заклинание полушёпотом

      Он до отъезда просил наведаться к новобранцам — поглядеть на них, что на внове прилетевших птиц.       Вернувшихся из тёплых краёв.       Они, всё посмеивался тайком, просто ещё не ведают — куда загремели.       Не ведают, что им ощиплют здесь перья.       Леви наказ выполнил — вышел с базы на плац, где поигрывало февральское солнце.       Явись сюда Эрвин — засияет ведь ярче. Да так, что прижмуриться охота.       Новобранцев с десяток — у пары подрагивали плечи да рот. Что, уже хлебнули тутошних сплетен — наружу выплёскиваются?       Их разносят по базе, как заразу в холода.       Даже мы с тобой пару раз — расчихались.       Леви повёл под плащом плечом — отгонял чей-то пристальный взгляд.       Раньше свой — влекло хоть к кому-то.       А теперь знай себе ищешь белобрысую макушку.       — Капитан, — позвал Гюнтер, за ним прошедший с дюжину шагов, — чего с ними прикажете делать? Надо бы, наверное, того… командора дождаться. Иль как?       — Эрвину с ними некогда вошкаться, — остановился Леви, оглядев новобранцев. Губы подрагивали у четырёх — закусали, что ли, холода. — Поручил их мне. Отвести их в казарму и накормить. После я отдам распоряжения. У них вон уже губы синие.       Я не всматривался. Честно-честно.       Поцелуя жду только с твоих.       — Есть, капитан. — Гюнтер кивнул новобранцам.       Застучали сапоги — слыхать, что ещё кадетские. Подошва да кожа те же — просто шаги у них легче.       Хоть и не умеют ещё парить, как       ты       матёрые птицы.       — Командор Смит не сказал, когда вернётся? — спросил, обернувшись, Гюнтер.       — Всё это пустые обещания. Когда речь идёт о Митрасе, — устремил взгляд прочь Леви.       Чтоб в глаза не всматривался.       Не искал в них Эрвинова отражения.       Мои глаза — зеркало не для души, а для тебя.       — Хреновы чинуши, — фыркнул Гюнтер, мотнув головой. — Разок бы их швырануть за стену — чтоб хлебнули.       — Эрвин не над этим работает.       — А над чем?       — А мне почём знать, — вновь дёрнул Леви плечом, не подымая на него глаз. — Мне он не отчитывается.       Только — вернувшись домой.       Митрас рисовался мрачными красками — кабы Эрвина ими не оплескало. Шутит всё — брось, ко мне прилипнут сами.       Брось — на мне ни одного светлого пятна.       Не скромничай. Я видел твою душу.       Гюнтер отдал честь — и умчался прочь на базу.       Леви оглянулся — стылый ветер его позвал, что ли, — и плотнее запахнулся в плащ. Всё равно не спасёт от февраля.       То ли дело — твои руки. Из них можно сложить настоящее убежище.       А я отведу свою, словно крыло, — дам тебе приют.       Что, тесно, командор?       Одна только твоя душа и помещается.       Он сунул руки в карманы — побрёл по плацу к казарме. Буря надвигалась — может, последняя в этом феврале.       Может, первая.       Я бы даже позволил себя захватить — всё равно что мёрзлый.       Принеси мне в жменях целую весну.       Целу́ю.

