Chameleon eyes

— Нет, я не из пугливых.       Заверил мисс Томпсон старший Винчестер и растянул губы в ободряющей улыбке.       Дин уже больше по привычке, чем по желанию удовлетворить свою естественную физиологическую потребность, окинул оценивающим взглядом силуэт с виду глубоко несчастной, но безусловно привлекательной в свои года женщины, у которой они с младшим братом стали последними постояльцами.       Гостиничное дело — по словам старого консьержа, на котором ему не удалось сэкономить — у Сьюзен и до этого момента шло отнюдь не гладко: один несчастный случай за другим, не исключением стали и последние события после приезда Винчестеров — повесился на люстре представитель компании, купившей дом, — это громкое дело непременно отразится на репутации "Pierpont Inn" и непосредственно на имидже самой женщины в пределах штата Коннектикут.       Впрочем, в чем Дин и был уверен, так это в том, что после переезда она вряд ли рискнёт заняться гостиничным бизнесом снова, ведь на её хрупкие плечи непосильной ношей легла ответственность за воспитание двух маленьких дочерей, одна из которых, как помнится Дину, Мэгги — сестра-близняшка Тайлер, была той ещё непоседой.       Быть матерью-одиночкой невероятно сложно, и Дин её в этом прекрасно понимал.       Дин разделял это чувство с Сьюзен, так как он был одним из тех немногих мужчин, кто после стольких похождений в спальне не зачал ни одной из своих непостоянных пассий ребёнка, но всё-таки смог стать заботливым отцом, пускай и не биологическим — для своего младшего брата.       Однако стал он им вследствие скорее больной привязанности, чем по собственному желанию до сих пор холить и лелеять уже выросшего Сэма да охранять его везде и всюду, словно верный сторожевой пёс. Дин не мог иначе, ведь именно это было его первой детской обязанностью, кровным долгом и нерушимым обещанием, которое он дал отцу и клялся выполнять даже после его смерти — оберегать Сэма во что бы то ни стало, спасти его. Джон отдал жизнь за Дина, а тот без раздумий отдаст свою за Сэмми.       Нет, это вовсе не значило, что Дин не любил своего младшенького — ласковое "Сэмми" из его уст всегда было предельно нежным и сопереживающим. Кулон, врученный Сэмом Дину в их далёком детстве, он повесил на шею и носил, почти не снимая. Эта вещица, болтающаяся на груди, стала его талисманом удачи и вечным напоминанием о необходимости оберегать Сэмми. Дин не видел жизни без брата и даже думать не хотел, какой бы она стала, потеряв он его. После кремации Джона у него не осталось никого роднее Сэма. Абсолютно ничего и никого.       Не спеша поднимаясь по лестнице на второй этаж, Дин насвистывал незамысловатую мелодию и одновременно прокручивал в голове эпизоды последних событий: слова мисс Томпсон про её больную мать Розу, пугающую коллекцию кукол с безжизненными стеклянными глазами и странные ритуальные кресты с отверстием посередине снаружи и внутри дома.       Дом с полтергейстами, на пороге которого он грезил повстречать Дафну из Скуби-Ду, нисколько не пугал его своими странностями. Однако ему хотелось поскорее выудить нить истины из запутанного клубка происшествий, происходящих в Корнуолле, и уехать отсюда прочь, если уж даже его дорогая Дафна в лице Сьюзен приняла их с братом за смазливых геев и поселила в номер со старинным бальным платьем на стене вместо рыцарского гобелена или элементарной кружевной занавески на окне. Если уж в этой гостинице и укрывались её одеялами двое вице-президентов, то они определенно были либо слепы, либо у них просто-напросто отсутствовало всякое чувство вкуса. А может, всё вместе?       Дин прошёл по длинному коридору до их совместного с братом номера и ничуть не удивился, когда увидел, что дверь в их скромные апартаменты полуоткрыта, а ключ от них покоится в замочной скважине.       Дину подумалось, что Сэмми с головой ушёл в собственные размышления и, как это обычно и происходит, забыл, что не запер за собой дверь. В такие моменты вернуть брата в реальность становится крайне проблематично.       В гостинице повсюду веяло запустением, если не считать скупого, как Скрудж из “Утиных историй”, консьержа, до смерти напуганную горничную и потревоженную семью Томпсон. Однако Дин всё равно не желал устраивать в своём номере проходной двор.       Ухватившись пальцами за красный прямоугольник с числом 237, на написание которого не пожалели красивых завитушек, Дин выудил ключ из скважины и зашёл в номер, плотно закрывая за собой дверь. — Ещё один, повесился в номере, — сухо констатировал Дин сей факт, будто он был столь же очевидным, сколь и общеизвестным, как дата Гражданской войны. Попутно он закинул ключ в карман рубашки и начал ковыряться в своих вещах.       Сэм отозвался не сразу. — Я видел.       Дин, не отвлекаясь от своих дел, продолжил говорить, будто и не замечая никаких изменений в голосе младшего брата. — Надо шевелить мозгами, и быстро. Что у тебя с бабулей? — Командир.       В этот раз голос Сэма прозвучал даже для него самого излишне насмешливо и дерзко, слишком нахально, что заставило Дина на миг опешить и повернуть голову в его сторону. — Что?       Сэм развалился на кресле, как на троне, закинув руки на подлокотники и по-хозяйски разведя ноги. Джинсовая куртка была расстегнута на одну пуговицу, оголяя блестящую от пота шею и ворот белой футболки. Грудь его то вздымалась со свистом, то тяжело опускалась. Сэмми приподнял руки на локтях и развёл ими в стороны, смотря на Дина исподлобья своими щенячьими глазами, поблёскивающими из-под прилипших ко лбу каштановых волос. — Командир, — повторил Сэм и выдержал паузу, прежде чем продолжить бубнить с ехидной ухмылкой на лице. — Коротышка.       Сэм, сдерживая очередной смешок, скривился в улыбке, обнажившей глубокие медовые ямочки на его щеках. На довольную пьяную рожу падали редкие солнечные зайчики и подсвечивали белозубый оскал Сэма, контрастируя с осевшими на его одежде тенями от предметов мебели. — Ты пьян?       Очевидный вопрос, который Дин задал прежде, чем подумал, что ответ на него не требуется — нетрезвое состояние Сэма было на лицо, читалось по его пьяной мордашке, как открытая книга. — Да, а что? — возмутился Сэм так, будто этим вопросом под сомнение поставили его неотъемлемое гражданское право. Он опять выждал паузу, прежде чем обиженно выплюнуть оскорбление. — Дурак.       Дин обречённо отвернулся, чтобы взять себя в руки и успокоиться, а затем вернуть всё своё внимание Сэму.       Но его самоконтроль сразу сошёл на нет, стоило Дину перевести глаза на Сэма, который всем своим тщедушным видом выводил его из себя. — О чём ты думал? Мы на работе! — разъярённо выбросил Дин, впервые за целый день подняв на брата голос.       Сэм взбесился ещё пуще и ответил ему той же монетой, а затем ни с того ни с сего начал говорить о какой-то своей вине и корить себя за появление в гостинице висельника и пропажу Эвы — за всех, кого не смог спасти.       У Дина вместо кошек на сердце заскребли адские псы, на которых он бы без раздумий потратил последнюю пулю Кольта, если бы он у него сейчас был. — Ты не можешь спасти всех, сам же...       Дин так и не успел окончить свою назидательную речь, как Сэм с глухим стуком ударил кулаком о столешницу. — Нет, Дин, чем больше людей я спасу, тем больше я изменю...       На сей раз не выдержал Дин и прервал Сэма. — Изменишь что?! — взревел он.       Сэм приподнялся с кресла, наклонился торсом в сторону Дина и приложил руки к груди, тыча в неё пальцами. Он поднял подбородок и уставился на Дина вопрошающе, чуть ли не умоляюще, притом говоря так настойчиво, будто перед ним стоял вовсе не его старший брат, ведь Дин сразу бы его понял — не мог не понять. — Мою судьбу, Дин.       