Камасутра по алфавиту

Рацио не помнит, в какой именно момент это началось. Но как только взгляд падает на заплаканное лицо Авантюрина, ноги сводит истомой, сердце болезненно сжимается в припадке, и по ощущениям вся кровь в организме приливает к члену. Он думает, что это единоразовая акция, поэтому с самым сильным чувством вины дрочит дома на воспоминания. Как сжимал его в своих объятьях, пока Авантюрин захлёбывался слезами, как вытирал солёные дорожки и целовал их, пока в груди покалывало, голова пухла, а внизу болело от возбуждения. Так нельзя, это неправильно и ужасно, но как же приятно видеть влажные от слёз щеки, подрагивающие губы и мокрые глаза. Слёзы на вкус почти всегда солёные, Веритас не смущается облизывать мягкую кожу и тяжело выдыхать, поднимая глаза к потолку. Авантюрин находит в нём опору и поддержку, почти каждую неделю приходит и гостит в доме, а вечера заканчиваются одинаково — его слезами. Он рассказывает о сложном прошлом, тяжёлых отношениях до этого момента и изо всех сил старается быть лучшей версией себя, но он не знает, получается ли у него. Веритас в такие моменты сидит поблизости и держит подушку на коленях, потому что член почти болит, ему тесно и неуютно. Хочется сжать яйца, провести кулаком по всей длине и томно выдохнуть, смотря прямо в это лицо, что тычется ему в грудь и скулит. А потом отношения. Сложные, с долгим привыканием и непониманием между ними, отчего оба просто не знают, зачем они их начали. Но тянет. Авантюрина тянет, потому что Рацио первый человек, что слушает его, ищет решение проблем, старается поддержать в трудную минуту, а Веритаса — из-за его заплаканного лица. Они всегда экспериментируют с чем-то жестоким в постели, ведь у Авантюрина реальные травмы, которые нужно, наверное, проработать со специалистом, а не с членом Веритаса, но он отказывается каждый раз и ложится под него, раздвигая ноги. А Рацио не может отказать, поэтому бьёт по ягодицам с такой силой, что Авантюрина выворачивает на коленях, и он судорожно дышит, пытаясь спрятать встающие поперёк горла слезы. Сердце заходится бешеным ритмом, нервы собираются в плотный комок и заставляют корчиться от ощущений. Веритас сжимает его волосы и хлестает по щеке, пытаясь достучаться до внутренних дьяволов. Авантюрин стонет, трётся вставшим членом и вытирает слезы об острые колени, поднимается и лижет широкую грудь, отчего Рацио не видит в такие моменты его лица и выдыхает весь воздух из лёгких. В это мгновение в голове сверкают вспышки, начинает играть совесть, и ему становится так стыдно, что на утро сложно смотреть в глаза Авантюрина. Сейчас его острые лопатки, словно крылья птицы, касаются кровати, Рацио вжимает его в кровать и душит, душит, душит. До закатывающихся глаз, до лёгких постукиваний по собственным рукам, потому что Авантюрину реально не хватает воздуха, и он бьётся в истерике под ним. — Грязный авгин, просто никто, — слезы стекают по щекам, Авантюрин шмыгает носом, но руку к члену не опускает, потому что страшно, что именно дальше предпримет Веритас. Гнилые слова проникают под кожу, отравляют кровь, и всё тело начинает гореть пламенем. В него толкаются смазанными пальцами, растягивают почти с дотошной осторожностью, будто бы в его партнёре осталось ещё что-то человеческое. В этой спальне всегда происходит грязь, такое, что не расскажешь за её пределами, не поделишься с друзьями, да даже не скажешь своей второй половинке, с которой это всё и происходит. Авантюрин вертит головой в разные стороны, выгибается в спине, и взмокшая кожа блестит в искусственном освещении. Веритас со свистом выдыхает. — Нет, я… — Пока твоя сестра пыталась выживать, что