* * *

      У Эрвина в голове свой мир — куда Леви, кажется, нет хода, хоть и шнырял по юношеству в проулках да щелях трущоб, будто крыса.       Я тоже — бойкий. А не кусаюсь только с тобой.       Он побродил по казарме — в попытке поискать себе занятие без Эрвина.       Дважды переглянулся с Ханджи.       Ждёшь?       Ну. Как почившего солдата.       Смыкая глаза, силился представить его мёртвым — чтоб однажды не кромсало взор.       Силился — а солнце слепило, не давая.       Ты с ним в сговоре.       В феврале коридоры зацветали серостью — словно плесенью. Лучи сквозь окно скребли — а не счищалась.       Раз ты с солнцем в сговоре — попроси, чтоб стало светлее.       Он поблуждал ещё — здесь нашлось дело, там — беседа ни о чём.       Стоит Эрвину выпорхнуть       а где же командор?       каждый пересчитает его пёрышко.       Как ни пытайся защитить — и ютиться в общем гнезде.       Комната без него чудилась пустой — будто необжитой. Отбывая       улетая       Эрвин, что гору чемоданов, умыкает и воспоминания.       Ладно. В моих кладовых тоже найдётся парочка.       Это       дай руки-то согрею       Леви надевает в сумерках — и зеркала не надобно покрасоваться.       Это       дай руки       на рассвете после умывания.       Оно свежее, словно только-только с портновской иглы.       После завтрака он направился в конюшню. Покинуть столовую не успел — осыпало взглядами, будто градом стрел.       Да вонзаются, чтоб их, крепко. Самого сердца хотят достичь?       Думают — отыщут там командора.       Леви бы им не возразил.       Февраль встретил его сизым талым снегом на подступи к денникам — кто-то расчистил ещё вчера. Ветер окатил запахом лежалого сена.       Совсем как от Эрвиновых рук.       Брось. Я всё равно       дай руки-то согрею       дам тебе коснуться.       Шагнул внутрь — под фырканье лошадей. Своей скормив брусок моркови, поглядел на Эрвинова коня — тот запрядал ушами.       А-а, признал всё-таки.       Глянул свысока — на хозяйский лад, — а касанию покорился.       На хозяйский лад.       — Тоскуешь? — спросил Леви, из кармана плаща выудив ещё кусочек и поднеся к конскому носу — на, попробуй. — Он ненадолго. Во всяком случае, обещался.       Поозиравшись, добавил:       — У тебя хотя бы есть компания.       А мне — и вздохи доверить некому.       Может быть, ветру. Он их упрячет по ту сторону света — и там их никому не услышать.       — Капитан!       Он обернулся на голос — Петра громыхнула ведром воды по яслям.       — Ты что здесь делаешь с утра? — нахмурился Леви.       — Ну… сегодня моя смена в конюшне, так что-о… Пришли свою лошадь проведать, да? Она своенра-авная… Говорят, животные похожи на своих хозяев, — подмигнула она, пристукнув донцем ведра по половицам. — Коня командора вот с места не сдвинешь. Только ему не говорите…       — Мы не беседуем о лошадях.       Врёшь.       — А о чём тогда? — хлопнула глазами Петра — за ухо заправила прядь волос. — Прошу прощения, капитан… Это я так, из любопытства.       Она поглядела куда-то прочь — лишь бы не на Леви.       И даже, кажется, не на их с Эрвином лошадей.       Беседы у них были тихими. Громче       громче хочешь?       только вдохи да выдохи.       — О всяком, — сказал Леви, вернув её внимание. — Он начитанный. Болтает о местах, в которых сам никогда не был. Так, как будто трижды уж успел насмотреться.       У тебя талант, наверное.       Я стиснув зубы говорю о месте, где прожил два десятка лет.       Словно оно мне приснилось.       Распахивая поутру глаза, Леви вдыхал глубже       запах Эрвина       нет-нет. Не там.       Он рядом.       Кажется, даже тогда, когда его нет.       — А бывает… что вы его, ну, боитесь? — спросила Петра, снова спрятав взгляд.       — Эрвина?       — Ну да. Ну-не-то-чтб-боитсь-я-свсем-не-то… — затараторила она — волосы колыхнулись на ветру. — Просто… Слухи разные ходят, да и он человек серьёзный. С ним наверно трудно спорить.       — У меня получается.       Просто у меня другие аргументы.       Эрвин принимает       проглатывает       все.       Вслед за поцелуями-выдохами-семенем.       Дёрнулся — конь его потянул губами за воротник плаща. Пришлось отстранить за бархатный нос.       Словно давеча       до отъезда       Эрвина — ниже по животу.       — Больше ничего нет, — поскрёб коня по носу Леви.       Весь — в хозяина. Такой же ненасытный.

