Основы выездки

      – Меня к обеду не ждите. Я вряд ли так скоро успею разделаться с нотариусом, – сказал барон Бургхард фон Крамм, откладывая в сторону газету.       – Но как же это? Ведь сегодня придет новый конюх, и ты должен был решить, годится ли он, – удивилась его супруга Ютта.       – Какой еще конюх? – нахмурился барон.       – Тот, которого Шваббауэр вместо себя рекомендовал, – пояснила она. – Какой-то его внучатый племянник, что ли. Ну, разве не помнишь?       – И в самом деле вылетело из головы, – раздосадовано проговорил Бургхард. – Ну, ничего. Пусть Готтфрид на него посмотрит. Пора бы ему учиться принимать решения.       Сын глянул на него недовольно и попытался было отвертеться от поручения, ссылаясь на занятость подготовкой к поступлению в университет, «и еще у меня тренировка сегодня», но отец был неумолим. Пришлось подчиниться.              Старик Шваббауэр, верой и правдой прослуживший семейству фон Краммов почти сорок лет, давно жаловался на замучивший его ревматизм, и вот, теперь всерьез засобирался на покой. Трудно было представить замковую конюшню без него, и юный Готтфрид заранее испытывал сильнейший скепсис по адресу предложенной самим же Шваббауэром кандидатуры на замену. Еще не встретившись с кандидатом, он уже принял решение отказать ему, руководствуясь тем соображением, что, чем дольше не будет найдена альтернатива, тем дольше ответственный старик будет оставаться на своем прежнем месте, а, стало быть, порядок вещей не будет нарушен.       Кандидату было назначено на двенадцать. Готтфрид, с гаденькой улыбочкой поглядывая на часы, поджидал его у конюшни уже пятнадцать минут, мысленно не без злорадства ставя галочку в графе непунктуальность. Теперь у него был еще один козырь в рукаве, если вдруг отец станет возражать.       – Добрый день! – донеслось, вдруг, от дверей конюшни.       Готтфрид обернулся. На пороге стоял только что вышедший из конюшенной темени незнакомый рослый и крепкий парень, сильно смуглый от загара, темный чуб зачесан назад густой своевольной волной, яркие голубые глаза с плещущейся на донышке дерзкой насмешкой, во всей позе какая-то дерзкая небрежность.       – Не подскажете, где мне найти барона фон Крамма? – спросил незнакомец.       – Я барон фон Крамм, – отозвался Готтфрид с невольным вызовом.       – Ну, мне, наверное, нужен ваш отец… – с сомнением оглядев всю юную наружность Готтфрида, и видно не сочтя ее убедительной, проговорил парень. – Я Юрген, Юрген Нойман, – представился он, протягивая руку. – Дед сказал, мне сегодня назначили прийти поговорить насчет места…       – Я знаю, что вам назначили, и говорить вам придется со мной, – ответил Готтфрид, демократично пожимая протянутую руку, и почти механически, повинуясь в кожу въевшемуся воспитанию, попытался смягчить жесткость слов обаятельной улыбкой. – Я Готтфрид фон Крамм, – он вдруг как-то с поразительной отчетливостью осознал, что парень этот почти безупречно хорош собой, и что даже некоторая неотесанность его, кажется, лишь добавляет ему обаяния. Мысль эта была Готтфриду не по душе. Он даже разозлился на себя из-за нее и тут же попытался отбросить вовсе. Получалось плохо. Парень стоял слишком близко и правда резала глаза.       Ладонь Юргена была горячая и сухая, рукопожатие крепкое, уверенное, и взгляд такой же.       – Вы, значит, наследник, – весело предположил он.       – Нет, не наследник, – отчего-то смешался Готтфрид. – Просто сын.       – Ну, для такого дела и просто сын сойдет, так ведь? – фамильярно подмигнул Юрген и подсветил дерзость белозубой улыбкой.       – Пожалуй, что так, – согласился Готтфрид, и, сам не понимая, почему, вместо того, чтобы осадить его, улыбнулся в ответ.       – А я пришел раньше, да жара такая снаружи ждать. В конюшне тенек. Дай, думаю, лошадей посмотрю, – пояснил Юрген. – Лошади хороши у вас, – похвалил он.              Готтфрид специально решил встретиться в конюшне, чтобы сразу увидеть, как будет вести себя с лошадьми этот хваленый конюх. Да и где было с ним говорить – не в гостиной же, и не в кабинете отца. Он пытался напустить на себя серьезности, но выходило скверно. Юрген был его ровесником, а оттого, что в жизни явно повидал больше, держался увереннее и казался взрослей. Готтфрид с досадой ощущал, что как-то тушуется рядом с ним, и чувствовал, что тот чувствует это тоже, и что его это наблюдение как бы веселит.       