В этот момент в Дине что-то окончательно сломалось и разлетелось битыми стёклами. Перед глазами сразу же возник эфемерный образ отца, который наклонился над ним и прошептал на ухо, что спасти Сэма или, если ситуация выйдет из-под контроля, убить его — прямая обязанность Дина. Это было последним, что он ему наказал. Приказал.       Дину еле хватило сил, чтобы вдохнуть полной грудью — кажется, он разучился дышать. Но сейчас ему было просто необходимо собрать всю свою волю в кулак и не показывать виду, что его внутри распирает от боли и скупой ярости — к отцу и к самому себе. — Ладно, баиньки. Давай, пьяница, — обратился он с кривой к брату.       Дин обхватил Сэмми за широкие плечи, второй рукой приобняв за торс, и поволок к его кровати. Сэм пьяно шатался из стороны в сторону, путался в собственных ногах, но не переставал усердствовать в своём сопротивлении, намереваясь вырваться из крепких объятий старшего Винчестера. — Нет-нет, нет, присматривай за мной!       Несмотря на брыкания Сэма и его хвалёное упорство, Дину всё же удавалось остудить пыл брата, потворствуя его словам. — Как всегда, Сэмми.       Однако Сэм начинал по новой, из раза в раз повторяя Дину одно и то же, словно заевшая в граммофоне пластинка. — Слышишь? Если я превращусь во что-то не то, — Сэм замолк, сглатывая непроходимый ком в горле, — то убей меня.       Дин ничего на это не ответил, он не оставлял попыток усадить Сэма на кровать. — Дин, папа тебе приказал. Ты должен!       Дин взглянул в глаза брата с таким остервенением, что Сэму показалось, будто его только что хлестнули по лицу. — Он — сволочь. Он не имел права такое говорить. Нельзя, — Дин осёкся, — нельзя сваливать такое на своих детей...       Сэм замотал взъерошенной головой и жалобно заскулил. — Нет, он прав! Кто знает, кем я стану? Уже и так все вокруг меня мрут! — Я не умер, ясно? И ты тоже, — Дин схватил Сэма за грудки и толкнул его на кровать. — Ну-ка сядь.       Сэм начал заискивать перед ним. — Ну же, умоляю, Дин. Только ты сможешь. Обещай!       Однако Дин оставался непреклонен. — И не проси. — Дин, умоляю, ты должен пообещать!       Дин, не отпуская воротник джинсовой куртки Сэма, уставился ему прямо в глаза, читая в них абсолютно всё: и искреннюю мольбу, и братскую любовь, и нежную привязанность. Внутри что-то неправильно свело, будто часовой механизм встал, а затем пустил ход стрелок в обратную сторону. Так не должно было быть — это против законов природы, против всех постулатов и правил морали. Но его глаза, такие чистые и ласковые, чертовски похожи на его собственные, только с переливающимся на свету голубым оттенком. Глаза — хамелеоны, глаза — мания, глаза — откровенность. — Обещаю.       Сэм встрепенулся, вздёрнул подбородок и приблизился к брату ещё на несколько миллиметров так, что Дин почувствовал его дыхание на своей коже. Он обхватил лицо Дина своими большими тёплыми ладонями, и в этом жесте были заключены неподдельная благодарность и облегчение. — Спасибо.       Дин разлепил потрескавшиеся от нервотрёпки губы, намереваясь что-то сказать, но где-то внутри всё поднялось на дыбы и перевернулось вверх дном, сделав тройной аксель. Сэм хотел было оторвать руки от его лица, но Дин не позволил ему сделать это. Он рывком перехватил запястья брата, мазнул губами по тыльной стороне одной из его ладоней и прижался к ней щетинистой щекой, гулко дыша ему в пальцы.       Сэм шумно вдохнул воздух и резко отстранился, широко распахнув глаза в недоумении и испуге, но всё же позволил брату продолжать, не отнимая рук.       Он впервые ощутил на себе ласку Дина, который никогда не позволял себе чересчур многого — держал все эмоции под замком и не делился ими без надобности. Не обнимал Сэма лишний раз, за исключением тех редких случаев, когда чуть не терял его окончательно во время охоты. Старший брат не трепал его по вихрастой макушке и не отвешивал щелбанов и подзатыльников, не чмокал в смешно наморщенный лоб, на чём обычно и строятся нормальные взаимоотношения братьев, как думал Сэм. Для Дина Винчестера всё, что связано с нежностью и заботой, которую нельзя просто взять и передать в вычурных словах и утешительных хлопках по спине, — было чересчур ненормально.       А Сэм в этом нуждался, только на это надеялся с тех пор, как его мать покинула этот мир навсегда. После того, как Дин перестал укачивать его перед сном на руках, чтобы тот не боялся кошмаров. Когда они стояли плечом к плечу и смотрели, как горит замотанное в белую простыню тело их отца.       Прикосновения Дина не были невинно братскими — Сэм это осознавал, насколько позволял ему это делать его затуманенный алкоголем мозг, — но они и не выходили за пределы разумного. Сэм неосознанно тянулся к старшему брату, хотел растянуть это мгновение на подольше, чувствовать себя нужным и важным Дину — важным, как родной младший брат, а не очередная его пассия в постели или же мессия, которого необходимо постоянно оберегать и держать неприкосновенным, словно одну из фарфоровых кукол Тайлер и Мэгги.             Поэтому если эти прикосновения — то, что нужно Дину взамен на данное им Сэму обещание, то Сэм позволит ему и, самое главное, себе, насладиться их внезапной телесной, сопряжённой с духовной, близостью.       Пускай Дин сам и рушит стены, которые возвёл вокруг себя. Сэм же будет где-то поблизости, чтобы побыть жилеткой, куда его старшему брату всегда можно поплакаться, если в их жизни настанет очередной апокалипсис.       Однако Дин не продолжил, он крепко зажмурился и замер, каждым участком кожи откликаясь на нежные поглаживания Сэма, на его успокаивающие касания мягкими подушечками пальцев с проступившими на них мозолями. В то же время казалось, что успокаивать в этой ситуации надо было только Сэма.       Дин погрузился в воспоминания. Деструкция в отношениях с семьёй — в большинстве своём это касалось его отца — проявилась ещё на ранних годах жизни Дина.       Когда мальчишке стукнул третий год от роду, и его растущий организм только-только начал созревать и формироваться, так отец сразу стал недвусмысленно касаться его тела. Впотьмах, читая придуманную им же и никогда не меняющуюся сказку на ночь о постельных утехах рыцарей с принцессами, он забирался руками ему под одеяло: щекотал пятки, поднимался вверх мозолистыми ладонями по худым икрам до коленей и, раздвигая их, ласкал внутреннюю сторону бёдер с выпирающими детскими тазовыми косточками.       Одним из его любимых мест на теле сына был его остро очерченный кадык, который Джон любил обводить шершавым языком. Он вплетал пальцы в тёмно-русый ёжик на голове Дина и оттягивал короткие непослушные волосы назад, подставляя подбородок мальчика и его хрупкие ключицы под слюнявые, размашистые поцелуи своих надтреснутых губ.       Он грязно касался ими Дина в самых разных местах, и мальчишка нежной детской кожей чувствовал колючий щетинистый подбородок отца, трущийся о него твёрдо и болезненно, словно наждачка.       Поначалу Дин сопротивлялся, вопрошал о помощи, жалобно скулил в ладонь отца, зажимающую ему рот. Впрочем, ему это никак не помогало, ведь мать Дина всегда была занята заботой о Сэмми, позабыв о нём и об отце в частности. Она была так безучастна, что игнорировала и даже пресекала любые попытки старшего из сыновей рассказать о происходящем над ним насилии.       По ночам она проходила мимо комнаты Дина, словно бестелесный призрак, даже не интересуясь, спит он в столь позднее время или нет. Однако сразу вскакивала и с громким топотом, который он слышал из-за закрытой двери, неслась по коридору всякий раз, стоило ей услышать рёв Сэма. Ей было плевать на Дина.       