* * *

      Февраль хмурился тучами — как старик, жалующийся на глухоту. Не прорваться сквозь пению весенних птиц.       Леви подождал клёкота хотя бы одной, выглянув из окна архива, — тишина.       Может, принесли бы весточку из Митраса.       Может, унесли бы туда — от него.       Послания не нашёптывал       услышат!       валял во рту, что мякоть фрукта.       Не проглотишь — пока не выйдет весь сок.       Упивался надеждой из каждого. Где — приторная, где — горькая, ух-х, сплюнь!       Вдруг ты не вернёшься?       Этой мысли в голове угнездиться не дал. Такой выводок даст, что не сгонишь.       — Как твои подопытные? — спросил Леви, подпёрши голову рукой и не взглянув на Ханджи.       — Ты хотел сказать «подопечные»? — листнула она страницей книги. — Неплохо, знаешь! Дивное дело — когда тебя слушают с открытым ртом. Теперь понимаю Эрвина.       — Сочувствую им. Слушают всё это дерьмо, — покосился он на стопку книг слева.       Ханджи что-то застрочила пером. Ответила не сразу:       — Ты хотел сказать «ценнейшую для человечества информацию»? Буду считать, что так, — взглянула она на Леви, поправив очки. — Понятия не имею, зачем Эрвин таскает тебя в архив, если всё, что в нём находится, для тебя — дерьмо.       Она вгляделась — ответ будто надеясь прочесть на лице.       Да не выйдет. Не выйдет же?       Глаза уж давненько успели потухнуть — вслед за Эрвиновой керосинкой.       — Кто-то должен помогать ему придерживать его самолюбие.       — Знать бы ещё, в чём оно измеряется, — хмыкнула Ханджи.       Порыв ветра принёс с собой в архив тишину.       Ответ       даже тот, что покрепче       Леви проглотил.       Вымолвит хоть слово — она догадается.       Даже не надобно зажигать ни керосинку, ни глаза.       — Между прочим, — вновь подала голос Ханджи, пролистывая следующую книгу, — кого ты караулишь? Весну, что ли? Ещё неделя. Подь-ка сюда и окно закрой — простудишься.       — С чего вдруг такая забота? — выглянул Леви чуть глубже — в окно.       — Досадно, если больше никто не придержит Эрвину, э-э… самолюбие, — кашлянула она в кулак.       Выпрямившись, Леви покосился на неё.       Ты это нарочно?       Взглядом спросил — надеялся, жгучим.       Надеялся, ей нечем потушить.       Как же, как же — одного смешка хватит.       — Он не говорил тебе, когда вернётся? — спросил только, вновь выглянув в окно.       — Нет, — ответила Ханджи — и насмешка из её голоса куда-то растворилась. — Думаю, хочет наладить связи. Побалакать с полицией… поперетягивать кого-то на нашу сторонку или вроде того. Умелец он глядеть за горизонт.       Просто рост позволяет.       Хотел было ей ответить — а смолчал. Закрыв наконец с щелчком щеколды окно, слушал — как она листает страницы.       Вспоминал — как они послушны       тебе вторят       Эрвиновым рукам.       Он умелец договариваться прикосновениями — и с телом, и с разумом.       — Тебе он зачем-то нужен? — бросила Ханджи не глядя. Уточнила — не дождавшись ответа, подняла взор: — Эрвин-то.       Зачем-то нужен.       Самому себе признавался — и мысль эта пугливым мотыльком ластилась к рукам.       Страшилась — что сожгут её другие.       — Он должен привезти чай, — ответил Леви, на неё взглянув.       — Чай?       — Мы договорились.       — Какой-то особый, э-э… сорт?       — Зелёный.       — О… Ну и запросы.       — Он мне проспорил, — пробормотал Леви, сунув руки в карманы брюк.       — А на что спорили-то? Расскажи! — прищурилась Ханджи, подпёрши голову руками.       Вспомнишь разве?       Заключали пари по глупости.       Спорили — на них же.       Спорим, что Моблит заглядывается на Ханджи? Спорим, что Петра готова ночевать в конюшне? Спорим, что       выигранных поцелуев не счесть.       — А тебе-то что? — отрезал Леви и побрёл на выход. — Заняться нечем? Штудируй свою литературку. Глаза береги.       — Я поняла. Со мной скучно, — подняла она ладони, будто сдаваясь. — Мне придерживать самолюбие нет надобности.       Да брось. Мне руки не ломит.

