекает Рози, оперевшись на ладонь и болтая ногой, — не забыл, что ты мой должник?       — М-м?       — Как минимум один чарльстон.       — Как раз собирался пригласить, — галантно отвечает Аластор, дёрнув ухом, — левым, которое Рози только что прикусила, — сцепляет её пальцы со своими, встряхивает и встаёт, потянув Рози за собой. — Что, так хочешь потанцевать со мной?       — Очень, — с довольным видом кивает та, придерживая юбки, и вскрикивает, когда Аластор бесцеремонно обнимает её за талию, крепко перехватив и положив ладонь на поясницу. — Аластор, я ж так упаду!       — Только не со мной, ma belle, — учтиво улыбается Аластор со всем присущим ему очарованием и щёлкает двумя пальцами, высвобождая "Дикси" сквозь пелену энтропии; музыкант закатывает глаза, но всё-таки подхватывает гимн американского Юга. Аластор завлекает Рози за собой в чарльстон, позволяя пиру во время чумы пожрать их обоих с потрохами: двойные юбки захлёстывают её сапоги на шнуровке, и Рози поначалу старательно подражает Аластору, но не поспевает, веселится, берёт под локоть, — крепко, но совсем не так, как она сжимала локоть Сьюзан, — и уводит под дерево.       — Тц-с, гляди, он её сейчас проглотит по самые гланды, — цокает Аластор языком с полной дозой серьёзности в голосе, заметив, как целуется у колодца молодая пара.       — Дилетант. Не умеет ухаживать, — фыркает Рози в том же тоне и снова кусает его за ушной хрящ, вцепившись когтями в крикливо-красный пиджак поверх выпирающих лопаток. — Ну-ка, иди сюда.       — М-м! Знаешь, твой папаша до сих пор ворчит, что из меня надо сделать блюдо с олениной.       — О, ладно тебе, трусишка! Ты ему вполне нравишься.