The Moon

Он существовал в двух реальностях, и каждая из них была откровенной хуёвой — первая перемалывала его с каждой минутой тупого и вынужденного существования только больше и больше, заставляя разочаровываться в жизни, времени, себе и в некогда близких людях, а вторая пережёвывала мозги чересчур желанными и от того невозможными наваждениями, что слишком уж жестоко дразнили уставшее сознание. Но между ними двумя Саша всё-таки выбирал ту, которая даровала — пусть и на непродолжительный срок — сладкое забытие, способное приглушить почти что все его волнения. Наркотики не были для него чем-то незнакомым и далёким — за свою не самую короткую жизнь он, конечно, успел с ними познакомиться и в качестве стороннего наблюдателя, и — чем Саша совсем не гордился — непосредственного пользователя. Так получилось, так вышло, и это было отнюдь не самым пыльным скелетом в его шкафу. Он даже не корил себя за некогда дозволенную слабину. Почти не корил. Сейчас же на осуждение собственной слабости сил просто не оставалось. Ну не мог заржавевший разум определить границы между "плохо" и "хорошо", не мог уловить разницы между саморазрушением и рефлексией. Больной голове было всё равно на холодную погоду и тонкую олимпийку, проблемы с деньгами, трещавшую по швам страну, прекратившиеся звонки и ежемесячно растущую задолженность по оплате счетов. На то, что от желания вмазаться трясутся руки, тоже. Саша выученными движениями готовит дозу и во время недолгого процесса даже не задумывается о потерявших ценность морали, здоровье и всей вот этой пустой лабуде. Не раздаётся у него в ушах собственный разочарованный голос и не откликается где-то под рёбрами вопрос "Зачем?", а даже если бы и откликался, то ответа дождался бы навряд ли. Ему хватает нескольких минут — или часов, или дней, чтобы потяжелевшее и одновременно потерявшее вес тело рухнуло на заваленный каким-то тряпьём диван, затхлый запах просыревшей комнаты перестал щекотать нос, а разноцветные огоньки, зажжённые где-то в затылке, вспыхнули и радостно забегали по стенкам черепной коробки. Эффект был получен. Наконец-то дурацкие скучные стены и этот осточертевший своей белизной потолок заходили волнами, как поверхность его милого холодного моря, стали на вид такими мягкими — Саше захотелось дотронуться до них, почувствовать бархат углов, но его рука отказалась подняться. Да и бог с ней, может, ему и не нужна какая-то там рука, а может, у него руки никогда-то и не было. Главное сейчас, что та тьма из коридора, что по ночам заставляла настороженно взглядываться в свою глубь, начала двигаться. Двигаться..? Да, точно, вот она подступает понемногу к дивану, чернота ползёт по увитому струящимися узорами ковру, поглощает своей огромной пастью стол и не давится, оплетает давно засохший цветок, а Саша смотрит на неё загипнотизированно и пытается хотя бы навскидку прикинуть, что будет, когда эта дрянь доберётся до него и коснётся неестественно выкрученной ноги, которую Шура, сколько ни пытался, не мог заставить распрямиться. Пустота заполняла собой квартиру, завесой стала у треснутого окна, что нормально не пропускало свет из-за покрытых толстым слоем грязи стёкол, стекала густыми жирными каплями с люстры и пожирала все звуки жилого дома и визжащей улицы: Саша больше не слышал ни плача ребёнка за стеной, ни огрубевших голосов на улице, ни шуршания пузатого телевизора, что всегда оставался работать и транслировать на экранчике только хаос чёрно-бело-серой ряби. Тотальный вакуум выкачал из когда-то уютной гостиной все отголоски продолжающейся жизни, и это вполне себе могло напугать Сашу, но практически предсмертное спокойствие окутало его непривычным теплом — или то была резко поменявшаяся температура тела — и даже когда липкие чёрные щупальца взвились над ним, в следующую секунду накрыв собой диван и недвижимое тело вместе с ним, Саша принял это, как должное, ощутив в себе лишь что-то отдалённо напоминающее любопытство и, кажется, щекотку. И тьма поглотила его с костями. *** Честно, Шура ждал от своего личного видения только безмятежной глухой пустоты, но никак не картины, что врезалась ему под веки. Синева театральных кулис заполонила собой