Он, однако же, никак свое преимущество не использовал, был прост (но не до простачковости) и легок в обращении, на вопросы отвечал охотно, многословно, оказавшись в родной стихии, сам предложил показать, как чистит и седлает лошадь, высказал мнение о важности отбивки денника, осмотрел копыта готтфридовой любимицы Холли и остался ими доволен.       Вопреки первоначальному заведомому отторжению, Готтфрид вынужден был признать, что он доволен кандидатом, и что высказать тому, как конюху,что-либо в упрек ему нечего.              Старик Шваббауэр задержался у Краммов еще на неделю, вроде бы, вводя новичка в курс дела, ну и вообще для порядка – вдруг хозяевам что-то не понравится, и они передумают, – а потом отбыл на заслуженный отдых. К собственному удивлению, Готтфрид совсем не так сильно горевал об уходе старика, которого знал и видел с раннего детства. Более того, он не хотел себе признаваться, что в конюшню как-то особенно с тех пор зачастил, жертвуя во имя верховой езды то время, что раньше целиком принадлежало теннисному корту. Он говорил себе, что лишь выполняет распоряжение отца послеживать первое время за молодым конюхом. И он в самом деле послеживал. С тою лишь оговоркой, что скорее не за тем, чем и как тот занят в рабочие часы, а скорее за тем, как выглядит при этом, украдкой оглядывая все его стройное, сильное тело, и в особенности задерживаясь на областях к югу от экватора, как спереди, так и с тыла.       Они почти не разговаривали. Ничего, кроме дежурных фраз. Готтфрид был как будто разочарован, но сам не понимал, почему. При первой встрече Юрген показался ему весьма словоохотливым, и он думал, что так будет продолжаться и дальше, что втянуть парня в непринужденную болтовню не составит труда. То есть, что втягивать его не потребуется. Но тот был теперь лишь вежливо приветлив и не более того.              На конюшне был очень красивый молоденький жеребчик Тюльпан, приобретенный с прогнозом на отменные стати. Его еще не начинали заезжать под седло, но он с самого начала предназначался Готтфриду и заранее считался как бы его.       Как-то, придя навестить Тюльпана, Готтфрид заметил, что тот будто все мечется, буквально не находит себе места, уворачивается от попытки его приласкать и даже лакомство принимает с руки неохотно.       – Юрген, я хочу с тобой посоветоваться, – обеспокоенно обратился Готтфрид к только что вошедшему в конюшню Юргену. – Тебе не кажется, что Тюльпана надо бы показать ветеринару?       – Тюльпана? С чего бы это? – недоуменно спросил тот.       – Ты не замечал, что он последнее время как-то беспокойно себя ведет? Мне кажется, с ним что-то не в порядке, – пояснил Готтфрид.       – Так ведь весна, а он в возраст входит. Вот и волнуется. У вас, разве, не так? – иронично сощурился Юрген.       – Что, простите? – не понял Готтфрид.       – Я говорю, по-моему, вы тоже последнее время как-то слишком волнуетесь, – сказал Юрген, неспешно подходя ближе, и вдруг добавил, безо всякого перехода, прямо глядя в глаза совсем растерявшемуся Готтфриду: – Хотите, я вам подрочу? Иногда помогает. От волнения.       И, не дожидаясь ответа, принялся расстегивать брюки Готтфрида, который до того опешил, что просто не знал, что предпринять, и лишь, отойдя от первоначального ступора, молча сделал шаг назад, вхолостую шевеля губами, и не в силах вымолвить ни слова. Юрген последовал за ним. Еще шаг, другой, и Готтфрид уперся спиной в стену.       – Я не… не нужно… – беззубо пробормотал он.       – Тссс! Еще как нужно, – возразил на это Юрген. – Вон, смотри, как ему нужно, – кивнул он в сторону готтфридова члена, окрепшего с обескураживающей быстротой. – Красивый, – похвалил его Юрген, разглядывая с нежной улыбкой. – Хотя у тебя все вообще красивое, – добавил он, обращаясь уже к владельцу всей этой красоты.       