Вскоре, уже через пару лет, Дин и сам перестал понимать, чем обычное и уже привычное ему ночное времяпрепровождение с отцом за сказкой отличается от секса по принуждению — насилия.       Повзрослев, он осознал и это, и то, что после рождения Дина его мать — Мэри — пережила послеродовую депрессию, вследствие которой всячески отказывалась воспринимать его как своего родного сына. Оправилась она только после рождения второго ребенка — Сэмми, к которому до конца своей жизни питала болезненную привязанность.       Дин всё понимал, но простить так и не смог.       По впалым щекам Дина из раза в раз скатывался целый град слёз, как только отец, причиняя ему невыносимую боль в паху и груди, с кривой усмешкой объяснял, что это — естественный физиологический процесс, к которому он привыкнет. Его отцовская рука на детородном органе сына — олицетворение отцовской заботы. Удовлетворение потребностей их обоих, до которых ему ещё предстоит дорасти и понять их суть, — подготовка ко взрослой жизни.       Пубертатный период преобразил Дина, сделав его невероятным красавцем: худощавость ног со временем уступила место их мускулистой стройности, а острота плеч положила начало их разрастанию в широте, что только дало фору его отцу.       Молодое и свежее лицо Дина обладало индивидуальным магнетизмом: россыпь веснушек на переносице вздёрнутого носа, точёные скулы, высокий лоб и длинные ресницы, из-под которых сияют зелёные, словно выгравированные ювелиром изумруды, глаза.       Дин сразу стал популярен в старшей школе — и не только среди девушек. Регулярный секс в туалете уже не был для него чем-то новеньким, да и опыта у Дина не занимать.       Джон частенько бахвалился тем, что выросший Дин похож на него самого в молодости, теми же ночами любя драть и истязать его тело в постели. В процессе отец не единожды приговаривал, тихо шепча Дину на ухо, как же он хорош собой — внешность старшего сына Джона была сочетанием нежной и утонченной красоты Мэри и его собственных резких, несколько хищных черт, в то время как подросший Сэм от пят до макушки был точной копией матери.       Он обхватывал Дина за подтянутый торс и скользил пальцами по его рёбрам, а тот уже интуитивно выпячивал задницу кверху, ощущая между ягодицами скользкий и противно липкий от естественной смазки член отца, который грубо елозил между ними, имитируя секс. Джон никогда на этом не останавливался — для него это были только предварительные ласки, подготовка. Вот затем он до боли и ссадин на коже надавливал на выпирающие лопатки Дина, тесно вжимался брюхом в его поясницу и втрахивал собственного сына в кровать с такой силой, что та истерически скрипела и пружинила после очередного грубого толчка, грозясь сломаться.       Дин чувствовал омерзительно частое и сбивчивое дыхание отца на своей шее, каждой косточкой ощущал тяжесть его массивной, как у буйвола, туши, но в его приоткрытых глазах, которыми он изредка поглядывал в сторону запертой двери, не было ни намёка на какие-либо эмоции — лишь безразличие, сменившее душевную муку, да покорное и молчаливое смирение.       Это правильно и нормально — ему это нужно.       В одну из таких бурных ночей, когда Дин уже не отличал реальность от кошмара, ему привиделось, будто за ними с отцом по ту сторону двери, выглядывая из-за узкой дверной щели, наблюдают большие испуганные глаза цвета петроль — чертовски похожие на его собственные, — в которых влажно поблёскивают слёзы жалости. Глаза — хамелеоны.       Если это и был Сэм, то он боялся за себя или за Дина?       В тот короткий миг Дин впервые задумался, а не проделывает ли его отец то же самое и с Сэмом, который уже вырос?       Его младший братишка подрос, вытянулся почти под два метра, скоро став куда осанистее Дина и примерно на пол головы его выше. Сэмми за эти несколько лет как-то резко возмужал, похорошел лицом и совсем недавно пустил на лоб редкую чёлку, став этим ещё больше похожим на Мэри, уже почившую к тому времени.       Этот огромный "лосяра", как его изредка называли отец и старший брат, по своему крупному телосложению и в меру покладистому характеру напоминал большого и не менее очаровательного плюшевого медведя, с которым не терпится потискаться в объятиях каждому, кто его увидит.       В этом удовольствии никогда себе не отказывали сразу полюбившие его соседские дети и тем же не пренебрегали школьные подружки Сэма. А ведь Дин хотел, тоже очень этого хотел, но из-за своих убеждений обнимал Сэма столь редко, что аж зудело под рёбрами от нехватки дофамина, серотонина и прочих заумных названий...       Если выражаться проще, гормонов счастья — именно семейного счастья, — приход в голову которых ему регулярно обеспечивало тепло на душе от сэмового белозубого оскала, его беззаботного смеха за завтраком, когда они оставались дома вдвоем, и братского захвата шеи Дина крепкими мускулистыми руками.       В ту ночь отец забыл запереть за собой дверь, что повлекло за собой необратимые последствия: вопрос о безопасности Сэмми, который неожиданно встал на повестке дня Дина, отрезвил его мозг и натянул жгутом расхлябанные нервы. Он крепко-накрепко зажмурился и уткнулся носом в подушку, сжимая в зубах её краешек, который был насквозь промокшим от пота, стекающего с его напряжённой шеи и кончиков влажных волос. Дин рвано дышал приоткрытым ртом — ему было до одури душно, а весь воздух в тесном пространстве категорически спёрт, — до боли закусывал припухшие губы, уродливо раскрасневшиеся и полыхающие адским огнём от поцелуев отца, упивающегося своей вседозволенностью. Он из последних сил сдерживал хриплые стоны, рвущиеся из гортани, когда Джон вдавил его лицом в измятую подушку и властно потянул на себя короткие волосы на затылке сына.       Дин даже тихо молился про себя, чем перестал заниматься ещё со дня смерти матери, потеряв веру в покровительство всего божественного. Он выжидал, когда отец дойдет до финишной прямой, окончательно перестав вторгаться промеж его ягодиц, и по обыкновению изольётся семенем ему на поясницу — в этот короткий миг он становится уязвим, словно новорожденный.       Совсем скоро это свершилось: Джон в последний раз содрогнулся в экстазе и ослабил грубую хватку на растопыренных бёдрах Дина, оставляя на нежной коже пунцовые кровоподтёки и следы от своих пятерней.       Воспользовавшись моментом, Дин извернулся под ним змеёй и со всей силы врезал отцу ступнёй в челюсть.       Однако, несмотря на общее замешательство, отработанные за многие годы охотничьи рефлексы и на этот раз не подвели Джона. Стоило Дину перекатиться кубарем на край кровати, одним расчётливым прыжком соскочить с него и рысцой устремиться в сторону выхода из своей импровизированной тюрьмы, как отец поймал его за плечо и подсёк под колени, заставляя проехаться ими по шершавому полу, сдирая при этом кожу, а затем скрутил руки ему за спиной.       Рывком подняв сына с колен за локти, Джон разъяренно толкнул его на грязную кровать и занёс кулак для удара.       В этот день, который стал для Дина памятным, ему впервые разбили нос. Дин помнит каждую, даже незначительную деталь той ночи: как Джон с хищной гримасой злости, уродующей его лицо, потирал не хило так ушибленный щетинистый подбородок и как сплёвывал на пол густую кровь из напрочь разбитой губы — это была заслуга Дина, которую он до сих пор вспоминает с гордостью; своеобразная месть фамилии Винчестеров. Дин, если бы мог, вручил бы самому себе золотую медальку.       Отец долгое время так и стоял над ним, поджав губы и сохраняя молчание, электрическим напряжением повисшее между ними двумя — один из них точно ударит током, если визави попробует дёрнуться и сорваться с места.       