делал ты? — Рацио наклоняется к его уху, целует мочку, и он дрожит, видя первые настоящие слезы Авантюрина. Тот всхлипывает, жмурит глаза и стонет, насаживаясь на пальцы. Игра продолжается. Они оба отлично знают, что делал в это время Авантюрин, они оба прекрасно понимают, что это всего лишь часть игры, но их обоих вполне реально трясет. Одного от возбуждения, а второго от накатывающей истерики и возможной панической атаки. Рацио целует скулу, толкается бёдрами, и его член аккуратно проезжается по авантюринову, отчего с губ слетает прерывистый вдох. — Сколько раз на день тебя насиловали? Трогали здесь и здесь, — он вытаскивает пальцы и сжимает до красноты внутреннюю часть бедра, Авантюрин крупно вздрагивает, уходит от касаний, но Веритас прижимает его обратно и обхватывает член в кулак. — Ты помнишь всех? Каждого, кто делал из тебя подстилку, которой ты и остался. — Прошу, Рацио… Хлюпающие звуки кружат голову, в ушах звенит, и Авантюрин отворачивается в сторону, чтобы только не видеть; хочется ещё перестать ощущать, слышать, к горлу подкатывает ком тошноты, когда Веритас поднимается на локтях и смотрит ему в глаза. В заплаканные, красные и припухшие глаза. Он видит, как Рацио дёргается, опускается резко к его лицу и лижет языком, чтобы ощутить на вкус солёные слезы. Авантюрин жмурится, задыхается в стонах и судорожно сжимает предплечья партнёра, старается то ли отодвинуть, то ли стать ближе. У Веритаса широкая спина и плечи, не ярко выраженная талия, и весь он превосходит Авантюрина комплекцией. Но их обоих лишь восхищает это, заводит, будто бы так и должно быть. В комнате душно, дышать нормально не получается. Авантюрин мечется под ним, желание слиться воедино, чтобы это только прекратилось, возрастает в геометрической прогрессии, но возбуждение, словно дикий зверь. Нападает, царапает, рвёт мягкие ткани и пережевывает кости, выворачивая его наизнанку. Первый толчок слабый, почти не ощущается, потому что тело сконцентрировано на другом, на словах, что льются в уши, на руках, которые шарят по телу и стараются добраться до самого сердца, вырвать его с корнем и забрать себе. Веритас перемещает руки быстро, будто не проходит и минуты, как вот он уже на груди и лижет соски, снова на шее и дергано сжимает, отчего Авантюрин тяжело сглатывает. Перед глазами мутно, его потряхивает, и от быстро перемещающихся рук становится дурно. Будто в комнате минимум десять человек, каждый смотрит на него, хочет его, трогает там, где он запрещает даже себе. Авантюрин чувствует себя загнанным в угол зверьком, грязным и обляпанным человеком, что не имеет права на жизнь. От стен отлетает звонкий стон, почти фальцетный и вместе с этим болезненный. Авантюрин закатывает глаза, запрокинув голову. — Тобой почти никто не дорожил никогда, ты — хороший инструмент, вещь, способ переговоров, но не человек. Сигонийский раб, с клеймом не только на шее, но и здесь, — рука ложится на грудь Авантюрина, он выгибается навстречу и стонет, потому что Веритас начинает двигаться резче. Сразу становится понятно, что он имеет в виду. Вся душа Авантюрина продана, прибрана к рукам компаниями и людьми, которые легко пользуются, вертят, как им хочется. Но ведь Рацио не такой. Не такой ведь? Их игры никогда не заходили далеко, всегда есть стоп-слово, всегда есть стоп-знак. Авантюрину без труда будет произнести заветное слово или осторожно постучать по левому плечу три раза. Но он этого не делает, потому что его грань ещё не пройдена, ещё можно потерпеть. С губ срываются стоны, он почти кричит и прогибается под пальцами Веритаса, пока он берёт его ноги вместе и сжимает одной рукой, поднимая вверх. Заводит то, как