* * *

      Что-то стукнуло в окно их комнаты.       Леви оторвал взгляд от книжной полки — тряпку сжал в руке.       Всего-то птица. Весть принесла?       Верно, из самой столицы.       Вслушаешься — ветер шепчет Эрвиново имя.       Закроешь уши да законопатишь щели, не спасёт — продуло.       Переминувшись у стеллажа, едва не пнул носком сапога ведро воды — наклонился, выжав тряпку. Там же — утопить бы все свои мысли       тебе он зачем-то нужен?       те, что сжигали мотыльков.       Прислушивался, замерши рукой на полке, — казарма помалкивала. Словно в трауре — или его ожидая.       Леви прижмурился — на миг всего       тебе он зачем-то нужен?       да-ничего-с-ним-не-случится.       Из трущоб вместе с Изабель и Фарланом вытянул дурацкие заговоры знахарок — распихал по карманам.       Единственное, что ещё уцелело.       Он вытер верхнюю полку, дотянувшись, — корешки книг тронул пальцами.       Какие-то читали вслух. Какие-то — Эрвин пересказывал.       А что-то утаил и в голове.       Сколько ни перебирал его волосы, на секреты эти Леви не набрёл.       Вслушался — кто-то зашумел в коридоре, что птицы — крыльями. Никак, готовились встретить одну?       Ты же величественнее их. Перья носишь холёные.       Голоса       командор-командор-кома       примолкли, и Леви метнулся к окну.       Птица предсказала — ты воротишься следом.       Клёкотом — как цокнут копыта лошадей, запряжённых в экипаж.       Он ринулся       пихнул — ведро? стол?       прочь-прочь-прочь — подхваченный словно полётом казарменных птиц.       Всего-то — сигануть по двум пролётам, и       дверь!       обернулся — вернулся — запер.       А вдруг мне не успеть?       Кинуть первый взгляд, впечатать — первое касание.       Кто-то заспешил впереди — Леви вглядывался в затылки, а обгонять не торопился.       — Кто это в неуставной одежде? — хмыкнула — Ханджи? — позади. Нагнала, вздохнув: — Хотя… Эрвин небось так измотался, что ему и плевать. Хоть голышом покажись.       Ещё успеется.       Преодолев лестничные пролёты, они вышли на февральский плац — ветер кинулся под ноги. Леви придержал косынку, покрывшую голову, — прищурился, вглядываясь.       Мне не успеть.       Кинуть первый взгляд, впечатать — первое касание.       Как всегда, за другими доедаю остатки.       Покинув экипаж, Эрвин беседовал с кем-то из солдат — голоса не слыхать. Прядь волос поскакивала поверх лба — убегала от ветра, нырявшего под полы плаща.       — Рад, что всё в порядке, — заключил он громче — а может, Леви шагнул ближе. — Пришлось задержаться. Но новости есть.       — Хорошие хоть? — крикнула Ханджи, скрестив на груди руки.       — Всякие. Вечером…       Не договорил — с Леви взглядами столкнувшись.       Не озяб?       Будто присыпало ворохом снега.       Ты меня       вечером…       растопишь?       — Впрочем, лучше завтра утром. Вернуться в казарму, — скомандовал Эрвин.       Шагнул, рук из карманов плаща не вынув, — щёки у него объяло румянцем.       Застудил?       Я тебя       вечером…       растоплю.       Он приблизился — по запястьям видать, как стиснулись руки.       Хочешь       хочешь ведь?       касанием ожечь — а нельзя.       Сбереги тепло. Я озябший.       — Ты очаровательный в этой косынке, — вполголоса промолвил Эрвин, метнув в спины солдатни взгляд. — Знаешь об этом?       — Это неуставная одежда, — ответил Леви.       — Я ничуть не огорчён, — усмехнулся он.       Взглядом смерил       вечером…       пообещал       хоть голышом покажись       шевельнулся — стащив плащ, набросил на плечи Леви.       — Простудишься, — сказал лишь, запахнув поверх его груди полы, и направился внутрь казармы.       Леви вдохнул глубже       вечером…       чтоб в запахе утонуть — захлебнуться.       Не выплыть. Закутаюсь пуще.