Позже, не удосужившись даже ширинку застегнуть, Джон вышел из комнаты в полной тишине, таинство которой нарушала одна только одышка Дина, чьи прерывистые выдохи со свистом вылетали из грудной клетки.       Дин встряхнул мокрыми волосами, запрокинул голову назад и медленно сполз спиной вниз. Он опёрся лопатками о царгу кровати и тыльной стороной ладони стёр с подбородка кровь, тонкими струйками стекающую по его губам из сломанного носа и пачкающую разодранную футболку, которая всё больше и больше утрачивала свою белоснежность, покрываясь алыми пятнами.       Сквозь гул в ушных раковинах, от которого у Дина болезненно пульсировали барабанные перепонки, он непроизвольно вслушивался в то, как Сэм устраивал очередную перепалку с отцом: младший брат, очевидно, не обходился без рукоприкладства и спорил с ним о Дине, из раза в раз вплетая в свою редкостную брань имя старшего брата: почему Дин... за что Дина... что он сделал с Дином?!       Неужели силуэт Сэмми за дверью не был всего лишь игрой разума Дина, который искал в младшем брате своё спасение?       Дин нахмурил лоб до морщинистых складок и попытался приподняться на трясущихся руках, опираясь на локти, но тут же отбросил эту затею, окончательно сдавшись и пробуя расслабиться. Дин плотно сомкнул веки и упёрся подбородком в грудь, над диафрагмой которой маршем отбивал свой предсердный ритм главный орган его жизнедеятельности, наотрез отказывающийся естественным путём циркулировать кровь.       Однако вслушиваться в учащённое биение сердца ему и то оставалось недолго: Дин схватился в миг запотевшей ладонью за тяжело вздымающуюся грудь и сжал в кулаке рваньё, облепившее его рёбра, безрезультатно пытаясь стянуть футболку через голову. Он широко раскрыл рот и с вырывающимся из трахеи утробным криком глотнул порцию воздуха, которого категорически не хватало в сужающихся в груди и полыхающих адским огнём лёгких. Стекающая из обеих ноздрей кровь только усугубляла ситуацию, ведь Дин в ней просто-напросто захлёбывался. Рёбра, которые разом обрели вес и заметно потяжелели в костях, будто бы заключили его сердце в тесную клетку и давили на все остальные его органы. Мышцы живота неистово сводило.       По позвоночнику Дина вместе с ледяными каплями пота пробежал колючий, словно он находился на лютом морозе, холодок, цепями сковывая его движения.       Ему с трудом удавалось вспоминать о необходимости дышать.       Дин вновь судорожно вдохнул полной грудью и забегал широко распахнутыми глазами прямо перед собой, ни на чём не сумев сконцентрироваться.       Наконец молочного цвета пелена, застилающая и так вдоволь размытое зрение Дина, чуть рассеялась.       Он смог выудить из окружающей его обстановки громоздкую тень от силуэта младшего брата, который, грязно выругавшись, оттолкнул отца плечом с дороги и исчез в темноте коридора.       Сердце Дина заныло и болезненно сжалось.       Он жалобно застонал, как выпавший из корзины шерстяной кошачий комочек, не в силах больше издать ни звука, что уж говорить про слова.       Дин протянул мелко трясущуюся руку вперёд, желая ухватиться ладонью за спасительную тень Сэмми, на которую уже к тому времени не осталось ни намёка.       Сэмми его бросил?       Дина объяла непонятная тревога. Он прикрыл веки, зажмурившись, и низко опустил голову, борясь с самим собой, пока не почувствовал на себе чуткие прикосновения холодных пальцев, которые подняли его лицо за подбородок и провели по коже смоченной в ледяной воде салфеткой, промакивая ей губы Дина.       Дин резко вскинулся и попытался отстраниться, прикрывая руками голову. Эти действия извне сильно пугали его: неужели отец вернулся за ним?       Но чьи-то крепкие руки сжали плечи Дина и осадили его.       Дин распахнул глаза и сразу же напоролся взглядом на сильно раскрасневшиеся глаза младшего брата — полопались капилляры. На его высоких скулах пока ещё не успели высохнуть следы от слёз, а дыхание из приоткрытых и до крови покусанных губ было рваным и частым.       Кажется, его брат знатно понервничал, но, хвала небесам, остался невредим. — Дин, — промямлил тогда Сэм на выдохе, снова принимаясь за вытирание кровяных сгустков на лице брата. — Погоди здесь немного и никуда не уходи, я пока схожу за перекисью.       Сэм всучил в руки брату мокрую салфетку и, приговаривая "вот так" и "не упрямься", заставил его запрокинуть голову и зажать пальцами крылья носа. Дин слабо зашипел от боли и обронил салфетку на пол. Руки его почти не слушались. — А мне та-ак хотелось сейчас подняться и пойти записаться на Бостонский марафон, — Дину в его состоянии пришлось приложить не мало интеллектуальных усилий, чтобы выстроить слова в связную речь. Однако не подколоть Сэмми он просто не мог. — Олень.       Сэм широко улыбнулся, обнажая оскал, отчего его миниатюрная родинка сбоку от носа стала выглядеть ещё очаровательнее. — Марафон проходил в апреле, а уже июнь, придурок, — засмеялся Сэм, доставая из-за спины целый бокс с салфетками. Он вновь коснулся подбородка Дина, надавливая уже чуть сильнее. Второй рукой Сэм заботливо придерживал голову старшего брата за взъерошенный затылок. — Выглядишь неплохо для пережившего панического атаку и... — он запнулся, проглотив следующее слово.       Дин, хотя и соображал туго, но сделал для себя правильный вывод, что сейчас им не стоит развивать эту тему. Они успеют обсудить случившееся с ним потом — в более располагающей для этого обстановке. Либо же никогда более не садиться за этот разговор, чего Дин желал всем сердцем.       Сейчас же он всем своим нутром жаждал Сэма — именно его прикосновений и объятий, ласк полностью и безоговорочно его Сэмми. Любимого и незаменимого младшего брата, к которому он питал чувства гораздо более сильной природы, чем к отцу.       Сэм был единственным из всей семьи Винчестеров, кто никогда бы не воспользовался Дином. А Дин, в свою очередь, не воспользовался бы им в ответ.       Дыхание Дина почти стабилизировалось, но тело всё ещё мелко трясло, как стиральную машинку, чего Сэм не мог не заметить. Отставив в сторону окровавленные салфетки, он со всей аккуратностью и нежностью обхватил старшего брата за торс, позволив тому обнять его шею и уткнуться в плечо подбородком. Перекись немного подождёт.       В те блаженные минуты Дин сожалел, что не мог сцеловать окончательно высохшие следы от слёзы с раскрасневшихся щёк брата, которые так и хотелось взять в пальцы и ласково потрепать, а вместе с этим мазнуть своими губами по искусанным сэминым, навсегда запечатлев этот момент в памяти.       Отец с самого детства учил Дина проявлять свою любовь и заботу к ближним через интимные прикосновения и пошлые разговоры тет-а-тет — и всем многочисленным любовным интересам Дина, будь то девушки или парни, это очень нравилось. Это было чертовски горячо — особенно от такого харизматичного красавчика, как Дин Винчестер.       Но с Сэмми всё было по-другому: помимо Мэри, он был единственным в ближайшем окружении Дина, кто никогда не желал видеть его в своей постели голым и осёдланным.       И именно по этой причине в голове Дина с каждым новым их совместными времяпровождением созревал вопрос: а любит ли его Сэм?       Дин горел изнутри, изнемогал от желания вкусить этот запретный плод, но чем старше становился, тем лучше начинал понимать, что Сэм не желает и не требует от него того же.       Именно Сэм научил Дина, что любовь можно проявлять иными способами — отличными от постельных утех. Только благодаря ему на первом свидании с полюбившейся Дину Кэсси Робинсон он подарил ей поход в дорогой ресторан и розы, а не секс.       