Готтфрид сглотнул с усилием и задышал чаще, потому что ладонь Юргена сжалась сильнее и увеличила темп. Свободной рукой конюх упирался в стену в районе готтфридова уха, и лицо его было близко-близко к лицу Готтфрида, а чуть сощуренные веселые глаза с пытливым интересом следили за реакцией на торопливую ласку. Продержался Готтфрид, конечно, недолго. Судорожно всхлипнув, он рефлекторно дернулся вперед (то была его единственная активность во всем этом спонтанном акте) и обильно кончил на продолжавшую обрабатывать его кисть. Глаза Готтфрида были зажмурены, он задыхался и безотчетно жался щекой к руке Юргена, упиравшейся в стену, терся об нее с каким-то прямо отчаянием. Юрген на это только хмыкнул, и проговорил с раздражающей фамильярностью:       – Ну вот. А говорил, не нужно, – а потом вдруг чертыхнулся и зачем-то присовокупил: – Застегнись. Быстрей! Я прикрою! – и ринулся к дверям конюшни, торопливо вытирая ладонь о штанину.       Готтфрид разлепил сонные веки и вздрогнул. К конюшне не спеша направлялся отец.       – А! Вот ты где! – радостно воскликнул он при виде сына. – Ну, хорошо, что еще не отчалил. Давно мы с тобой не катались. Составь-ка мне компанию.              Садиться теперь в седло было последним, чего хотелось бы Готтфриду, но он безропотно выполнил прихоть отца. Однако же, когда они ехали уже по тенистой аллее, и тот расспрашивал о планах на поступление в университет, Готтфрид отвечал односложно, а порой невпопад. В голове у него было совсем другое, и он досадовал на то, что ему не давали сосредоточиться на этих мыслях, разобраться в себе, в том, что он испытывает по поводу только что произошедшего. …. Фон Крамм старший не был самым чутким родителем на свете, однако ж и он заметил, что с сыном что-то неладное творится.       – Что с тобой? Ты не здоров? Да у тебя, кажется, жар. Ты же весь красный!       Готтфрид и сам ощущал, что у него горит лицо.       – Да нет, все в порядке. Это так, от жары, наверное, – пробурчал он. – Я в самом деле весь день какой-то вялый.              Вернувшись в конюшню, он старался вообще не смотреть на Юргена, чтобы не выдать себя перед отцом. Но Юрген держался более чем нейтрально – молча принял брошенные поводья и пошел разводить коней по стойлам.              Два дня Готтфрид не показывался в конюшне, переваривая случившееся и пытаясь выработать стратегию дальнейшего поведения. На третий день, так ничего толком и не выработав, не выдержал и решился встретиться с Юргеном лицом к лицу. Тот приветствовал его появление широкой беспечной улыбкой:       – Добрый день, господин барон, – проговорил он как-то врастяжечку. – Вы покататься или как?       Готтфрид, ничего не ответив, сам с показной решимостью подошел к нему вплотную и, внутренне замирая от собственной смелости, уже протянул было руку, как Юрген отстранился:       – Идем-ка за мной. Не хватало, чтобы нас застукал кто-нибудь. Хватит и того, что в прошлый раз чуть не попались, – пояснил он, и провел Готтфрида в небольшое помещение в глубине здания конюшни. Здесь хранились седла и упряжь и что-то еще в перетянутых бечевкой мешках, а в углу на полу лежал пыльный тюфяк. К этому-то тюфяку Юрген и оттеснил снова оробевшего Готтфрида.       – Ну, чего-ты испугался? Сам же хотел, вроде? – ободряюще проговорил он и ласково погладил Готтфрида по щеке, тот потянулся навстречу и, преодолев легкое игривое сопротивление, получил в награду за упорство влажный и тягучий поцелуй. Губы были горячие и сильные, и все это совсем не походило на те робкие и трепетные сближения, что были у него с дочерью соседа-помещика Лизой. Тот поцелуйный опыт хоть и длился довольно долго, и был, в общем, событием волнующим, даже близко не подошел к теперешнему будоражащему и ошеломляющему своим напором действу. А потом Юрген решительно положил ладонь Готтфриду на затылок, притянул его ближе, и поцелуй сделался еще весомее, когда нахальный язык проник в рот Готтфрида, будто сражаясь за территорию с его языком.       Готтфрид глухо застонал от мощно нахлынувшего возбуждения, и Юрген ответил ему столь же несытым стоном. Одна его ладонь все еще удерживала Готтфрида за затылок, другая жадно мяла его ягодицы, от чего по телу разливалось нестерпимым жаром требовательное и одуряющее желание. Когда поцелуй прервался, Юрген нетерпеливо потребовал:       – Ложись давай! Сколько можно!       