* * *

      Он бросил короткое — отчёт — и затерялся в глубине их комнаты.       Сунешься вытащить — не нащупаешь его руки.       Леви повздыхал, покинув комнату, — делить его с бумагами не мог. Эрвин скользил по ним внимательным взглядом — словно по коже Леви вдоль спины.       Тоже — вычерчивает касаниями       ты очаровательный       письмена.       Он побродил по казарме до позднего вечера — справился насчёт новобранцев да после наскоро принял душ.       Может, смыл все сплетни. Пока не повстречает Ханджи — не пристанут, что грязь, вновь.       Жалел только — с ними смывается Эрвинов запах.       Будто ты никогда меня не касался. Вот ведь глупость, скажи?       За ответом поднялся на третий этаж — в комнату не постучавши. А зайдя, запер, прислонившись спиной, изнутри.       — Я тебя потерял, — промолвил Эрвин, взора от документа — ну и что там? — не отняв.       — Мог бы и поискать. Я ведь не прячусь, Эрвин.       И всегда вернусь к тебе в руки — птицей, которой ты зимой дал кров.       Эрвин взглянул на него — не вслух позвавши.       Кольнуло в самых икрах — словно       оборвался трос? в пасть — к титану?       забылся, на колени к нему взобравшись.       На плечи — объятием. Ну, вот и не сбросишь.       Неохота, да? Слишком драгоценная ноша?       Будто Эрвин — старатель, в комьях земли нашедший яхонт.       Говорит же — ярко сияешь.       Не ослепи.       — Я затосковал, — прошептал Леви в ворот его рубахи.       Признание можно отстирать — после.       — Сильно?       — Не спрашивай.       — Но мне интересно, — усмехнулся — в лицо, склонив голову, попытавшись заглянуть.       — М-м… — протянул Леви — выпрямился наконец и оглядел его лицо, покрытое дымкой усталости. Рукой не снять. — Какое самолюбие. Помяни моё слово, однажды оно тебя погубит.       — Ты не позволишь.       Коснулся — словно на пробу — губами подбородка, поднявшись       разомкнуть вынудил рот.       Крепче — сжать на его плечах ладони.       Не то упадёшь       куда ты?       взмыть дал — будто птицу подтолкнув ввысь.       Не смотри вниз.       Леви сглотнул — вновь в ворот его рубашки ткнувшись       сжал бёдрами — его талию       дозволил ему руками — ляжки, подсадив повыше.       Ты дома?       Сердце стуком под ладонью ответило быстрее — я дома.       — Что тебя вынудило застрять в Митрасе? — спросил Леви, прикоснувшись губами к его переносью.       Пальцами провёл поверх отяжелевших век — словно смахивал набегающую сонливость.       Рано. Рано.       Этой ночью я не дам тебе уснуть.       — Искал для тебя чай, — промолвил Эрвин.       — Серьёзно?       — Серьёзно.       Опустился       опустил       на кровать — скрипнула под его коленом пружина. Леви не шевельнулся — проваливался спиной в покрывало.       Телом — ему в объятия.       В свои — принимая его.       Что, не веришь, что влезешь?       Целовал, пока не запекло рот — будто хапнул искорку солдатского костра, и от неё щекотно-щекотно-щекотно — разжигает до самых пят.       Буду дотлевать у тебя на руках.       — Дай мне ополоснуться хотя бы, — взглянул на него Эрвин — ладонью придержал лицо. — Я устал.       — А я заждался.       — Ты ведёшь себя как ребёнок, Леви.       Вздохнул — словно попрекал мальчишку-попрошайку.       Сам — готовый отдать всё.       — Сам же будешь на меня ворчать, — продолжил Эрвин. — Что грязный. Что лезу к тебе. Что…       — Не буду небуду-не-бду… — зашептался, вновь в объятия его притянув.       Эрвина снова украдёт утро — и вернёт лишь, сжалившись, ночь.       Зимой с ней можно договориться — задержись подольше.       Иногда — и с Эрвином.       Задержись подольше.       Уломать его податливостью да касаниями — пока от его не дрогнут живот да коленки.       Я на самом деле ломкий. Видишь, сдаюсь — пожару.       Пусть пламенеет — свет его       или от керосинки?       казалось, кидался на Эрвиново лицо.       Можно сосчитать морщинки — или перецеловать. У глаз, в которых раскололось отражение, — пока он       руками потянул к себе за бёдра — вдавился чреслами сам.       