Сэмми научил его жить.       А Дин, в свою очередь, считал его тело храмом, который он не вправе осквернить.       После трагической гибели Мэри Джон не только стал с особым свирепством домогаться до Дина, но и занялся его воспитанием как бойца элитного отряда. Ежедневные тяжёлые тренировки и забота о брате стали неотъемлемой частью его жизни. Позже — охота.       Это было его рутиной, в которую он с особым азартом погружался с головой, напрочь забывая о том, что в одну из ночей к нему может наведаться отец.       Однако стоило отдать Джону должное, беспрерывная охота после гибели Мэри измотала его настолько, что приходить к Дину по ночам он стал всё реже, пока к 16 годам жизни Дина число их ночных рандеву не сократилось до двух, а то и одного раза в неделю. Большую часть времени Джон тратил только на охоту.       После случившейся между Джоном и Сэмом перепалки, которая создала в отцовском доме слишком много шуму, Джон переговорил с Дином с глазу на глаз, сказав, что его старший сын стал уже достаточно взрослым, чтобы заменять Сэму отца, и что он волен поступать с ним так же, как он сам ещё недавно поступал с Дином.       С того времени они с Джоном были на равных, поэтому и тело Дина стало ему совсем ненужно. Принципиальный Джон и пальцем не трогал тех, кого считал достойными стоять с ним на одной иерархической ступени — охотников за нечистью. Отец наконец стал брать его с собой на охоту.       Однако Дин так ни разу и не последовал заветам отца. Сэм всегда был его отдушиной, очень часто — обузой, но Дин любил своего Сэмми и никогда не позволял себе двусмысленно прикасаться к нему или говорить с ним с извращенским подтекстом. Дин даже пренебрегал частыми объятиями, чтобы не выглядеть в глазах Сэма слабохарактерным и слишком чувствительным. Все прочие мысли о младшем брате он отодвигал на задний план, постепенно учился их контролировать — вполне успешно.       Уже через пару лет подобные мысли перестали посещать его голову — он свыкся, привязался к нему крепко-накрепко, как к сожителю, и присутствие Сэма в жизни Дина даже начало в какой-то степени набивать ему оскомину.       Почти перестали.       Ровно через полтора года после происшествия с Дином и отцом Сэм воспротивился желанию Джона воспитать его как охотника за нечистью, покинул дом и поступил в Стэнфордский колледж, где познакомился со своей будущей девушкой — Джессикой Ли Мур. Набрал 174 балла на экзамене LSAT, став первым из Винчестеров, кто хотя бы начинал планировать поступление в университет. Однако после его заявления об этом на “семейном совете” отношения Сэма с отцом окончательно и бесповоротно испортились. Со старшим братом дела обстояли не лучше — он до мозга костей оставался папенькиным сынком.       Сэм прекрасно понимал, по какой причине Дин настолько привязан к отцу, но отказывался мириться с этим.       Дин, в свою очередь, пошёл по стопам Сэма и тоже занялся своей личной жизнью: стал тем ещё ловеласом, с которым проводили лучшие ночи в своей жизни. Даже прослыл местным Джакомо Казановой, только с большей долей авантюризма и чересчур повышенным либидо.       Неизвестно только, просили ли они Дина показать медицинскую карту об отсутствии букета венерических заболеваний, что тоже стояло под большим вопросом.       Он зарабатывал как мог и умел, вертя своей кредитной историей, и ни на шаг не отходил от отца, когда удостаивался чести поохотиться с ним.       Потом Джон и вовсе пропал без вести, и Сэм с Дином пришли к тому, что они имеют сейчас, а именно: неловкие переглядывания и сбитое напрочь у обоих дыхание в совместном номере гостиницы в Корнуолле. У Сэма тому причинами общая подавленность и алкоголь в крови, а у Дина — многие психологические аспекты, от которых мысли в кучу.       Дин с большой неохотой разжал крепкую хватку на запястье Сэма и потупил глаза, которые на миг сверкнули смятением. Опомнившись, он сразу же грязно выругался про себя за то, что ведёт и даже ощущает себя паршивее девственника перед сексом. Если начал дело — доводи его до конца, чему всегда учил Дина отец.       Дин уже давно осознал и сделал пометку у себя в голове, что то, отчего у него внутри всё натягивается пружиной от присутствия рядом Сэма, который после принятия им контрастного душа выходил к брату с обнаженным накачанным торсом и одним только махровым полотенцем, ненадёжно обвязанным вокруг загорелых бёдер, — результат тяжёлого детства Дина.       Это было неоспоримым фактом, который, как бы то ни было, не оправдывал извращенские наклонности Дина по отношению к брату.       Дин мирился со своими наклонностями на протяжении всей своей жизни, учился двигаться с ними дальше, несмотря на неудобства и конфузы. Просто не заострял на них особого внимания и не просил о помощи — никогда. Дин знал и прекрасно понимал безо всяких объяснений и бесконечных сэмовых нравоучений, что когда-нибудь ему аукнется его же молчание, но даже и не подозревал, что сама жизнь его настолько подставит.       Хотел бы Дин доверять себе так же, как Сэм доверяет этому несчастному полотенцу, которое всегда намеревается соскользнуть с его бёдер.       Дин поднял светлые глаза на брата, и внутри всё свело с новой силой. Сэм смотрел на него неотрывно, даже наивно, без страха и подозрений во взгляде, парализующем Дина своей добротой и нежностью, — самый слабый из помёта щенок окреп и вырос за долгие годы, но его трогательная преданность никуда не делась, только приумножилась, и этот здоровый пёс ластился к кормящей руке хозяина.       Сэм огладил большой ладонью шершавую щёку Дина, очертил пальцами завиток его уха и хотел уже было прильнуть к брату, который опустился перед ним на корточки.       Сэм нуждался в объятиях брата, в которых он сможет расслабиться и наконец перестать чувствовать угрызения совести, сжимающие его сердце в раскаленных железных тисках.       Старший брат был его спасательным жилетом, пока Сэм захлёбывался в Море Дьявола, непроизвольно втягивая Дина в этот смертоносный водоворот вместе с собой.       Однако Дин оказался смелее его и заранее предопределил исход событий, в эпицентре которых неумолимо разрасталось напряжение между ними двумя.       Им обоим хотелось поскорее его снять — только разными способами.       Дин подался вперёд и впечатался губами в приоткрытые, будто пытающиеся ему что-то нашептать, сэмовы губы, чей изумлённый вздох растворился в требовательном поцелуе и превратился в протестующее мычание.       Сэм крепко зажмурился и сжал в кулаке рубашку Дина, натягивая на себя. Правой же рукой, которую всё ещё держал на щеке старшего брата, скользнул к его шейным позвонкам и, надавив между ними пальцами, заставил того болезненно зашипеть и резко разорвать слюнявый поцелуй.       Однако Сэм не позволил брату отстраниться и прижался к нему только сильнее, пустив ладонь гулять ему вдоль спины, поглаживая и успокаивая. — Дин, — позвал брата Сэм.       В его тихом и тягучем, будто патока, стекающая с ложки, голосе не было ни намёка на злость или потаённый страх. Только принятие ситуации.       Будто он уже давно был готов к тому, что это когда-нибудь да случится. — Прости меня, Сэмми, — отозвался Дин. Его голос звучал чересчур надломлено.       В отличие от Сэма, в словах Дина сквозило внутреннее самобичевание, смешанное в одном котле с отрешённостью, из чего и создавалось жуткое варево на огне его совести.       Дину хотелось верить, что это всего лишь очередной кошмар, от которого он уже совсем скоро проснётся в горячке. Он буквально заставлял себя поверить, что всё происходящее не может быть реальностью.       