Порыва возразить что-либо не возникло вовсе, хотя, казалось бы, от такого панибратства должно было покоробить. Готтфрил поспешно расстегнул брюки, сдернул их с себя вместе с бельем и плюхнулся на тюфяк. Юрген не стал тратить время на раздевание, зависнув, как был, полностью одетый, над Готтфридом, тиская его, зацеловывая, потираясь бедром о его колом стоящий член.       – Отсосать тебе? – спросил он вдруг, неохотно оторвавшись от шеи Готтфрида, в которую немилосердно впился поцелуем-укусом.       – Что?.. – глупо переспросил тот, заморочено моргая.       Юрген на это только хмыкнул и сполз вниз. Готтфрид приподнялся на локтях, наблюдая за тем, как парень, облизав губы, не размениваясь на дальнейшие прелюдии, сразу заглотил его член наполовину, а потом медленно подался назад, выпустил его изо рта с влажным хлюпающим звуком, глубоко и шумно вздохнул и снова насадился на него до самого горла. Готтфрид всхлипнул и запрокинул голову, хватая губами воздух. Веки его закрывались как-то сами собой, но он, черт возьми, должен был это видеть!       Однако, тугие кудри юргенова чуба закрывали обзор. Пришлось отвести их в сторону, чтобы наблюдать за тем, как побагровевший приятель то исчезает в обхвативших его алых губах, то выныривает наружу.       Юрген работал, как насос, громко сопя и издавая совершенно непристойные гортанные звуки, когда напряженная плоть проталкивалась в его глотку. Щеки его раскраснелись, длинные темные ресницы трепетали над полуприкрытыми глазами, лицо покрыла испарина. Смотреть на это было невыносимо. Возбуждение бурлило, клокотало в Готтфриде, как лава в готовом к извержению вулкане, и уже острыми всполохами, будто пронизывающими все тело, заставляло рефлекторно подрагивать и терять контроль над звуковым сопровождением этого умопомрачительного отсоса. Готфриду хотелось хоть как-то растянуть удовольствие, и он откинулся на спину, то и дело подрагивая, выгибаясь дугой, чуть подаваясь бедрами навстречу движениям умелого рта.       В какой-то момент Юрген оторвался от него, имея вид совершенно распаренный, но решительный – на щеках его пунцовел яркий румянец, будто кто-то от души отхлестал его по этим самым щекам, губы распухли и плохо слушались, поэтому слова прозвучали несколько невнятно.       – Можешь трахать меня в рот, если хочешь, я не против, – сообщил он и, видя, что от такого интересного предложения бедный Готтфрид совсем поплавился мозгом, сам водрузил его руку себе на затылок.       Кто бы отказался от такого шанса? Готтфрид не стал. Пользуясь разрешением принимающей стороны, он засадил по полной раз, другой, третий… на четвертый его уже не хватило. Разрядка застала его врасплох, и он жалко всхлипнул, теряя зрение и последние жалкие мысли в отупевшей голове.       Открыв глаза, он обнаружил Юргена, сидящим у себя в ногах и, посмеиваясь, вытирающего рукавом рубашки сперму с лица.       – Я почему-то думал, что тех, кто в замке живут, манерам учат, – сказал он, отчаянно моргая, потому что ему, кажется, попало и в глаза. – Но нет, ничего подобного. Везде одно сплошное бескультурье.       – Прости, пожалуйста, я не хотел… – виновато пролепетал Готтфрид.       – Не хотел ты сильно, – хмыкнул Юрген. –Тут, кажется, полстакана наберется.       С этими словами он, как ни в чем не бывало, улегся рядом с Готтфридом, извлек смятую пачку сигарет и с аппетитом закурил.       – Ну как, неплохо вам было, мой господин? – с ироничной усмешкой поинтересовался он, жестом предлагая угоститься сигаретой.       – Потрясающе, – робко улыбнулся Готтфрид и помотал головой. – Нет, спасибо, я не курю.       По-хорошему надо было сигарету, конечно, принять. С Юргеном хотелось казаться взрослее, уверенней и искушенней, чтобы хоть как-то соответствовать ощущавшейся в нем природной, естественной силе. Но он в самом деле не курил, и понимал, что если затянется сейчас и закашляется, то будет только хуже.       