всё пространство, в которое Сашу услужливо выплюнула голодная темень, и тяжёлая дорогая ткань, уходя бесконечно ввысь и бесконечно вниз, серебрилась вышитыми на ней звёздами и схемами созвездий. Саша сжал кулису в кулак и дёрнул её в сторону, но потревоженный велюр открыл его взору только новую завесу того же синего цвета с теми же серебряными звёздами. "Это сон? Угар? Или я всё-таки окочурился, и сейчас встречусь с..?" — сбивчиво думал Саша, хмуря брови и решительнее подступая к раздражающим полотнищам. Под ногами у него не было пола, вместо него для каждого нового шага из пыли собирались висячие свободно плиты императорского мрамора с золотыми прожилками. Одну такую плиту Саша недоверчиво стукнул носком стоптанного ботинка — и цыкнул от весьма натуральной в своём проявлении боли в пальцах. Вышагивая осторожно, боясь сорваться и упасть... куда-то, куда спускались эти злосчастные кулисы. Ткань неприятно тёрлась об лицо, Саша рассерженно и грубо смахивал её с себя, совершенно позабыв об уважении к элементу его любимого театра. Он шёл вперёд, подталкиваемый желанием как можно быстрее вырваться из путаных лабиринтов велюра, он шёл назад, желая вернуться на точку, из которой начал движение, он кидался из стороны в сторону, в бешенстве стараясь сорвать шторы с невидимых креплений. В отчаянии он уже был бы не против провалиться к черту в неизвестность, но плиты мрамора шустро возникали под стопами. Он пытался закричать — не получилось, он проклинал всё это наваждение про себя — и выходило легко, как у матёрого работяги. В конце концов Саша рванул со всей мощи, на которую был способен, молясь шёпотом покинуть окруживший его кошмар. Он бежал, а кулисы цеплялись за его руки, ослабевшие ноги наливались усталостью, сердце прошибало своим сбитым ритмом грудную клетку. Казалось, вся эта чертовщина не закончится никогда. Возможно, Саше был уготован ад не в виде горячего котла и подкидывающих в топку дров чертей, а в виде распростёртой безграничной сцены. Но стоило лишь допустить вероятность остаться навсегда среди богатой вышивки и многометровой ткани, как Сашу тут же выкинуло туда, где парили завитые колонны и мерцали холодные свечи, где над головой сводился закрытый купол, где на округлой огромной плите золотые прожилки мрамора вырисовывали карту ночного неба, уходящего гораздо дальше, чем его видели люди. Огромный бальный зал или неосуществимая фантазия дизайнера, это место словно ждало только появления Саши. Оно вдруг вспыхнуло ярким белым светом, таким, что сколько ни жмурься — всё равно будут болеть глаза. Саша спрятал лицо в изгиб локтя, а когда набрался решимости взглянуть, немо выдохнул. В центре, между Землёй и Марсом, стоял Человек, а в руках у него, посылая тонкие светящиеся нити, покоилась сама Луна. Не огромное небесное тело, а аккуратный шарик, который Человек держал с такой лёгкостью, будто внутри него был накачан воздух. — Господи Боже... — произнёс одними губами Саша и подошёл к Человеку, приветственно склонившему голову. Его лицо было скрыто за гипсовой маской, и чёрные прорехи для глаз создавали впечатление, будто бы маска грустила. Саша подумал, что Человек мог быть расстроен тем, что вынужден стоять в этом проклятом месте и держать Луну, чтобы она не укатилась обратно к себе на орбиту... А может, ему не нравится синий цвет или эта глупая бумажная корона, которую на него напялил какой-то случайно проходящий мимо шутник. Глаз Человека не было видно, но Саша чувствовал его взгляд, чувствовал, словно он прохладой скользит по коже. Человек глядел на него как-то вымученно, устало, а затем элегантным движением руки в перчатке указал Саше на Луну, что продолжал прижимать к своей груди как то единственно ценное, что у него имелось. Бумажная корона, по заключению Саши, ценности не имела вовсе. Он опустил глаза на Луну, а та ухмыльнулась ему его собственной улыбкой. Зеркало! Светящееся глупое зеркало. Саша надломленно рассмеялся в голос. На него глядел он сам, и Саша честно признавал, что отражение его выглядело откровенно паршиво. Взмокшие, не чёсанные который день волосы, что уже взялись грязными патлами, торчали на нем, как змеи на Горгоне, а подводка под глазами размазалась дорожками и сделала Сашу больше похожим на участника какой-то субкультуры. Такое сравнение вызвало ещё одну ухмылку, и Саша, показав зубы, оттянул веко, любуясь зрачками размером, как та Луна, и воспалёнными сосудиками, налившимися яркой кровью. Луну его облик явно не красил. — М-да уж, были времена, когда и я выглядел получше, и мир казался... — Шура обвёл глазами пространство, — ...