Дин не имел права срываться. — Сэмми, я... чёрт, здоровяк, что мне теперь делать? Я ведь даже объясниться перед тобой не смогу. Я болен, Сэм. Слышишь? Это наваждение, лихорадка или что-то вроде того... ты уйдешь? — голос Дина окончательно сорвался на хрип.       Он резко вскинул голову, виновато наблюдая за тем, как Сэм встаёт с кровати и начинает рыться в постельном белье, повернувшись спиной к старшему брату, который сидел перед ним уже на коленях.       Глаза Дина округлились от удивления, когда Сэм выудил из-под подушки два абсолютно не связанных между собой предмета и с отсутствием каких-либо эмоций на лице повертел ими в руках. — Вот это, — Сэм поднял левую руку, обнажая складной охотничий ножик, который опасно поблёскивал в свете солнечных лучей, которые уже пробивались сквозь шторки, — чтобы ты не поранился.       Сэм подался вбок и осторожно положил нож на столешницу рядом с креслом, на котором сидел ранее.       Дин сглотнул ком в горле и горько усмехнулся.       Что ж, по крайней мере, Сэмми не попытается его зарезать, если, конечно, у него под кроватью не припрятана ещё парочка сюрпризов, о которых он ему пока не сообщил.       Тем временем Сэм продолжил пояснять. — А вот это, — Сэм поднял правую руку, без тени смущения указав Дину на не использованный пока презерватив. Стараясь не смотреть брату в глаза, Сэм взялся зубами за его краешек зубами и одним рывком разорвал пачку. Затем, всё также не глядя на Дина, кинул презерватив ему, — чтобы не поранился я.       Дин почувствовал укол вины, который за секунду сменился осознанием происходящего вокруг сюра с его непосредственным участием.       Дин хмыкнул себе в кулак, затем ещё раз, а после рассмеялся так чисто и звонко, будто он в мгновение ока перенёсся на шоу Эллен Дедженерес, которая рассказала перед ним свою самую лучшую шутку. Давно он уже так не смеялся.       Сэм поджал челюсть, смотря на Дина сверху вниз. Лицо его мгновенно залилось краской, как речной рак при варке. — Обхохочешься, Дин.       Дин улыбнулся и поднял глаза на брата, разом успокоившись.       Пожалуй, стоя перед Сэмом на коленях, он не в том положении, чтобы над ним смеяться. Осмеянным должен быть только он сам. — Не ожидал я от тебя такого, Сэмми. Ты у нас, как я погляжу, птичка залётная, заранее к поездке в Корнуолл приготовился. Такую возможность с той красоткой упустишь, если на меня гандон потратишь. Или же... давно ты на мою задницу покуситься собрался, гадёныш?       Последние слова — в отличие от самого первого предположения Дина — были сказаны им с иронией, сопровождаясь меланхоличной, как у узника судьбы, улыбкой.       Однако малыш Сэмми, кажется, воспринял их слишком всерьез. — Мне остаётся только позавидовать твоему самолюбию, Дин, если ты думаешь, что я бы променял даже один единственный разговор с Сьюзен на тебя. Я каждый грёбаный день пытаюсь отмыться от гадкого чувства, что все, кого я знаю, страдают только по моей вине. А ты всё равно продолжаешь считать, что всё то время я думал только над тем, как бы мне трахнуть собственного брата?! Да мне ни днём ни ночью покоя нет из-за тебя, Дин! Я разгребаю наши, заметь, совместные дела, почти что в одиночку, чтобы ты потом просто взял и забрал себе все лавры. Милый, ты герой! И говорят они это только тебе. Мне же каждый божий день приходится рыться в грязном белье жён и мужей, дочерей и братьев, терпеть их психи и слушать плач по погибшим родным, чтобы хотя бы попытаться помочь им избавиться от произвола исчадий ада, пока ты из раза в раз сматываешься в мотель, чтобы залезть в трусы очередной своей потаскухе! Ты и вправду думаешь, Дин, что я настолько слеп, чтобы с самого детства не замечать, с каким выражением лица мой родной брат смотрит на меня и всё равно продолжает замалчивать эту проблему?! Это противно, Дин. Мне противно даже смотреть на тебя, когда я об этом вспоминаю. Неужели ты даже после того, что случилось сейчас, просто отшутишься?! — Сэм окончательно сорвался на крик, но сразу же попытался взять себя в руки и уселся на край кровати. Семья Томпсон ни в коем случае не должна была услышать его.       Сэм низко опустил голову и провёл влажными от пота ладонями по запутанным каштановым волосам, откидывая их с наморщенного лба.       Спустя минуту он нехотя обратил абсолютно пустой взгляд на Дина и повёл подбородком в сторону лежащей у его ног вскрытой пачки презерватива.       Сердце Дина в этот момент будто пропустило удар и выпало из перикарда, с глухим стуком ударившись о желудок. — Я устал находиться в твоей тени, Дин. Однако не меньше того я устал от твоего молчания. Ты спросил, что тебе делать? — Сэм протянул брату руку, приглашая его встать. — Разберись поначалу в себе. Я тебе помогу.       Слова Сэма смешались воедино с биением сердца, которое отбивало маршевый ритм в груди Дина, отдавая в рёбра.       Он не слышал ничего, кроме них. Больше ничего для него не существовало.       В конечном итоге Дин остался наедине с кипящей в груди ненавистью к себе.       Дин сгрёб в карман разорванную пачку, затем схватился за ладонь Сэма и поднялся на трясущихся ногах. Он обдумывал слова брата.       Сэм, в свою очередь, тоже времени зря не терял: упиваясь своей маленькой победой над братом, он окончательно раскрепостился.       Усаживаясь вглубь кровати, Сэм, как и ранее, похабно раздвинул колени. Затем он откинул голову назад и начал пуговица за пуговицей расстёгивать джинсовку, пока она не соскользнула с его плеч, и Сэм не остался в одной футболке.       Дин изо всех сил пытался, но не находил в себе сил отвернуться от этой картины.       Впервые у него появился шанс заполучить то, чего он жаждал всю свою жизнь.       Сэм считывал эмоции брата как открытую книгу по языку его тела и дерзко усмехался, пожирая Дина взглядом, всё ещё затуманенным от остатков алкоголя в крови.       А тот только рад на это вестись, но действовать всё равно почему-то не спешил. — У моря погоды ждём, Дин? Или ты не так хорош в постели, как о тебе говорят, а?       Издевательские слова Сэма стали тем самым инструментом, который окончательно выбил предохранитель на всех извращённых желаниях Дина.       Впереди себя он видел уже не Сэмми, а свет маяка, мигающий ослепительным красным, который единственный был способен вывести его на сушу из бескрайних чертогов его отравленного разума.       Дин схватился за ворот футболки Сэма и потянул её на себя, вовлекая брата в короткий и даже чересчур звонкий поцелуй. Сэм отвечать не спешил, морщился и отворачивался, подставляя острый нос и скулы, но, привыкнув и подстроившись под Дина, стал более кроток, следуя за движениями брата и умело их повторяя.       Дин выцеловывал уголки рта Сэма с особым рвением, почти дико, со страстью. Он смазано проводил губами по подбородку брата, низко наклонял голову и припадал к оголённым участкам мускулистой шеи Сэма, кусал и щекотал зализанными короткими волосами его смуглую в тени кожу, обжигая рваным дыханием перекатывающийся кадык.       Ровным счётом делал всё то же, что и отец.       Сэм глухо застонал сквозь плотно сжатые губы, стоило Дину податься плечом вперёд и задеть его загипсованную руку. Сориентировавшись, Дин поставил колено между раздвинутыми ногами Сэма и перекинул его травмированную конечность себе через плечо, укладывая Сэма головой на подушку.       Сэм тем временем обхватил брата за русый ёжик на затылке и натянул на кулак его волосы, заставляя Дина слабо зашипеть, запрокидывая голову. Опёршись о локоть и приподнявшись с кровати, Сэм мягко обхватил губами кулон, болтающийся на груди брата, и показательно провёл языком по рогам, торчащим из головы шумерского получеловека-полубыка. При этом Сэм не отрывал немигающего взгляда от взволнованного Дина.       