Немного неловко было лежать голому, ничем не прикрывшись, рядом с полностью одетым парнем. Но одеваться сейчас было слишком лень, да и глупо было бы как-то так сразу подскакивать. И потом, уходить не хотелось. А хотелось побыть с ним так долго, как получится. Ведь это, в сущности, было у Готтфрида в первый раз. Он украдкой разглядывал своего красавца любовника и все никак не мог прийти в себя от мысли, что ему так неописуемо свезло, даже искать не пришлось – сам явился.       Юрген выглядел отстраненным, задумчивым и в сторону Готтфрида не смотрел, лениво, но глубоко втягивая в себя табачный дым. Ворот его рубашки был низко расстегнут, соблазнительно приоткрывая грудь. Сунуть бы туда руку, огладить горячую плоть, а еще лучше – раздеть его совсем, увидеть, какой он без одежды. Брюки Юргена в районе промежности изрядно и недвусмысленно топорщились. Своей доли удовольствия парень так и не получил, и это было нечестно, а нечестная игра никогда не нравилась Готтфриду. Но в этот раз он не знал, как предложить уравнять шансы.       – Так, ладно, теперь расскажи мне, как ты любишь это делать, и чего НЕ любишь? – спросил вдруг Юрген, после затянувшегося молчания посылая в полоток стремительную струйку дыма.       – Я, я… – растерялся Готтфрид, которому не хотелось признаваться, что он понятия не имеет, что ему может нравиться. Это было бы слишком жалко, а перед Юргеном хотелось выглядеть фигурой позначительней. Тот разглядывал его теперь выжидательно и как-то изучающе и, наконец, хмыкнув, изрек:       – Ладно, зайдем с другой стороны. Хочешь, чтобы я тебя оседлал или хочешь сам оседлать меня?       Готтфрид был не вполне уверен, что правильно понимает, что именно означает этот простой и, вроде бы, однозначный глагол, и когда он опять замешкался с ответом, парень молча кивнул, загасил сигарету об пол и принялся неспешно раздеваться.       Тело у него было красивое, гибкое и сильное, все какое-то румяно-смуглое, грудь безволосая, кроме легкой поросли посередине и вокруг темно-коричневых сосков, но по низу живота к паху сбегала черная дорожка волос, которая ширилась книзу, за линией загара, там, где кожа была светлее, но все же не бела, а как-то золотисто темна, там, где лениво покачивался при каждом движении возбужденный член, такой же ладный, как и все остальное тело. Готтфрид, шумно сглотнув наполнившую вдруг рот слюну, жадно разглядывал его, забыв о смущении, и не удержался, протянул руку, обхватил ладонью, погладил, сжал сильнее.       – Тихо-тихо, погоди, – тут же отстранил его Юрген. – Не хочу, чтобы все закончилось так быстро и бесславно, уж слишком ты лакомый кусочек, чтобы кончить, так толком и не начав.       Он пошарил вслепую где-то по полу и нашел банку вазелину. Заметив настороженный взгляд Готтфрида, успокаивающе погладил его по бедру, нырнул пальцами в баночку и, изъяв изрядную плюху, принялся умащивать снова встрепенувшегося готтфридова приятеля.       – Иди ко мне. Ну пожалуйста… – умоляюще позвал его Готттфрид, исходя на нет от прилива чувств.       – Нежности телячьи, – усмехнулся парень, но подполз к нему на руках и прильнул к губам Готтфрида в долгом поцелуе. Тот растаял, обнял, зашарил ладонями по спине, кончиками пальцев изучая, считывая очертания напрягшихся мышц, скользнул ниже, к прогнувшейся пояснице и, наконец, огладил поджарые ягодицы, немедля ощутив, как от этого касания кровь начала вскипать и захотелось сделать с Юргеном что-то дикое, немыслимое. Тот высвободился из поцелуя, мотнул башкой, как норовистый жеребец:       – Слушай, я не могу больше тянуть, – будто бы даже виновато осклабился он. – Ты кончил уже раз, я нет. Я сейчас спущу просто от того, что мы с тобой тут сосемся, как подростки. Ну, честное слово, ну кому это надо, а?       – Никому, – криво улыбнулся Готтфрид в ответ, глядя на него совершенно пьяными глазами, в глубине души и сам сгорая от нетерпения.       – До чего ж ты сахарный, боже мой! – покачал головой Юрген и легонько щелкнул Готтфрида по носу. – Короче, давай потом с нежностями, – подытожил он и, оперившись коленями о тюфяк, с широко разведенными бедрами стал совершенно бесстыдно и не так чтобы очень изящно пристраивать свой зад к готтфридову члену, направил его в себя, придерживая рукой и осторожно, медленно опустился, впустил внутрь сперва немного, потом еще чуть-чуть, наполовину, наконец, до основания. Лицо его сделалось напряженным, сосредоточенным, но на донышке глаз все равно плескалась веселая смешинка.       