Леви прислушался — в голове       под глазами       под кожей       пульсировало — будто открытая рана.       У себя. У него.       Сам к нему тянулся — руки словно прижгло насмерть, — предплечья-локти-запястья ощупав       ты здесь здесь здесь       я дома       глухое — как треск лесного костра.       Эрвин пах городом — заснеженными улицами и впитавшимся в кожу одеколоном. Дымом — от волос.       Леви коснулся ладонью его макушки, проводив поцелуй в шею, — возвращал будто домой.       — Ты дрожишь весь. Весь, — повторил Эрвин, в лицо вглядевшись.       — Это от…       — Холодно?       Совсем без тебя замёрз.       Вверился — чтобы отогрел       губам-рукам-взгляду       не считал поцелуи — они просыпались       когда он успел задрать нижнюю рубаху?       Леви охватил его ладони — прислонил к животу, где остывали поцелуи       мозолями царапнуло       под пальцами — вены взбугрились, словно пламя выжгло до волдырей.       Иди, потушу.       Вдохнул глубже — может, удастся унять пламя.       Поделился выдохом с Эрвином — чтоб потушить       хоть немного       у него.       Куда там — не успевал за касаниями ртом — язык прижёг поверх живота.       Леви вслушался — в его глубокий вдох. В шорох — наверное       он чуть сполз?       от парусиновых брюк — по покрывалу, он       куда ты? куда от меня денешься?       Вскинул голову — Эрвин поцеловал низ его живота, до того — лбом в него вдавившись.       Как упрямая зверюга.       Для тебя всегда найдётся лакомство.       Леви поддался — бёдра чуть подбросивши, — и брюки он стянул вместе с бельём вслед за сапогами.       Ожгло — ногтями наверно — по ляжкам.       Будто он счистил бы с него кожуру — и въелся бы в мякоть.       Коснёшься чресел — нащупаешь след его зубов.       — Ты нарочно? — шикнул Леви, подбородком коснувшись плеча.       — Это забавно. Что о них знаю только я.       На живот пристроился — как вмещался? — наверное, коленями опустился на пол и       руками развёл бёдра Леви — его не дождавшись.       Притормозить — дыхания не хватило — ком кольнул в груди, разрастаясь       нутро обжигая — лопнув в животе       мокро.       — Эрв… — ногтем уцепился за нижние резцы.       Стена полна теней — их обоих?       Становились глубже.       Это всё       глаза застилало       из-за керосинки.       Словно такая же — вспыхнула внутри. Вместо спичек — его язык.       — Не выгибайся. Успокойся, — попросил Эрвин — бёдра его держа, пробовал, прижавшись ртом к дырке.       — Ты-мжешь… Мх-х.       Примолк — когда язык взялся его расковыривать.       Примолк ли?       Хорошо, что тени молчаливые — не то вдохи, помноженные надвое, услышат снаружи       сбегутся       подумают — ты при смерти.       Лучше. Воскресаю.       Он покрыл поцелуями промежность — маркими, если и ноги сведёшь — не спрячешь. Да и не смочь — Эрвин держал, большими пальцами едва не пробивая кожу.       Птица хищная — острые когти.       Глаза распахни — давно уж высоко       выше, выше       над землёй       вознеси меня       он проколол дырку языком вновь, пальцем вскользив — следом.       — Ты знаешь, — промолвил еле слышно, — я из последних сил держусь.       Никому       даже мне       не сознавайся в своих слабостях.       Леви о своих откровенничал выдохами — второй палец принявши с всхлипом.       Сомкнул глаза       о чём шепчутся тени?       зажмурился       о чём — ты мне в самое ухо?       кожа горела — а разобрал       ты не выдержишь леви       нутро вспыхивало — набухало под его пальцами.       Одежду — остатки её? — помогали стащить друг другу кое-как, будто расковыривали расколотый панцирь.       Ты ведь за ним прячешь своё сердце?       Можешь коснуться моего. Прятаться не стану.       Прятался свет керосинки.       Всё равно — видать       чувствовалось       темнеющие волосы у него в паху — поверх возведённого члена.       Наклонившись, Эрвин вновь пригрел объятиями — дал прикоснуться       сверху вниз очертить — взвесить отяжелевшую мошну       другой рукой       потерпишь?       