То было подарком, изначально предназначенным их отцу, но Джон не приехал к своим сыновьям на Рождество, поэтому Сэмми ничего не оставалось, кроме как отдать его брату.       Дин был достоин этого подарка больше, чем отец.       Сэму с самого их детства грело сердце понимание того, что Дин не отдал в ломбард, не потерял и даже не передарил этот кулон, к примеру, одной из своих девушек.       Очень навряд ли эта простенькая вещица, которую Бобби передал Сэму, чтобы тот, в свою очередь, отдал её отцу, заключала в себе особую ценность. Однако для Дина она всегда оставалась запредельно важной.       Сэм обнажил белозубый оскал, широко улыбаясь, но уже через мгновение стиснул зубы, жмуря глаза и падая головой обратно на подушку.       Дин высоко задрал футболку Сэма, оставляя ткань прикрывать брату только его крепкую грудь, до которой он доберётся позже, и мазнул губами по линии пресса, собственной кожей ощущая, как Сэма трясёт и пробирает до костей.       Сэм тихонько заскулил и только сильнее сжал в кулаке волосы Дина, непроизвольно притираясь коленом к внутренней стороне его бедра и заводя этим брата ещё больше.       Пока Сэм неказисто справлялся с ремнём на джинсах, брат остервенело терзал его припухшие от поцелуев губы, очерчивал языком каждый зуб, но не забывал и о дёснах, чуть ли не вылизывая Сэму гланды.       Когда же бляшка со звоном ударилась о пол, Дин протиснулся плечами меж раздвинутых коленей Сэма и стянул джинсы, которые были ему в облипку, ниже, к самым ляжкам, прикусывая нежную кожу бедра брата.       Он уже давно мечтал хотя бы прикоснуться к ним, но доселе не имел такой возможности.       Сэм изогнулся под братом дугой и не сдержал порывистого вздоха, сводящего Дина с ума.       Даже уже не стараясь держать свои хищные порывы под контролем, Дин неосознанно упивался своим контролем над братом, над его беспомощностью и растерянностью.       Сознательно он никогда не считал Сэма сексуальным в эротическом плане и не оценивал в романтическом, но химические процессы в его мозгу не давали ему ни единой возможности не думать о том, как бы подмять под себя брата.       Дин изо всех сил пытался выдавить эти гадкие мысли из себя, словно гнойные прыщи, и у него успешно это выходило, но стоило Сэму сделать хотя бы одно лишнее движение в его сторону, как они вновь вылезали на его нравственности в виде акне, сжигающего Дина изнутри.       Отец так его научил, это было ему нужно.       Сквозь слёзы, но нужно.       Сэм помог брату снять с себя рубашку, а за ней на противоположный край кровати полетела и футболка.       На этот раз Сэм уже самостоятельно потянулся за поцелуями, ведомый безнадежной усталостью и желанием, чтобы мука поскорее закончилась. Впиваясь в раскрасневшиеся губы Дина и лаская ладонью его щетинистую щёку, Сэм отчаянно пытался разбудить в себе вожделение, взывая к своим естественным потребностям.       Время от времени, смыкая дрожащие ресницы и плавясь от раскаленных прикосновений к интимным местам, у Сэма даже выходило окунаться с головой в забытье, нежась в сладострастной неге. Однако стоило ему открыть их, как эффект сразу сходил на нет, а перед лицом стояла совершенно озверевшая фигура старшего брата.       Что если он поступил с Дином неправильно? Вдруг Дин войдёт во вкус и захочет повторить с ним это ещё раз? Сэм этого не вытерпит.       Не вытерпит — значит, будет страдать Дин.       Пойдет на поводу у Дина — страдания начнутся уже у него самого.       Что же ему делать?       Сэм вновь закрыл глаза и протяжно застонал, извиваясь, когда внутри него излишне глубоко оказалась фаланга пальца Дина, которой он провёл по кругу, охватывая сужающееся колечко мышц брата.       Остаётся терпеть.       Сэм закусил губу и пнул брата ступнёй по голени, заставляя Дина остановиться и изумленно взглянуть на него, не вынимая пальцев, которых внутри Сэма оказалось уже три.       Сэм провёл ладонью по колену Дина вверх и пошарился пальцами в набедренном кармане его джинс, вынимая оттуда презерватив.       Дин громко сглотнул. — Сэмми, — прошептал он, отступая и морщась так, будто ему под нос сунули чеснок, а затем дали мощную оплеуху. Сэм в ответ нахмурился и протестующе замотал головой, обхватив брата ногами за торс и смотря умоляюще.       Мысленно просил не отступать. — Ну же, Дин, не медли.       Дин широко распахнул глаза, недоверчиво всматриваясь в отрешённое выражение лица брата. — Но... ты ведь даже не... — Блядство, Дин! — рявкнул Сэм, приводя брата в чувство грубым толчком в плечо. — Уже поздно строить из себя целку!       Сэм чуть ли не подскочил с кровати от отчаяния и злости.       Затем он неожиданно резко подался вперёд всем корпусом, притянул Дина к себе за шею, сталкиваясь с ним лбами, да так и замер. — Пожалуйста, Дин, — выдохнул Сэм брату в губы, смотря своими раскрасневшимися глазами-хамелеонами ему прямо в душу. — Мне страшно.       В голове Дина щёлкнул переключатель.       Мне страшно.       Это были именно те слова, которые Дин хотел, но так и не смог сказать отцу, когда он с невиданной ранее дикостью начал лезть в постель к старшему из своих сыновей в ночь перед его четвёртым днём рождения.       А лишился Дин девственности в свои неполные пять лет.       Сэм обхватил ладонью шею брата сзади и мелко затрясся от напряжения, не отрывая от него взволнованного взгляда, который бегал от одного глаза Дина к другому, пытаясь прочесть в этих светло-зелёных омутах ответ на свою мольбу.       Однако Сэм видел в них только своё отражение.       И сожаление, беспрерывное страдание длиною в жизнь.       Дин отстраняться от брата тоже не спешил: он положил тёплую ладонь на щеку Сэмми и обвёл большим пальцем очаровательную родинку у его носа.       Сэм шмыгнул и сморгнул выступившие слёзы. — Мой малыш Сэмми, — горестно прошептал Дин, чьи глаза, как и у брата, уже начали слезиться.       Сэму хотелось тянуться к ласке Дина, позабыв обо всём, что происходило между ними ранее.       Сэм коснулся пальцами тыльной стороны ладони Дина, которая лежала на его щеке, намереваясь накрыть её своей. Однако тому, по всей видимости, подумалось, что Сэм хочет, чтобы старший брат его больше не касался. Потому Дин сразу отскочил от него, словно кипятком ошпаренный. — Прости, — залепетал Дин, чье сердце будто пронзило электрическим разрядом. — Прости меня, Сэмми, прости.       Дин отодвинулся подальше от Сэма и сполз с кровати на пол, хватаясь руками за голову и вжимаясь лбом в подобранные к груди колени.       Паника накатывала на него волнами. Совсем как в тот раз.       Различие состояло только в том, что на этот раз на месте Дина был его младший брат — Сэмми, а в роли насильника выступал вовсе не Джон...       Насильником был сам Дин. Дину совсем поплохело. — Ты разобрался?       Неуверенный вопрос раскатом грома раздался посреди шумного потока мыслей Дина, будто задан был и не из этой реальности вовсе.       Будто задал он его себе сам, а теперь отчаянно пытался найти на него ответ в своей голове. — Как себя чувствуешь, Дин?       Сэм свесил ноги с кровати, но посчитал, что подходить к брату ближе пока рановато.       Дин сейчас особенно был похож на загнанного в угол дикого зверя, испуганного настолько, что не в силах пускать в ход ни когти, ни клыки. Однако он оставался всё таким же диким и неуправляемым.       Сэм не хотел его спугнуть. — Паршиво, Сэмми, — Дин не узнал свой собственный голос, настолько ослабевшим и хриплым он был. — Отвратительнее этого только твои обещания принести мне слоёный вишнёвый пирог, которые ты так ни разу и не сдержал.       