Готтфрид дышал через раз, ошалело следя за этим действом и стараясь впитать увиденное, запомнить навсегда. Это было до жути непристойно и до жути красиво. Помедлив немного в неподвижности с закрытыми глазами, Юрген поерзал на нем, прилаживая свою тесноту к распирающей и окаменевшей Готтфридовой плоти. По лицу его пробежала секундная тень, и он тихо и как-то беспомощно выругался, а потом начал неспешные движения вверх-вниз, сперва как бы преодолевая себя, а потом все больше входя в азарт и не оставляя прежде пассивно лежащему под ним Готтфриду шансов на дальнейшую безучастность.       Какое-то время они изучали друг друга, подстраивались, как музыканты в оркестре перед началом концерта, входили в унисон, оба серьёзные, сосредоточенные. Потом самоконтроль и контроль вообще был послан к чертям, и настал черед безудержной скачки, в поту, в угаре, в изматывающем и сладком стремлении к разрядке.       Готтфрид, в общем-то, понятия не имел, что делать, но интуиция и, наверное, инстинкты здорово помогали, и потом, тон все равно задавал Юрген, оставалось лишь подхватывать и подыгрывать. Рьяно объезжая его, Юрген не забывал приласкать и себя. Одна рука служила ему опорой, второй же он с азартом оглаживал собственный торс, то и дело спускаясь ниже и оделяя вниманием уже прилипший к животу член. Видя, как ему непросто поспевать везде и сразу, Готтфрид решил помочь бедолаге и перехватил инициативу в дрочке. Возможно, он сделал это зря. Юрген как-то сразу забеспокоился, заметался на нем, резмо мотнув головой, прогнулся и откинулся назад, уперевшись обеими ладонями в тюфяк где-то в районе Готтфридовых колен и обильно оросил живот и грудь Готтфрида пахучими брызгами спермы.       Тот тоже был уже, в общем, на пределе, и эти завершающие «па» любовника подтолкнули его к самому краю. К тому же, не прекращавший двигаться, Юрген, теперь буквально стискивал его. Короче говоря, вскоре Готтфрид, удивленно вскликнув и уставившись в потолок расширенными глазами, весь задрожал мелкой дрожью и безотчетно сжимая в кулак и разжимая правую кисть, дернул напоследок бедрами вверх и обмяк, задыхаясь, весь распластанный в блаженстве, какого прежде не знал.                     **       Готтфрид теперь каждый день наведывался в конюшню. Мать, заметив, как он осунулся, обеспокоенно повторяла, что нельзя так изводить себя спортом, и, при виде того, как он в который раз встает из-за стола, для приличия с отсутствующим видом нетерпеливо поерзав на стуле среди членов семьи, но почти не притронувшись к пище, – что надобно хоть что-нибудь есть, иначе однажды его унесет ветром вместе с ракеткой. Тренер упрекал его в рассеянности на теннисных тренировках и потере формы, отец уже неоднократно напоминал, что раз уж он решил поступать в университет, то надо бы хоть иногда уделять время и подготовке и усаживать себя за книги.       Готтфрид не слушал никого. В голове у него был один только Юрген и то, чем они с Юргеном занимались, и то, чем еще можно было бы с ним заняться. А еще он немного, самую малость ревновал Юргена к его прошлому. Оказалось, что на предыдущем месте Юрген был вовсе не конюхом, а берейтером «в одном богатом баварском доме, вроде вашего», но там хозяйка заметила, что ее муж чаще бывает в конюшне, чем в спальне супруги, и однажды застала благоверного объезжающим юного красавчика. Красавчику в тот же день дали расчет. Скандальная история каким-то образом просочилась за пределы поместья, и нигде в окрестностях с такой репутацией работу найти не удавалось. Пришлось переехать и соглашаться на первое, что подвернулось, чтобы только было, чем платить за комнату в пансионе. Рассказывая эту историю, Юрген, заставляя Готтфрида мрачнеть лицом, здорово сокрушался по поводу беспечности своего прежнего любовника – мол, будь он поосторожней, Юрген бы и сейчас как сыр в масле катался, и был бы при любимом деле.       Методом проб и ошибок, испытав все известные опытному Юргену способы соития, они выяснили, что нравится, и что не нравится Готтфриду. Позволив пару раз склонить себя к пассивной роли, Готтфрид раз и навсегда определился с тем, что это не его партия, хоть, впрочем, Юрген, и отдаваясь, заставлял себя обуздывать.       