Техника молодежи

      — Чего тебе?        Джеюн смотрит грустными щенячьими глазами то на Чонсона, то на несуразный постер с Райаном Гослингом позади него и пытается склонить к не самым рациональным решениям. Чонсон тяжело вздыхает.        Возможно, Чонсону следовало бы работать над своей выдержкой и меньше поддаваться на провокации. И Чонсон с уважением относится к религиозным предпочтениям Джеюна, но Бога нет — если бы был, то не стал бы наказывать Чонсона неврозом и отсутствием седативов в аптечке.        — Ладно, иди сюда, — окончательно сдается Чонсон, садясь на кровать и хлопая себя по бедру, и Джеюн почти скулит от восторга, как собака.        Джеюн лезет ему в лицо и тыкается носом во все выступающие поверхности, создавая трудности для нормальной жизнедеятельности, потому что он очень милый. На взгляд Чонсона, Джеюн был милым всегда, но особенно, когда доверчиво ластился к теплому телу и выглядел самым безвредным существом в мире.        И да, Чонсону нравился такой Джеюн, хотя он не скажет об этом даже при участии адвоката. На самом деле, ему нравился вообще любой Джеюн. Чонсон бы сказал, что его делают сердечником два конкретных Джеюна — со слипающимися глазами, которого он будит по утрам, и тот, который лезет к нему, как песик с ходящим ходуном за спиной хвостиком.        — Я скучаю по тебе, Джей, — ноет ему в шею Джеюн, и по затылку Чонсона ползут мурашки. Хотелось сжать и раздавить Джеюна в ладони.        — Мы живем вместе. Спи.       Джеюн умеет включить дурочку, когда Хисын неловко пытается пофлиртовать с ним или когда встает вопрос, кто будет мыть посуду, хотя ему не составляет большого труда надуть губы, чтобы остальные бросились в ноги.       — Мы мало времени стали проводить вдвоем, — жалуется Джеюн и растягивается поперек коленей Чонсона. Чонсон судорожно генерирует еще одну собачью метафору у себя в голове.        Чонсону нравилось обладать маленькими привилегиями, которые давал ему Джеюн, например, когда Джеюн неосознанно говорил с ним на английском, потому что это — прости господи, хотя Чонсон все еще не верит в Бога — заставляло чувствовать себя особенным. По крайней мере, ему хватало даже таких крошек со стола Джеюна, а быть соперником Лейлы он не может. И не то чтобы Чонсон настолько зафиксировался на Джеюне, но красные пятна смущения мигрировали от лица к шее.       Джеюн не смеется, а гиенит и беспорядочно тянет руки к лицу Чонсона, даже не смотря в его сторону и раздавая люлей направо и налево. Чонсон кряхтит, хмурится и вытягивает шею, чтобы Джеюн не врезал ему в глаз, но все равно опускает голову ниже, и его, притянув за затылок, целуют.        Чонсон вздыхает еще тяжелее и несчастнее, чем до этого.        Джеюн хохочет в поцелуй и щипает его за мочки ушей, размякая на чужих коленях, его руки хаотично блуждают по коротко подстриженному затылку Чонсона и щекам. Чонсону очень сильно хочется закричать прямо сейчас.       Чонсон был уверен, что не фригиден перед Джеюном, и целовались они не первый раз. «И не второй», — где-то на подкорке с презрением замечает ментальная копия Чонвона, которая сопровождала Чонсона как маленький ангел на плече.        Джеюну, наверное, некомфортно выцеловывать его линию челюсти в таком положении, но Чонсон задумывается, как бы они отреагировали. Одна довольная рожа Сонхуна, которую представил Чонсон, убеждает, что если оно и случится, то уже когда женится Хисын-хен, а тот слишком задрот, чтобы Чонсон мог это хотя бы вообразить.        Чонсон даже не заметил, что его уже не целуют, а Джеюн выглядит немного униженно и несерьезно хохлится, но Чонсон все равно хочет ударить себя по башке.        — Я просто задумался.       — О чем?        Джеюн эмпатично гладит холку Чонсона, чтобы расслабить мышцы, и Чонсон почти мурчит под чужими ладонями. С Джеюном всегда было легко и спокойно, даже несмотря на его комплекс принцессы, который проявлялся в меру, и, в целом, Джеюн был из тех парней, которые за все хорошее против всего плохого.        — Когда мы скажем им, — Чонсон сглатывает скопившуюся во рту слюну и нервно кашляет, — что мы вместе. Если мы вместе.       Джеюн смеется, и Чонсон с облегчением заваливается на спину, подтягивая его себе на живот.        — По крайней мере, я не буду усложнять вещи, если тебе нравится концепт друзей с привилегиями.        — Джей, — Джеюн закатывает глаза, как будто весь этот разговор был самой очевидной вещью в его жизни, и слезает с Чонсона, чтобы лечь сбоку и повернуться к нему лицом. — У меня католическая семья, Джей. И ты первый человек, с которым я захотел переспать.       Будь Чонсон чуть более сентиментальным, то сейчас бы потерся своим носом об его нос или сделал какую-нибудь другую штуку, которую обычно делают, чтобы продемонстрировать свою привязанность, но он замечает, каким тяжелым взглядом Джеюн пялится на Райана Гослинга, и смеется ему в плечо.       В бытовухе нет ничего необычного, но Чонсона пришибает к стенке, когда он осознает, насколько отчаянно влюблен в Джеюна. Эта мысль преследует его весь следующий день, и у Чонсона сосет под ложечкой, когда Джеюн наедается чесночными брускеттами и лезет к нему целоваться с громкими чмоками.        Чонсон шкерится не потому, что дело в Джеюне — его грызет кризис принятия первых серьезных отношений. Во всяком случае, эти первые серьезные отношения кажутся достаточно здоровыми.