На лице Сэма выступило лёгкое недовольство, постепенно сменившееся на облегчение.       Как же это было в стиле его старшего брата — скрывать внутреннее кровотечение за образом виртуозного иллюзиониста, который каждое своё выступление с поразительной самоуверенностью разрезает собственное тело пилой, не подавая при этом действе и виду, что ему смертельно больно.       Сэм наскоро натянул на бёдра джинсы, опустился на пол рядом с Дином, легонько касаясь оголённым плечом его плеча, и упёрся вихрастым затылком о царгу кровати.       Молчание затянулось. — Дин, — Сэм придвинулся к брату поближе и толкнул его локтём под рёбра, — Ну же, Дин, выйди из домика.       Сэм боднул Дина лбом и повернулся к нему полубоком, подставляя брату плечо.       Дин убрал руки с головы, смерив Сэма абсолютно безжизненным взглядом, и таки поддался его обаянию, устраивая взъерошенную голову ему на плече и смыкая веки. — Так-то лучше, — констатировал Сэм уже в разы веселее. После он заёрзал на месте и принял наиболее удобную ему позу лотоса, кладя выдающийся подбородок Дину на макушку. — Теперь и поговорить можно.       На удивление Сэма, лишний раз тянуть Дина за язык не потребовалось. — Сэм, я больше не смогу тебя оберегать.       Сэм внутренне напрягся и вытянулся в струнку. — Ты это о чём, Дин? Сделаем перерыв, съездим к Бобби на пару месяцев. Он только рад нам будет, давно уже к себе звал. Скрасим своим присутствием его старческое одиночество. Ты за это время к психологу запишешься, пройдешь курс реабилитации... а хочешь, я с тобой на групповые занятия похожу? Семейную терапию назначим. Отставим охоту в сторону и начнём проводить больше времени вместе за отдыхом, как обычные братья. Детку твою как раз подлатаем. Сиять будет, что аж издалека видно. В футбол с тобой сыграем, как раньше. На матч сходим. Ты же помнишь, что у меня статуэтка за спортивные достижения есть? — Сэм насупился. — Дин? Ты меня слушаешь? — Не нуди, старичок. Мне уже никакой мозгоправ не поможет. Проблема кроется вот здесь, — Дин ткнул пальцем себе в висок. — Засела в мозгу настолько, что даже телесная терапия у красотки ситуацию не исправит.       На скулах Сэма заиграли желваки. — Я не позволю тебе и дальше губить себя, Дин, — Сэм похлопал брата по спине. — С меня причитается, потому теперь пришёл мой черёд спасать тебе задницу.       Дин на это лишь хмыкнул. — Где же ты раньше был, Сэмми? Мой младший братишка с пелёнок прослыл смышлёным малым. Ты ведь догадывался... не мог не догадаться, что именно проделывает со мной отец, и всё равно не предпринял ровным счётом ничего, чтобы помешать этому. Ни разу.       Сэм резко отстранился от брата, но встать на ноги и сдвинуться с места хотя бы на один шаг так и не сумел.       Его будто парализовало. — Я был ребёнком, Дин, — начал было говорить Сэм спокойно и решительно, но мелко трясущиеся ладони, сжатые им в кулаки, выдавали волнение Сэма с головой. — А потом... я... — голос его дрогнул.       Дин поднял на брата беспристрастные зелёные глаза.       В них не читалось ни молчаливого обвинения, ни ожидаемой Сэмом злости, лишь глубокая печаль и тоска по утерянному детству, которое им обоим уже никогда не вернуть. — Я тоже был ребёнком, Сэмми. Всего лишь ребёнком.       Сэм шумно вдохнул воздух полной грудью и отвернулся, но поздно — хриплого всхлипа уже было не сдержать. Он крепко зажмурился, качая головой, и наскоро спрятал лицо во сгибе локтя, однако Дин успел увидеть краем глаза, как по точёной скуле брата скатилась первая одинокая слеза.       Дин задумался, нахмурив брови, и его вновь посетило чувство дежавю. — Прости за это и за то, что наговорил тебе ранее, — проговорил Сэм скороговоркой и переступил с ноги на ногу, не зная, куда себя и деть. В этот самый момент он походил на большого ребёнка, который оправдывался за украденные конфеты, которых в детстве Сэма никогда не хватало. — Мне нет оправданий... я струсил. Дин, я...       Дин таки нашёл в себе силы подняться на ноги и присесть на краешек кровати, находя взглядом вскрытую пачку презерватива и отводя глаза.       В конце концов, он два раза похлопал ладонью сбоку от себя, приглашая брата сесть рядом.       Сэм послушался, и Дин пятой точкой ощутил, как спружинила кровать под габаритами его младшего брата.       Сэм упёрся локтями о колени и, наклонив голову набок, почесал вихрастый затылок, будто собака, вычёсывающая себя лапой от блох.       Дин про себя усмехнулся, подумав, что не случайно Сэма всё также называют лосярой. Однако Дин с самого детства настаивал и даже на сегодняшний момент не переставал настаивать на том, что у его младшего брата насчитывается гораздо больше сходств со здоровым кобелём алабая. — Ты чего это смеёшься? — спросил Сэм озадаченно и мигом почувствовал себя сидящим на иголках, стоило ему завидеть растянувшиеся в белоснежной улыбке губы брата и его искрящиеся весельем глаза.       Дин совсем уж неожиданно для Сэма распахнул объятия и взял шею брата в удушающий захват мускулами, подминая его под себя, щекоча и скалясь с задором. — Иди сюда, здоровяк, — сквозь заливистый смех прохрипел Дин, пока его брат активно лягался и ни на секунду не оставлял своих тщетных попыток оттолкнуть Дина прочь. Однако Сэму не хватало сил, он уже валился навзничь от усталости, поэтому в конечном итоге сдался и обмяк у старшего брата на руках, так и повиснув у него на плече. — Я вёл себя с тобой, как последний осёл, Сэм... и этого сказать недостаточно, да?       Сэм порывисто приобнял брата за плечи загипсованной рукой и уткнулся носом ему в плечо так, что Дин кожей чувствовал его тяжёлое дыхание на своей шее.       Дин досадливо вздохнул. — Я уже дал тебе одно обещание, сдержание мной которого подпишет смертельный приговор не только тебе, Сэмми, но и мне самому в том числе. Потому только, чтобы убедиться, что я не стану твоим палачом и своими руками не приведу этот приговор в исполнение, я сделаю всё, чтобы ты ни о чём не переживал. Я изменю свой образ жизни. Перестану... нет, ну, может, чуть меньше стану шляться по женщинам... — Сэм недовольно заворочался в объятиях брата, промычав ему на ухо что-то нечленораздельное. — Ты же не станешь лишать меня последней радости жизни, а, Сэм? Ладно тебе, Сэмми... да понял я, хорошо! К психологу я тоже схожу. Ты только представь: красотка в очках записывает мои красноречивые жалобы себе в тетрадку, и всё это под приглушённым светом лампы... — Мечтательно протянул Дин. — Спасибо, Дин, — промямлил Сэм сквозь дремоту, его уже окончательно сморило.       Дин привстал с кровати, всё также осторожно приобнимая брата за торс, и уложил его обратно в постель вместе с ногами. Сэм разомлел, разлёгся на животе пластом и, подложив руки под белоснежную пуховую подушку, уткнулся в неё лицом, больше не пытаясь подняться.       Дин сложил руки на груди, наблюдая за быстро засыпающим, словно младенец, Сэмом, и на его губах вновь расцвела нежная, как распускающийся бутон розы, улыбка.       Однако стоило Дину осознать, что он опять остался наедине со своими мыслями, как его сердце тоскливо защемило.       Презрение и ненависть к себе — это то, с чем ему ещё предстоит бороться. И эти внутренние бесы куда серьезнее и сильнее реальных.       Дин аккуратно, чтобы не разбудить Сэма, выудил из-под его ступней рубашку с футболкой и в необъяснимой спешке начал напяливать свои изрядно помятые вещи на себя.       Затем Дин, сжав ладони в кулаки, ринулся к двери и стрелой выскочил из номера, оставив ключ в замочной скважине, как изначально и было.       Пора заняться делом и быть полезным.