Кроме того, его не устраивало, что Готтфрид чересчур с ним миндальничает. Когда он впервые прямо высказался на тот счет: «Ты можешь делать это пожестче, я не хрустальный», – Готтфрид несколько растерянно ответил: «Но я не хочу быть с тобой жестоким». «Никто не говорит про жестокость. Просто не надо вот этого сиропа. Я с твоими цирлихь-манирлихь никогда не кончу», – почти огрызнулся парень, и Готтфрид попытался внять его мольбам, но все же не мог изгнать из себя бесконечную нежность, переполнявшую все его существо при одном только виде Юргена, пусть даже издалека.       Зато Готтфрид полюбил сосать член Юргена. Он делал это часто и с изрядной самоотдачей. Ему нравилось устраиваться меж разведенных мускулистых бедер любовника, который при этом обычно принимал нарочито доминирующий вид, заложив руки за голову и благосклонно следя за действиями Готтфрида. Должно быть, он сходу распознал как все это дико заводит. Нравилось то, как от легчайших манипуляций спесь эта постепенно слетала с Юргена, то, как на нем можно было играть, словно на музыкальном инструменте, нравилось, наконец, как вскальзывал по языку упругий и соленый, со вздувшимися венами ствол, как настойчиво тыкался головкой в нёбо, заполнял рот, нравилось даже, как внезапно он выстреливал горячей тугой струей, как размазывалось по губам при завершающих, уже медленных движениях то, что Готтфрид не успел проглотить, как медленно стекали по подбородку густые тягучие капли.              Готтфриду было уже мало торопливых тисканий и тайных совокуплений по темным углам. Он мечтал о том, чтобы затащить Юргена в свою спальню, чтобы провести с ним всю ночь, не дергаясь от каждого звука, не прислушиваясь, не идет ли кто, не будучи каждую секунду начеку. Но он окончательно осознал, что влип, когда к нему на целую неделю прикатили друзья, и со свиданиями в конюшне пришлось временно завязать. В его жизнь вернулся пресловутый корт (все друзья Готтфрида были заядлые теннисисты), поездки в город «повеселиться» и воровские набеги на фамильный винный погреб, провоцируемые юными оболтусами. В конюшне он теперь появлялся только в их окружении и исключительно для того, чтобы разжиться лошадьми для конных прогулок. Общение с Юргеном свелось к обмену жаркими взглядами в такие минуты, да дежурными репликами – кого сегодня запрячь и все ли ладно в конном хозяйстве. Впрочем, в одно из этих посещений Юрген, воспользовавшись моментом, нахально шлепнул проходившего мимо Готтфрида по ягодице, туго обтянутой бриджами для верховой езды, и с независимым видом отправился восвояси, оставив опешившего любовника полыхать щеками и беспокойно озираться – не заметил ли кто?       За эту неделю Готтфрид весь извелся, с трудом скрывая от друзей раздражение их присутствием, и вместе с тем ощущая свою вину за это раздражение. Когда они, наконец, отчалили, едва проводив их, он чуть не бегом кинулся в конюшню и, заприметив возившегося в деннике Холли Юргена, натурально бросился к нему.       – Как же я по тебе соскучился! – вырвалось у него, когда он, налетев на парня с разбегу, едва не сшиб того с ног.       – Я тоже! – отозвался тот, уже не теряя времени, и несыто тиская Готтфрида за зад, одновременно притираясь пахом к паху. – Ну, давай, рассказывай, кого из своих приятелей ты все это время валял? По-моему, рыжий – самое оно! Я слышал, все рыжие темпераментные, сам только вот не пробовал пока.       – Дурррак! – отозвался Готтфрид и в наказание жадно впился в юргенову шею, оставляя багровый засос.       Они тогда трахнулись прямо в деннике под ошалелыми взглядами нервно перетаптывающейся и в особо шумные моменты всхрапывающей Холли. Когда Готтфрид сник, опустошенный и насытившийся, но все еще вжимался пахом в ягодицы стоявшего упершись ладонями в стену Юргена, она осторожно подошла ближе и сочувственно ткнулась ему теплой мордой в ухо.       **              Был уже поздний вечер. Юрген запирал на ночь конюшню, когда явился Готтфрид, неся под мышкой плед и бумажный пакет со сдобой и полным термосом кофе. Недавно он узнал, что его любовник – большой любитель всяких печеностей, и с тех пор частенько таскал для него с замковой кухни гостинцы.       – Идем купаться, – весело позвал он.       Весь день стояла несносная жара, и охладиться в реке было невероятно кстати.       Совершив два-три заплыва и ощутив приятную усталость, Готтфрид, стоя там, где уже мог стоять, но так, что вода доходила почти до подбородка, поджидал, когда Юрген вернется с глубины. Но тот, едва поравнявшись с ним, коварно ухватил его за плечи и принялся топить. Готтфрид вывернулся и с криком: «Ах так! Ну ты у меня получишь!», – применил к неприятелю его же оружие. Они долго мутузили друг друга, вопя и хохоча, как мальчишки, а потом, утомившись нежно целовались в сгущающихся сумерках под тихий плеск волн, притираясь друг к другу, обвивая друг друга руками за шею. Была какая-то невероятная интимность в том, чтобы прижиматься скользя кожей по коже, сделавшейся под водой невероятно гладкой, будто шелковой.       – Идем на берег, – предложил Готтфрид, сбившись с дыхания, и посмотрел Юргену в глаза потемневшим взглядом.       – Ну, идем, – согласился тот, понимающе хмыкнув.              На берегу Готтфрид сразу поставил его на четвереньки и быстро, но от души отделал, технично доведя до жалких беспомощных всхлипываний. И уже потом, когда было совсем темно, и они лежали на пледе, обсыхая и собираясь с силами для возвращения, и когда Готтфрид потянулся к лежащему спиной к нему Юргену, тот вдруг отстранился:       – Погоди, – пробурчал он.       – Что такое? Я сделал тебе больно? – обеспокоенно спросил Готтфрид. – Слушай, но ты ведь сам всегда просишь пожестче, – тут же начал оправдываться он.       – Да нет, не в этом дело, – Юрген сел, потер лицо ладонями. – просто поговорить надо.       – Поговорить? Ну, говори, – настороженно согласился Готтфрид.       – Слушай, без обид, но я тут уже два месяца, а мы до сих пор не обсудили мою премию, – сказал Юрген, избегая готтфридова взгляда.       – Премию? – непонимающе заморгал Готтфрид. – Мне казалось, ты был доволен своим жалованием. Ну это, извини, не ко мне, к отцу.       – Вряд ли ты захочешь, чтобы я обсуждал это с твоим отцом, – склонив голову набок и со значением посмотрев Готтфриду в глаза, ответил Юрген.       – Таак… – мрачно протянул тот.       – Ты не пойми превратно. Ты парень из себя – просто картинка, и хрен у тебя, что надо, и пользоваться им ты научился, и мне тебя обслужить только в радость, но так дела не делаются. Ты весь такой чувствительный, так что я молчал, мало ли, в неудачный момент подкачу, ждал, когда сам про это заговоришь. Но я ж не могу ждать вечно, – будто оправдываясь, торопливо заговорил Юрген.       – Я… я думал, я тебе нравлюсь… – растерянно пробормотал Готтфрид, ощущая, как стремительно меркнет в нем вся его свежеобретенная радость.       – Нравиться-то ты мне нравишься, – заверил Юрген, – но забесплатно, знаешь ли, только кошки ебутся.       От этого бранного слова применительно к тому, что сам он, пусть и про себя, предпочитал называть любовью, Готтфрида даже покоробило.       – Сколько ты хочешь? – безжизненно спросил он, в то время, как сердце его стремительно обрастало коркой льда.       Юрген назвал сумму, составлявшую треть месячного содержания Готтфрида и, видя, что тот в ответ молчит, добавил:       – Вот я всегда за то, чтобы про деньги заранее, чтобы потом не было вот этого вот, – он явно был раздосадован, и разговор этот был ему исключительно неприятен. – Слушай, если это много для тебя, то мы на этом прекратим, но я хочу получить за то, что отработал. Можешь отдать частями, – смилостивился он. – Все равно, как скоро. Ты только заплати.       – Куда же я денусь, – горько усмехнулся Готтфрид. – В противном случае, ты ведь, полагаю, и шантажом не побрезгуешь?       – Ну зачем ты так? – обиделся Юрген. – я ж по-хорошему хотел разобраться.       – Получишь ты свои деньги, – холодно бросил Готтфрид. – Завтра же получишь.       Он поспешно натянул брюки, накинул на плечи рубашку и стал нервно застегивать пуговицы, не глядя больше на Юргена, весь сосредоточившись на том, как стремительно носятся на фоне темно-синего неба охотящиеся летучие мыши.