вроде бы не сильно тонкие ноги Авантюрина помещаются в слишком широкой ладони Рацио, как он обсасывает каждый изгибающийся от удовольствия палец, и кожа покрывается стайкой мурашек. — Каждый раз, когда ты идешь на смерть, тебе страшно? Твоя удача не бесконечна, — ему в очередной раз напоминают, как он не ценит свою жизнь, ведь каждый его поход на задание — реальная рулетка, которую он умело вертит в своих руках. Веритас злится, долбится по самые яйца, и звонкие шлепки кожи о кожу отрезвляют разум. Он смотрит на опухшие глаза Авантюрина, жмётся лбом к его поднятым вверх ступням и старается протрезветь, потому что слишком сильно пьянеет под гнётом чувств. Но тело жадное, душа эгоиста сидит внутри, и Рацио хочет ещё. — Тобой пользуются все, даже я. — Нет! — Болевая точка найдена. Плевать на прошлую жизнь, плевать на то, как им пользуются сейчас чужие, плевать на всё, кроме чувств Рацио. Тот хрипло смеётся, отпускает ноги, закидывая их на плечи, и наклоняется к губам Авантюрина. Его горячее дыхание ощутимо и заставляет дрожать, он складывает его пополам, колени маячат возле головы, а взгляд упирается в широкую грудь. Но Веритас заставляет его посмотреть на себя. — Ты думаешь, что я дорожу тобой? Что я люблю тебя? — Голос будто бы транслируется сразу в голове, Авантюрин мотает головой туда-сюда и срывается на булькающий плач, потому что Рацио продолжает трахать его, только уже слабее и осторожнее. Он почти полностью выходит, хлюпающие звуки туманят воспалённый мозг, Авантюрин задерживает дыхание, и Веритас входит обратно, повторяя действия. — Нет, нет, нет, — как в бреду отвечает ему Авантюрин и кусает до боли губу, сжимает бёдра, отчего Рацио замирает и закатывает глаза от удовольствия. Член болит от возбуждения, низ живота тянет, а ноги становятся ватными. — Каждый раз, когда ты приходил ко мне, я… — Олл-ин! Пожалуйста, олл-ин, я хочу закончить, — слезы катятся по щекам, Авантюрина берёт крупной дрожью, и он тут же сводит ноги вместе, когда Рацио хватает его за горло и выходит. Челюсти сжимаются до скрипа зубов, перед зажмуренными глазами сверкают сверхновые. У Веритаса ноги сводит истомой, рука опускается к члену, и все вокруг рушится, когда он продолжает дрочить себе, пока Авантюрин смотрит на него испуганными глазами и плачет. Мозг плавится, рука болит, и сперма горячими каплями попадает на вздрагивающие бёдра, Авантюрин тихо скулит, впервые ему становится страшно, потому что до этого Веритас останавливался полностью. Чтобы ни происходило, в каком бы состоянии он ни был, стоп-слово работало для него, как для собаки команда «нельзя». — Прости, прости меня, прости, — судорожный шёпот тонет в затяжном плаче, Авантюрин отворачивается от него и тяжело дышит. Его целуют в плечи, в шею, в лоб, жмутся так жадно, что становится душно. Веритас рассыпается в извинениях, дрожит телом, будто бы его накрывает ещё один оргазм, но Авантюрин уже ничего не видит перед собой. Грань нарушена, он поставил всё, и это оказалось безуспешной попыткой. Это была не игра, это была реальность. Рацио поднимает на него потяжелевший взгляд, дышит тяжело и полной грудью, будто бы забирая весь кислород у сжавшегося от страха Авантюрина. — Прости, — единственное, что он может сказать. Авантюрин отворачивается и ничего не отвечает, потому что у него нет сил. По бёдрам стекает сперма, и ему становится дурно, к горлу подкатывает ком тошноты. Сейчас бы смыть с себя всё, лечь спать и забыть о том, что произошло, но Веритас не отпускает, всё продолжает извиняться и целовать каждый миллиметр кожи, пытается обратить на себя внимание, но не получается. Авантюрин полностью уходит в себя. Это была не игра.