что это у него на спине? шрамы с прошлой вылазки обмелели?       я быстро леви быст       тронул поцелуем в щёку — в спешке, словно Леви — вот-вот догорит.       Без тебя — только остыну.       Отвернул голову к стене — слушал       наблюдал за тенью       шорох в ящике Эрвинова стола.       Притих. И тень вновь насытилась чернотой.       Забрызгала Леви — вслед за касаниями Эрвиновых рук.       Залила — будто Эрвин исторгал её в поцелуе, пока елозил сальными от вазелина пальцами под его мошонкой.       Следом — себя наскоро тронув.       — Если… — начал было.       — Да знаю, чтб-тбя, знаю, — прошептал Леви. — Скажу. Скажу, если…       скажу ли? успею?       Он вдавливался членом полегоньку — нутро, что ли, боясь расколоть.       Так вот чего ты страшишься.       А мне       посмотри, посмотри же       совсем не боязно.       Даже если вспыхнет — до пепла под кожей.       До покалывания в стопах — будто мчался по остроконечным звёздам.       — Леви, — услышал, словно с земли, — ты…       — Да. Да-а, продо…       Если распахнуть глаза — наступит рассвет. Зальёт не комнату из окна — осыплется из Эрвиновых глаз.       Всё равно взглянул — по лицу его расползлись блики.       Терялись разве что в морщинках       вместе с потом       солоно — если ткнуться ему в скулу сцеловать лизнуть прику       Леви дал ему прижать к себе — влипнуться прелой кожей       звёзды остроконечные не смахивать со стоп       или…       палец Эрвина — ноготь — вталкивался под пятой, разводя ноги шире.       — Смотри на меня, — попросил он, приподнявшись.       Смотрел — рассвета не испугавшись.       Касания прелых пальцев — цепанувшись за губу, один отпер рот       привкус — стальной, что у ключа.       — Мжешь-бстрее, — вымолвил еле-еле.       Слышишь?       — Быс-трее, — громче. Слышишь?! — Ты же… эт-того-хтел. В Мит… М! В Мит-трасе… Валять меня в койке. До-смрти-зтра-ах!-хать…       Слышишь.       Чувствовал, голову запрокинувши, — как он бьётся бёдрами       калёные — кожа оплавится       зато мы всегда       леви       всегда будем вместе       сожми меня вот так       слышишь?       — Кнчи-в-мня…       Чтоб остудить требуху.       — Чтоб ты…       — Нт-нт-нет кнч-чи пожа… — Леви вжался плечами ему в грудь — чтобы руки обволокли целиком.       Живот — горячими брызгами.       Если вдохнуть, полопаются лёгкие.       Словно я в сердце пепелища.       Леви придержал ему ладонями лицо — вытер большими пальцами пот поверх бровей:       — Попадёт… в-глза-попдёт, — да поцеловал меж.       Там жгло — будто сокрыто рассветное солнце.

* * *

      Леви громыхнул крышкой кофейника, обернувшись на кровать, — поставил его на плитку:       — Заваривать чай в кофейнике — сроду такого не видал. Какой-то вид извращения.       — Куплю нам сервиз, — заверил Эрвин, подпёрши голову рукой. — С краси-ивым чайником. Знаешь? В следующий раз. Необязательно, к слову, на это спорить.       — То-о есть… — протянул Леви, приблизившись, — я могу просто попросить?       — Да.       Одеяло сползло — прикрыло ему только бедро.       Свет керосинки — на коленки Леви, не прикрытые рубахой.       — Между прочим, — хмыкнул Эрвин — дотянувшись, подтащил за полу рубашки к себе, — кажется, это моё.       — Да-да. Всё твоё. Кто из нас ещё ребёнок.       Он вынудил упасть рядом — полулечь на груди.       Вслушаешься, примкнув, — сердце стучит. Слыхать, потому что нет панциря.       На нас обоих.       Леви сомкнул глаза — тени ластились вновь. Поглядишь — у одной лоснится шерсть. У другой — топорщится.       Просто один из нас — бродяжка из трущоб.       А всё ж — с тобой делит постель. Даже даётся — гладь, ну гла-адь.       За ухом — подставился — да по щеке.       — Леви, — шепнул Эрвин, чуть подавшись к нему, — задремал? Кофейник.       — Мне с тобой хорошо.       Вымолвил заклинание — пусть его упрячут       навсегда       стены.       Пусть оно всегда будет в силах тебя вернуть.