***

      — Джей, — стонет Джеюн, когда бьется головой об свою кровать, расположенную сверху. — Ауч.       Чонсон смеется ему в губы и обводит красные очертания своих пальцев на чужой шее.        Джеюн начинает ерзать у него на коленях, и Чонсон сдавленно кряхтит от возбуждения, даже несмотря на жесткую ткань джинсов. Он переворачивает Джеюна на спину и вдавливает в матрас, как будто хочет впечатать его запах в свою подушку, хотя сам Джеюн всегда находится на расстоянии вытянутой руки.        Чонсон немного маньячно рассматривает красивое лицо и трет большим пальцем вздувшиеся от поцелуев контуры губ, но Джеюн тушуется и мягко чмокает его в кадык, притягивая к себе за плечи и обнимая достаточно целомудренно для человека, между ног которого Чонсон успел загнездиться.        Они много смеются, целуются и, конечно, занимаются сексом. Джеюн тыкает в его родимое пятно и ржет, что оно похоже на Австралию. Чонсон думает, как ему повезло влюбиться в Джеюна.       Утром Чонсон заходит на кухню, видит ворчливого Чонвона и кружку кофе с принтом Чеджу 2010 у него в руках, разворачивается на пятках и уходит, но его хватают за воротник футболки, как котенка, и тянут назад.       — Это, — Чонвон фамильярничает и показывает взглядом на жирный засос возле ключицы, — это что?       — Это засос, — просто отвечает Чонсон.       — Нет, хен, это пиздец.       Из ниоткуда материализуются Джеюн и Сонхун, и реальный Сонхун радуется даже больше воображаемого. Чонсон хочет ударить себя ладонью по лбу: думать о двух Сонхунах одновременно слишком вредно для его психического здоровья.        «Давай, скажи им, ты же у них любимчик», — мысленно взмаливает Чонсон и бегает глазами по Джеюну, который едва сдерживает смех, закусывая нижнюю губу. Райана Гослинга очень не хватало прямо сейчас. Но Джеюн молчит и с интересом наблюдает, какую байку придумает Чонсон, чтобы Чонвон не схватил его за задницу.        — Да, у меня есть кое-кто, — и Чонсон не врет, хотя опускает один нюанс.        Лицо Сонхуна больше не трескается из-за идиотской улыбки, и он переглядывается с Чонвоном. Чонсон чувствует себя так, будто его облили говном за спиной.       — Да. Привет, — Джеюн немного неловко тупит взгляд и смущенно улыбается.       Теперь у Чонсона только две мечты — присосаться к ингалятору и обнять свою маму.