адекватнее. Он снова зацепился за маску Человека. Она, будто живая, опустила уголки ярко накрашенных губ и отвела лицо в сторону. — А ты-то чего страдаешь? — спросил Саша, надеясь всё же на ответ. Человек лишь вздохнул. — Информативно, — с сарказмом кинул Саша, всё ещё рассматривая себя в Луну, — Может, тогда скажешь, что ты вообще тут делаешь? Маска дрогнула, а Человек как-то нервно пожал плечами. — Что это за место? — продолжил свой допрос Саша. Он сделал шаг, Человек отошёл от него на такое же расстояние. — Зачем я тут? Человек пятился назад. — Как отсюда выйти? Человек заозирался по сторонам, прижал к себе Луну крепче. — Это сон? Несвязное мычание раздалось из-под маски. Возможность вырвать слова из этого чудилы с его игрушечной Луной раззадорила Сашу, и тот, осклабившись, сделал резкий выпад. — Да ответь же ты наконец! — разжатой пятернёй Саша схватился за край маски и потянул её на себя, — Кто ты!? Ремни, скрепляющие гипсовое лицо на затылке Человека, разошлись, и Саше предстал он. Он. Александр Романов, молодой человек с будто бы вылепленным из самой божественной глины лицом, стоял сейчас тут, перед Сашей, и мялся с ноги на ногу. Тонкие брови, серые глаза с обыкновенными зрачками, по-юношески острые черты лица — всё было сделано по точным образу и подобию его, Саши. Молодая, уже позабытая версия разомкнула побелевшие губы и тем же голосом ответила: — Кто ты? И следом за ней из-за спины Саши отразилось новое: — Кто ты? Саша обернулся. Теперь он видел ребёнка, того ребёнка, которым сам был чуть больше двухсот лет назад. С аккуратненькой стрижкой, в голубом костюмчике, сшитым ему на заказ, и с перепуганным блеском на радужке. Он, стушевавшись, смотрел на незнакомца перед собой и пытался промямлить что-то, но был перебит ещё одним: — Кто ты? Шура в подступающем ужасе обернулся на голос. Снова он, только гораздо, гораздо худее. Обтянутый кожей скелет в толстенных очках кое-как шевелил иссохшими губами и все повторял: — Кто ты? "Кто ты?" спросил у него ослепший двойник, придерживающий повязанную вокруг головы окровавленную тряпку. "Кто ты?" припечатал его железным тоном силуэт в императорской одежде. "Qui es-tu?" промурлыкал аристократ с бокалом шампанского в руке. "Кто ты?" раздавалось со всех сторон, закручивая Сашу вихрем многоголосья. Кто ты? Кто ты? Кто? Ты? Саша, как загнанный зверь, кидался то к аристократу с точёной фигурой, то шарахался от молодого старика с полупрозрачной серой кожей, и всё затыкал себе уши, потому что повторяющийся из раза в раз вопрос словно раскалывал напополам черепушку. От головокружения его тошнило. Саша в панике вглядывался в каждое из лиц, склонившихся над ним, и его пробивало разрядом от каждого вкрученного в него взгляда. Он не мог сбежать, не мог вырваться из плотного кольца, не мог кричать. Горло его раздирало изнутри, виски пульсировали. Перекачанная адреналином кровь ударила в сердце, в один миг оно будто бы замерло, остановилось, встало на паузу, а затем, с новым ударом, под ногами Саши затрещал мрамор и он провалился в пустоту, через расщелину видя только свет всё так же оставшейся на руках у Человека Луны. *** С громким и жадным вдохом Саша подскочил на диване. Грудь кололо, кажется, сердце у него действительно остановилось на миг, но бессмертное тело запустилось само, не позволяя Шуре отойти туда, где места ему не было. Саша отдышался, прогоняя от себя остатки кошмара, что расплывчатыми кадрами продолжал мелькать перед глазами. Он размял затёкшую шею, пошевелил руками, ногами, встал на пол, слегка покачнувшись, и побрёл на кухню, заметив, что горло у него саднило от полнейшей сухости. Выйдя в тёмный коридор, что во время прихода показался ему каким-то всепоглощающим чудовищем, Саша отчётливо услышал тихое: "Так кто же ты?"